Между двумя отражениями

— Да? Твоё сердце здесь? — его голос стал низким, ядовитым. — А как же твой рот в моей ванной комнате, а? Ты тогда очень усердно работал, если я правильно помню. Или ты всем подряд делаешь такие… подарки на прощание? Уилл побледнел. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле. Он не заметил, как в дверном проёме, ведущем из коридора, возникла тень. Ричи заметил. И именно поэтому он продолжил, нарочито громко, отчеканивая каждое слово: — Ну что? Мастерство не пропьёшь, да? Или ты думал, я забуду, как ты… — Хватит. Голос прозвучал сзади Уилла, тихо, но с такой ледяной, сдерживаемой яростью, что по спине у обоих пробежали мурашки. Майк стоял в проёме. Он был босиком, в помятой футболке, его волосы торчали в разные стороны, но взгляд был абсолютно трезвым и острым, как лезвие. Он слышал. Слышал каждое слово. Он медленно вошёл на кухню, прошёл мимо окаменевшего Уилла и встал между ними, спиной к Ричи, лицом к Уиллу. Он не смотрел на Ричи, его взгляд был прикован к лицу Уилла, ища в нём правду, боль, что угодно. — Всё, что было до меня, — медленно, отчеканивая, проговорил Майк, всё ещё глядя на Уилла, — не имеет значения. Ты понял? Ничего. Но если после вчерашнего… — он сделал крошечную паузу, и в его глазах вспыхнула та самая, первобытная ревность, которую Уилл видел ночью. — Если после того, что было между НАМИ, у тебя ещё остались сомнения, кому ты принадлежишь… тогда у нас проблемы. Он, наконец, повернулся к Ричи. Его поза была расслабленной, но в ней чувствовалась готовность к драке. — А тебе, — сказал Майк уже спокойнее, но недружелюбно, — спасибо, что довёз его сюда. Но шоу окончено. И тебе пора готовиться к своему следующему выступлению. Без него. Ричи смотрел на них — на Майка, заслонявшего Уилла, на Уилла, который не спорил, а лишь смотрел на Майка с облегчением и какой-то новой, тихой преданностью. Он понял, что проиграл битву, которой даже не было. Он лишь кивнул, горько усмехнулся про себя и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл, оставив их на кухне в густом, тяжёлом молчании, которое теперь принадлежало только им двоим. Уилл опустился на кухонный стул, и его плечи затряслись. Давление всего — вчерашней ночи, признания Ричи, его колких слов — прорвалось наружу тихими, сдавленными рыданиями. — Я не хотел, Майк, — вырывалось у него сквозь слёзы. — Тогда… я был пьян, одинок, он был похож… он был похож на тебя, и в нём была такая же боль… и я просто… я запутался. Я запутался между вами, потому что вы… вы как две стороны одной монеты, и я не знал, за какой из них мне держаться… Майк не перебивал. Он подошёл, опустился на корточки перед ним, и его руки, тёплые и твёрдые, легли на его колени. — Слушай меня, — тихо, но настойчиво сказал Майк. — Его больше нет. Он уезжает. А ты — здесь. Со мной. И про то, что было, — он глубоко вздохнул, — я сказал, что не имеет значения. Но если ты будешь продолжать рвать себя на части из-за этого, то это начнёт иметь значение. И это будет больно. Мне. Нам. Он поднял руку и осторожно смахнул слезу с его щеки большим пальцем. — Так что хватит грустить, — его голос стал немного мягче, в нём появилась знакомая, почти детская нота упрямства. — У меня, вообще-то, сегодня день рождения. Прямо сейчас. Помнишь? Уилл всхлипнул и поднял на него заплаканные глаза. Сначала он лишь смотрел, не понимая, а потом его брови медленно поползли вверх, а на губах дрогнула неуверенная, мокрая от слёз улыбка. День рождения. Он совсем забыл, смотанный всеми этими событиями. — О Боже… правда, — прошептал он. И тут же, словно пружина, выскочил со стула. — Подарок! — бросил он на ходу и рванул вверх по лестнице, в комнату Нэнси, где оставил свёрнутую в тубус картину. Он влетел в комнату. Ричи сидел на краю кровати, уже собранный, с телефоном в руках. Он что-то быстро набирал, и его лицо в профиль было напряжённым и потерянным. Уилл замер на секунду, но Ричи не поднял на него взгляд. Он лишь тихо, словно прощаясь с призраком, проговорил в тишину комнаты, глядя на экран: — Ну что ж, Эдди… опять ты меня покинул. Уилл не разобрал слов, до него донеслось лишь бормотание. Он пробежал мимо, схватил тубус с полки и уже выскакивал обратно, когда на улице за сигналила машина. Когда Уилл вышел на крыльцо, Ричи уже садился в такси. Он не обернулся, не помахал. Машина тронулась и растворилась в утреннем свете, увозя с собой целый пласт этой странной, болезненной интерлюдии. Уилл стоял с тубусом в руках, глядя вслед, а потом обернулся. Майк стоял в дверном проёме, прислонившись к косяку, и смотрел на него. Не на уезжающую машину. На него. Уилл медленно подошёл и протянул ему свёрток. — С днём рождения, Майк. Майк взял тубус, развернул его и осторожно вытянул холст. На нём были они оба. Не с фотографии, а как видел художник — Уилл. Майк смеющийся, с тем самым, знакомым до боли огоньком в глазах, а рядом — он сам, Уилл, смотрящий на него с такой нежной, беззащитной преданностью, что смотреть на это было почти стыдно. Это был не просто рисунок. Это был акт исповеди и надежды. Майк долго молчал, разглядывая каждую линию. Потом поднял глаза. В них не было ни ревности, ни гнева. Была только тихая, глубокая нежность и что-то, очень похожее на успокоение. — Спасибо, — просто сказал он. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Вечеринка набрала обороты. Дом гудел от смеха, музыки и звона бокалов. Все старые друзья были здесь, и радость встречи была искренней, громкой, почти исцеляющей. Уилл, держась рядом с Майком, чувствовал, как льдины прошлого медленно тают в этом тепле. Но в тепле виски, которое Майк потягивал чаще, чем следовало, таилась иная, более тёмная температура. Майк становился тише, но его взгляд на Уилле становился тяжелее, пристальнее. Наконец, под предлогом показать что-то наверху, он за руку увёл Уилла от шумной гостиной. Благо, дом на окраине был просторен, и в его глубине нашлась пустая, прохладная комната, забытая гостями. Дверь закрылась, отсекая гул праздника. Тишина здесь была звенящей. Майк прислонился к ней спиной, загородив выход, и потянул Уилла к себе. Его дыхание пахло алкоголем и чем-то диким, первобытным. — Помнишь, что я говорил? — его губы почти коснулись уха Уилла, а голос был низким, хриплым от выпитого. — прошлой ночью. Его руки скользнули под футболку Уилла, ладони были горячими и властными. — Если узнаю, что между вами было что-то… что-то большее, — он отчётливо выговорил каждое слово, впиваясь в него взглядом, — будет хуже. Настолько хуже, что ты будешь молиться. Он не ждал ответа. Его поцелуй был грубым, требовательным, лишённым той страсти, что была ночью. В нём было наказание. И обещание. — Я оттрахаю тебя, как последнюю сучку, — прошептал он, отрываясь, и в его глазах горела смесь ревности, алкогольной отчаянности и абсолютной, не терпящей возражений уверенности. — Чтобы ты навсегда запомнил, чьи ты руки на тебе чувствуешь. Чей голос ты слышишь. Чей. И он сдержал слово. Это не было похоже на вчерашнюю яростную, но взаимную страсть. Это было жёстко, односторонне, почти жестоко в своей демонстративной властности. Майк словно метил территорию, стирая любое возможное воспоминание о другом, оставляя на теле и в сознании Уилла только себя — свою силу, свою боль, своё неистовое, нездоровое право на него. Уилл принимал это, стискивая зубы, то зажмуриваясь, то встречаясь с его взглядом, в котором читался немой вопрос: «Понял?». И он понимал. Это было не про любовь в её светлом понимании. Это было про обладание, про боль, про болезненное слияние двух половин, которые слишком долго были разорваны, чтобы теперь соединиться иначе, как через эту грубую, всепоглощающую силу. Майк не просто прижал его к стене. Он развернул его лицом к прохладным обоям, одной рукой прижал запястья к поверхности над головой, а другой резко стянул с него джинсы и трусы. Воздух коснулся обнажённой кожи, и Уилл вздрогнул. — Ни с кем, — сквозь зубы прошипел Майк у него за спиной, и его голос, грубый и влажный от выпивки, лился прямо в ухо. — Только моё. Это моё тело, мои стоны. Понял, художник? Его пальцы…Быстро, почти болезненно, вошли,готовя его. Уилл вскрикнул от неожиданности, уткнувшись лбом в обои. — Тише, — приказал Майк, но в его голосе не было злобы, а лишь тёмное, захлёстывающее возбуждение. — Хочешь, чтобы все услышали, как тебя имеют? Как мой хороший мальчик принимает меня? Фраза «хороший мальчик», сказанная таким тоном, ударила Уилла сильнее любого прикосновения. По спине пробежала судорога сладострастия. Затем было проникновение. Медленное, неумолимое, заполняющее до краёв. Майк не торопился, наслаждаясь каждым сантиметром, каждым сдавленным всхлипом Уилла. — Боже, как ты принимаешь, — его голос сорвался на хриплый шёпот, полный животного восхищения. — Как будто создан для этого. Для меня. Туго, горячо… идеально. Он начал двигаться, задавая жёсткий, неторопливый ритм. Каждый толчок вгонял Уилла в стену. Рука Майка отпустила его запястья и скользнула вниз, к его животу, к его возбуждённому члену. — Смотри, какой ты у меня податливый, — Майк прижался губами к его шее, говоря прямо в кожу. — Вся твоя красивая, творческая плоть дрожит и течёт для меня. Только для меня. Его пальцы обхватили член Уилла, двигаясь в такт своим яростным толчкам. Двойная стимуляция, смешанная с потоком грязных, унизительных, но до безумия возбуждающих слов, сводила Уилла с ума. — Да, стони, — поощрял его Майк, ускоряясь. Его дыхание стало прерывистым. — Пусть все слышат, какой ты у меня шлюшка. Моя персональная, любимая шлюшка.  — Майк… — вырвалось у Уилла, полное мольбы и полного подчинения. Он вогнал в него последний, самый глубокий толчок, издав низкий, сдавленный рык, и кончил, впиваясь зубами в его плечо. Его рука на члене Уилла сжалась в последнем, решительном движении, и Уилл, сражённый болью, наслаждением и этой животной демонстрацией власти, тут же последовал за ним, издав тихий, разбитый стон, оставляя следы на стене и на собственных ногах. Они замерли так, дыша в унисон. Потом Майк медленно высвободился, но не отпустил, прижав к себе спиной к своей груди. Его губы коснулись его уха, и теперь голос стал тише, но не менее тёмным. — Запомни этот вкус. Этот беспорядок. Мою сперму в тебе. Больше ничью.Никогда. После этого ярость и напряжение в Майке, казалось, испарились вместе с выпивкой и этой грубой, катарсической близостью. Он стал мягче, почти нежным. Они молча умылись, не глядя друг другу в глаза, и вернулись в комнату Майка, уже не обращая внимания на продолжающийся внизу гул вечеринки. Майк лёг первым и потянул Уилла к себе, уже не как собственник, а как уставший человек, ищущий утешения. Уилл пристроился на его груди, слушая, как учащённое сердцебиение постепенно замедляется до спокойного, ровного ритма. Майк уснул быстро, его дыхание стало глубоким и ровным. Уилл, пригревшись в его объятиях, сам уже почти проваливался в долгожданную, тёплую пустоту сна, когда экран его телефна, лежавшего на тумбочке, вспыхнул тихим синим светом. Уведомление. Местные новости. Он машинально потянулся к нему, чтобы убрать раздражающий свет. «Смертельное ДТП на выезде из города: такси и легковой автомобиль. Двое погибших». Он почти закрыл новость, но глаз зацепился за превью фотографии. Размытый кадр с места происшествия, сделанный, видимо, кем-то из первых на месте. Искореженный жёлтый кузов такси, врезавшийся в отбойник. И… рядом, чуть в стороне, тело, накрытое частично плёнкой, но не полностью. Кудрявые чёрные волосы, знакомый крой тёмной куртки. И лужа. Тёмная, почти чёрная в свете фар, растекающаяся по асфальту. Уилл замер. Дыхание перехватило. Он увеличил изображение дрожащим пальцем. Ричи. Лицо было бледным, безжизненным, но узнаваемым. Его очков нигде не было видно. Рядом, в другой груде металла, виднелся конец смятой легковушки. В голове не было ужаса. Не было даже жалости. Была лишь странная, леденящая пустота. И мысль, тихая и чёткая, пронеслась в этой пустоте, как холодный ветер: Ну что ж. Теперь они воссоединились. Он и его Эдди. Он выключил экран, положил телефон обратно и зарылся лицом в грудь спящего Майка, в его тёплый, живой запах. Снаружи доносился смутный гул веселья, а в комнате царила тишина, нарушаемая лишь дыханием Майка. Уилл закрыл глаза, стараясь поймать ускользающий сон, но перед внутренним взором ещё долго стояло то самое изображение — искажённый металл и тёмная лужа на холодном асфальте, где закончилась одна боль и, возможно, началось долгожданное для какого-то покоя.