Их сказка

Курильщик Чёрный появился только на третьей выставке. На которую я почти решил не идти, притворившись, что заболел — так я устал от назойливых репортёров на открытии первых двух выставок. Но у отца в этот день были планы, а доверить открытие моей выставки сотруднику галереи я не мог. Я не сразу понял, что он пришёл, потому что не ждал его. Он, конечно, звонил иногда, всё собирался встретиться, но дела в общине не отпускали. Вожаком Чёрный быть не перестал, хоть и сменил стены Шестой на общину, а ошейник главного пса — на рабочие перчатки. Там, где большую часть дня занимала физическая работа, он со своей грубой мужской силой был нарасхват. Поэтому я и удивился, когда репортёры, лезущие микрофонами и объективами чуть ли не мне в лицо, отодвинулись на несколько шагов. Удивился и оглянулся по сторонам. Чёрный стоял в паре шагов от меня — такой суровый и внушительный в своём чёрном пальто и тёмных очках, что, не узнай я его, сам бы откатился в сторону. Но это был Чёрный. Его отросшие светлые волосы мягкими кудрями падали ему на лоб — это было очень непривычно после его коротких причёсок. Я даже не знал, что его волосы вьются. Но эта внезапная мягкость с лихвой перекрывалась сжатыми в узкую полоску губами и широкими скулами. Руки Чёрный держал сцепленными за спиной, а ноги расставил, как заправский телохранитель в фильмах про мафию. Это сравнение заставило уголок губы дрогнуть, но я быстро взял себя в руки. Работа есть работа. Всё время, пока я давал интервью — что давалось мне не в пример легче по сравнению с предыдущими выставками благодаря ауре Чёрного, держащей репортёров на расстоянии, — я думал о том, что любил бы открытие выставок гораздо больше, будь за моей спиной Чёрный. Когда с интервью было покончено и мне осталось только принимать поздравления с успешным открытием, восторженные комментарии, а также выслушивать предложения о покупке картин, я пожалел, что отец не смог прийти. Я не любил оценивать свои картины, не любил их продавать и не любил, когда с этим подходили в первые дни выставки. Мне нужен был менеджер, но все, кто приходили на собеседование, смотрели на меня и на мои ноги с такой отвратительной смесью сожаления и отвращения, что я не взял ни одного даже на стажировку. Поэтому оставалось только терпеть и по несколько дней не вылезать из кровати. Такова была моя плата за возможность показывать миру свои картины и не сидеть на шее у отца. Поговорив со всеми желающими, я обнаружил, что Чёрного уже давно нет рядом. Может, он ушёл в зал поспокойнее, а может, ушёл с выставки. Мне так и не удалось сказать ему хоть слово, но, зная о занятости общины, предполагал скорее второе. Всё же я решил проверить остальные залы, прежде чем уехать домой. Чёрный стоял перед моей картиной. Очки он снял и сжимал их руками в перчатках, всё так же сведённых за спиной. Он ни на что не обращал внимания — ни на других посетителей, ни на другие картины. Картина, перед которой он стоял, была одной из моих любимых. Мне предлагали за неё огромные суммы, но я так и не смог расстаться с ней — слишком важна она была для моего прошлого, для моего внутреннего Курильщика. Я не хотел выставлять её в этот раз — хотелось оставить её дома и перестать объяснять людям, что же хотел сказать этой картиной. Композиция была очень простой, а стиль близок к реализму в отличие от большинства моих картин. На ней был Могильник — таким, как я его ощущал, как я себя чувствовал в нём: вязкое, серое, липкое ощущение страха, ощущение неопределённости и недосказанности. Бесцветное серое одеяло, плитка пола и моя рука. Так я и видел всё это — серым и обесцвеченным, пока лежал и думал, что же такое нашли Пауки в моих анализах. И посреди всей этой серости, как яркий солнечный свет, была белая тарелка с голубой каемкой, полная нарезанных ярких, красных и таких сочных помидоров. Она и рука Чёрного, протягивающего мне эту тарелку. Рука тоже была цветная — я прорисовывал её очень тщательно. Она была такой, каким был сам Чёрный — весь он был в этой руке: живой, сильный, спокойный, уверенный и здоровый. Удивительно целый там, где так много людей, собранных из кусочков. Эта рука была прямо напротив моей. А между ними — тарелка с помидорами. То, что и меня сделало бы живым и здоровым. Так мне казалось в тот момент, так я это и запечатлил, достав из памяти и перенеся на холст. Чёрный был красив. Его тело стало ещё сильнее — больше жилистым, чем накачанным. Свежий воздух общины пошёл на пользу и коже. На его фоне я выглядел заморышем, только выбравшимся из больничной койки. Порадовавшись тому, что всегда беру с собой на открытие камеру, я сделал снимок Чёрного. Звук затвора отвлёк его от картины, и на второй фотографии он глядел уже прямо в объектив. Глаза затуманены, брови чуть сдвинуты. Мыслями Чёрный был где-то очень далеко. Чёрный Я давно хотел попасть к Курильщику на выставку. Не то чтобы меня очень волновало искусство — я никогда не понимал, что там можно высматривать, часами стоя перед картинами. Но Курильщик был именно таким — я это понял, когда он встретил быка Леопарда. Думаю, если бы он не боялся, что я разозлюсь, просидел бы перед ним несколько часов. И в благодарность за то, что он встал на мою сторону в один из самых непростых периодов моей жизни, я чувствовал, что должен был посетить его выставку. Сначала мы обустраивались в общине, привыкли всё делать сами. Оказалось, что жизнь в Наружности имеет много неприятной и ужасно скучной рутины. Мы учились сами готовить, стирать, убирать за собой. Если бы не Старик и приобщившиеся — Рыжий и его Крысы превратили бы наш дом даже не в крысятник, а в свинарник. Чтобы наладить быт, потребовался не один месяц. А когда мы только выдохнули и привыкли к своим обязанностям, Лэри со Спицей уехали и стали жить отдельно. Хоть это и была инициатива Старика — он хотел, чтобы молодые насладились семейным счастьем, поэтому и пристроил Лэри в автомастерскую, — но и ему стало трудно после того, как Спица уехала. Пришлось привыкать снова. Легче стало, когда Рыжий женился, поразив всех нас. Но, как ни странно, жена его оказалась отличной девушкой. С её лёгкой руки в общине всё стало приходить в порядок. В это время я пропустил уже вторую выставку Курильщика, хоть и обещал прийти. Даже звонить не хотелось и объясняться, так что я просто отправил письмо с извинениями. А потом умер Старик. И я сразу почувствовал, что мне не рады. Не рады, наверное, были уже долгое время, но когда я сцепился с Рыжим из-за того, что он решил устроить сбор денег, то понял, что снова остался в стороне — теперь и в общине. Поэтому я решил наконец отделиться от Дома, от стаи, от общины и переехать. Собрал вещи и переехал в город. Немного денег у меня с собой было, поэтому я снял комнату и занялся поиском работы. Просматривая вакансии в газетах, я и наткнулся на объявление об открытии выставки Курильщика. Вспомнил о своих обещаниях, данных прежде всего самому себе, и решил сходить. Я почему-то думал, что людей будет гораздо меньше — не думал, что картины Курильщика так популярны. Потолкавшись у входа, я увидел его и решил подойти, чтобы не потерять из виду. Как же к нему лезли репортёры! Я бы давно уже психанул и вмазал кому-нибудь, а он — ничего, сидел, отвечал, прикрыв глаза. Всё-таки я не выдержал, когда один из репортёров чуть не уронил микрофон ему на голову, и отодвинул его аппаратуру рукой. Видимо, выглядело это не очень дружелюбно, потому что репортёры все как один отошли на приличное расстояние. Я тоже отошёл, чтобы не устраивать сцен. Курильщик заозирался и бросил на меня взгляд. Я сначала подумал, что не узнал. Но потом узнавание промелькнуло в глазах , и он повернулся обратно к репортёрам. Я думал, поговорю с ним после интервью, но к нему стали подходить люди и рассыпаться в комплиментах и восхищениях. Я сразу почувствовал себя лишним. В своей лучшей одежде я выглядел намного хуже остальных, а про картины не знал, что и сказать. Поэтому решил хотя бы посмотреть, о чём все говорят, и пошёл по залам. Это была странная выставка. Круги, квадраты, зигзаги и прочие фигуры. Я ходил по залам, пока боковым зрением не уловил красное пятно. Оно меня зацепило, и я подошёл к картине. Это был мой салат из помидоров. Моя рука и мои вены на руке. Мои пальцы, держащие тарелку, и мои ногти на пальцах — даже шрамы на пальцах были моими. А вокруг был Могильник. Одеяла Могильника, пол Могильника и Курильщик — такой, какой он был в Могильнике. На самом деле от Курильщика на картине была только рука. Но эта рука напомнила мне всего его — испуганного, огромными глазами смотрящего на меня, когда я не смог узнать у Пауков, почему его там держат. Никогда я не боялся Могильника. Никогда не был его пациентом и не понимал, чего все так трясутся, пока туда не попал Курильщик. Он так переживал, что я не был уверен, доживёт ли он до выпуска. И помидоры эти я принёс, чтобы напомнить ему, что на улице лето, что скоро выпуск, что впереди вся жизнь. Про автобус я решил ему не говорить. Он не хотел скрываться от своего отца — это я понял из разговоров. А пугать его своим решением я не хотел. Очень уж он за всё переживал. Картина мне понравилась, хоть Курильщик на ней и был серым и болезненным. Было такое чувство, что, как только он возьмёт и съест мой салат из помидоров, краска перейдёт и на него — он поправится, а может, и вовсе встанет на ноги и выйдет из Могильника сам. Такие это были помидоры. Из мыслей меня вырвал щелчок затвора. Я оглянулся и услышал ещё один щелчок камеры, которую Курильщик держал в руках. Выглядел он ужасно. Как будто вообще не появлялся на воздухе. Он даже когда приехал от Фазанов лучше выглядел. Это было странно и неприятно наблюдать. Курильщик Я убирал камеру в карман коляски, когда он подошёл ко мне и подал руку для рукопожатия, сняв при этом одну из перчаток. Сразу стало понятно, зачем он эти перчатки надел, когда на улице совсем не холодно. Рука Чёрного была в мозолях. Пожимая её, я ощутил каждую из них — они были сухими и твёрдыми. Жизнь в общине и работа на свежем воздухе имела свои минусы. Обменявшись с Чёрным приветствиями, я подъехал к картине с салатом из помидоров. Чёрный встал рядом. — Знаешь, Курильщик, в этом салате должен был быть ещё и огурец, но его съел Москит прямо перед тем, как я его добавил в салат. Я его даже нарезать успел, но отвлёкся, а когда вернулся — огурца уже не было. Пришлось нести одни помидоры. Я тогда так злился, а сейчас смотрю и думаю: «Хорошо, что Москит огурец съел — с огурцом не так бы смотрелось». Узнал, значит, свой салат. — Этот салат не дал мне увязнуть в Могильнике, как в болоте. Спасибо, Чёрный. Мои губы сами собой растянулись в улыбке, и я подумал, что и Чёрному весело. Но, взглянув на него, увидел, что он, напротив, нахмурился ещё сильнее. — Ты не обижайся, Курильщик, — отвёл он взгляд от картины и устало посмотрел на меня, — но выглядишь ты, как будто до сих пор в Могильнике лежишь. Что с тобой случилось? Никогда тебя таким не видел. Я не думал, что я выгляжу настолько плохо. Дело, скорее, в том, что Чёрный привык видеть пышущих здоровьем людей — начиная с собственного отражения в зеркале. Я пожал плечами. — Такая уж у меня жизнь. Не хочешь пообедать? Недалеко есть кафе, я хотел заехать туда перед тем, как отправиться домой. Чёрный согласился и пошёл рядом со мной к выходу. Придержал дверь и без слов помог спуститься по пандусу — я не возражал. Привычки жизни рядом с колясниками. Не знал, что я стал болтуном. Но в первые полчаса, пока мы ждали, когда принесут обед, я рассказал Чёрному всё: и то, как давно я никуда не выбирался вот так поесть; и как мне надоели открытия и жалостливые взгляды; и как мне стыдно, что отцу приходится приходить и помогать мне, потому что я никак не могу найти менеджера. А Чёрный рассказал, что ушёл из общины и собирается уехать из города. В моей голове начал складываться пазл. Ненавязчивыми вопросами я узнал, что Чёрный потратил почти все свои сбережения на съём комнаты, и сказал ему прямо: для переезда нужна гораздо большая сумма, чем есть у него. Чёрный потемнел лицом и сжал в руках салфетку. — Поэтому, — сказал я, — ты мог бы помочь мне. Денег у меня более чем достаточно, комната свободная есть, и платить за неё не надо. Я думал, что Чёрный сейчас просто встанет и уйдёт. Но, видимо, Наружность изменила его сильнее, чем я думал, потому что он остался сидеть на месте, хмурился, крутил в руках салфетку, но наконец спросил: — Что взамен? Мой ответ был прост: — Найди мне менеджера. Пока Чёрный думал над предложением, я рассказал подробнее: Нет, мне не нужна никакая помощь по дому — он может сидеть у себя в комнате и составлять план переезда. Нет, я не буду его отвлекать — в основном я занят своими картинами и сижу только в мастерской. Нет, мой отец не будет против. Мой отец предпочитает проводить время, притворяясь, что его сын — Сфинкс, а не я. На этой части моего монолога светлые брови Чёрного поползли вверх, но, видимо, что-то в тоне, которым я это сказал, или в моём лице остановило его от расспросов. И он правильно сделал, что промолчал — на эту тему говорить я не люблю. В итоге мы договорились о трёх испытательных месяцах. Я отправился на такси домой, а Чёрный — в свою комнату, чтобы поговорить с хозяином и забрать вещи. Встретиться мы должны были вечером. Адрес и номер телефона у Чёрного были, поэтому я нисколько не волновался насчёт того, что он заблудится. Волноваться я начал дома. Когда заехал в квартиру и попытался взглянуть на неё глазами Чёрного, который даже в Четвёртой умудрялся поддерживать идеальную чистоту и порядок на своей кровати. И хоть моя квартира была в несколько раз больше Четвёртой, выглядела она как её продолжение. Вещи, краски, мусор, упаковки занимали довольно большую часть пространства. Я смог купить эту квартиру и съехать от отца только в этом году, когда картины начали хорошо продаваться, но, честно говоря, будь у меня хороший менеджер, я бы купил её раньше. Она красивая, но какая-то пустая. Я не чувствую в ней себя дома, не чувствую себя в ней даже так, как чувствовал на своём кусочке общей кровати в Четвёртой. Пару часов я ездил по квартире и прибирался, насколько это возможно. Потом заехал в одну из пустых комнат, которая служила складом художественных материалов, и с трудом вывез оттуда несколько коробок, которые потом перевёз в свою комнату. Про себя улыбнулся, думая о том, как Чёрному повезло, что сразу после покупки отец заказал мебель во все комнаты. Вид из окна этой комнаты был такой же, как и из моей, поэтому рядом с ним я долго не задерживался и решил вздремнуть после этого утомительного дня. Чёрный Не знаю, почему я вообще рассказал про то, что ушёл из общины. Может, потому что больше мне было рассказывать это некому. Впервые за всю мою сознательную жизнь я остался один. Это было одновременно странно и удивительно. Когда привык, что рядом постоянно кто-то говорит и что-то делает, очень странно приходить в пустую комнату. Засыпать и просыпаться в одиночестве. Делать что угодно и когда угодно. Но очень быстро я стал уставать от этого. Одиночество и апатия обволакивали меня. Может, поэтому я и согласился на это дурацкое предложение с поиском менеджера, когда понятия не имел, чем вообще этот менеджер должен заниматься. После того как я понаблюдал, как таксист грузит Курильщика в салон, будто тот фарфоровый, настроение снова испортилось. Я привык к тому, что в Доме никто ни с кем не нянчился, и эта сердобольность наружных людей здорово раздражала. В свою комнату я пошёл пешком. Дошёл быстро, а собрался ещё быстрее. Вещей у меня почти не было — всё уместилось в две спортивные сумки. Дольше я ждал хозяина комнаты, которому было абсолютно всё равно, что я съезжаю на две недели раньше. До дома Курильщика я ехал на автобусе. Сидел на заднем сиденье и смотрел на наружных людей. Стал ли я одним из них? Чувствуют ли они, что я свой, или я так и остался чужаком? Я не знал. Я представил, что уже переехал и что это совсем другой город. Смог бы я влиться в их общество, если бы они никогда не узнали, что я не один из них? Из-за этих мыслей я пропустил свою остановку. В автобусах, так близко к ним, к наружным людям, я всегда слишком сильно погружался в свои мысли. Поэтому мне пришлось пешком возвращаться на нужную остановку. Это было правильно — свежий воздух разогнал тяжёлые мысли, и я снова стал замечать окружающее. Я зашёл в продуктовый магазин и взял немного еды. Я не собирался забирать у Курильщика его еду. Дом Курильщика меня удивил. Конечно, я видел такие в фильмах, но в жизни он оказался ещё внушительнее. Я прошёл во двор (Курильщик снял мне один из ключей со своей связки в кафе) и поднялся на просторном лифте на четвёртый этаж. Забавно, что и здесь Курильщик выбрал четвёрку. Когда я позвонил, и Курильщик открыл дверь, я просто растерялся. Таких больших квартир я ещё не видел. Комнаты Дома, один на всех дом общины, маленькая комнатушка, которую я снимал — всё это не шло ни в какое сравнение с этим пространством. Высокие потолки, окна во всю стену. Я даже Курильщика заметил не сразу — такой значительной была его квартира. Курильщик был какой-то помятый и взъерошенный — судя по всему, он спал до моего прихода. — Привет, Чёрный, закрывай дверь и иди за мной — покажу комнату. Я разулся и снял верхнюю одежду. К счастью, комната, которую выделил мне Курильщик, была не такой огромной, как его гостиная — думаю, так называлось то пространство, через которое я шёл за его коляской. Поставив сумки на пол, я оглянулся на Курильщика. Выглядел я, должно быть, очень неловко. — Ладно, давай сразу обозначим границы, — Курильщик сложил руки на груди. — Делай всё, что угодно. Бери всё, что хочешь, кроме мастерской — она в конце коридора. Там можешь тоже делать что угодно, но не переставляй, пожалуйста, вещи — иначе я ничего не найду. Раз в неделю сюда приходят убираться. Мне обычно нравится уезжать на улицу в это время. Ты можешь оставаться, если хочешь. Ключи от квартиры у тебя на столе, — он кивнул на стол. — Устраивайся, а я пойду спать — у меня голова болит после выставки. Курильщик явно ожидал чего-то от меня, поэтому я кивнул и сказал: — Хорошо, спасибо. Курильщик улыбнулся уголком рта и выехал из комнаты, прикрыв за собой дверь. Я опустился на кровать и оглянулся вокруг. Уже почти стемнело. Свет был только от напольного торшера. Было невероятно уютно, мне сразу захотелось спать, но надо было разложить продукты и вещи, переодеться и умыться. В комнате, кроме входной, было две двери — одна вела в ванную, другая — в гардероб. Впервые в жизни я был в таких роскошных условиях. Ощущал я себя очень странно. На кухне всё оказалось очень низким. Понятное дело, что Курильщику так было удобнее, но мне пришлось на корточках раскладывать еду в холодильник. К счастью, комната, ванная и гардероб предназначались для ходячего — они были обычными, но от этого не менее красивыми. Я честно собирался только почистить зубы и лечь спать, но когда увидел глубокую ванну, не смог отговорить себя. Пока она набиралась, я долго рассматривал себя в зеркале. Давно у меня не было времени на такое бесполезное занятие. Вокруг глаз и между бровями уже появились морщинки. К волосам я уже долгое время не прикасался, и они отросли. Я и забыл, что они вьются. Вспомнилось детство. А с детством вместе всегда вспоминается Лось. Что бы он сейчас сказал обо мне? Узнал бы, если бы встретил на улице? Это были опасные мысли, поэтому я встряхнулся, отжался несколько раз прямо на кафельном полу ванной и залез в горячую воду. Это было прекрасно. Сидеть в ванне и знать, что никто не зайдёт, никто не станет стучать в дверь — и вообще, я мог провести в ней хоть всю ночь. Согнув колени, я опустился под воду с головой. Уши сразу же наполнились водой, и весь мир исчез. Я мог бы пролежать так несколько часов, выныривая подышать и опускаясь обратно, если бы не боялся уснуть прямо в воде. Пришлось заставлять себя вылезать и чистить зубы. Одеваться я не стал — залез в кровать прямо так. Ещё одна непозволительная раньше роскошь. Я вообще-то не очень люблю спать в одежде, но когда делишь комнату с другими, выбирать не приходится. Проснулся я как по расписанию — в шесть утра. Открыл глаза и не понял, где я и почему голый. Осознание пришло за несколько секунд. Прислушавшись к тишине квартиры, я понял, что Курильщик ещё спит или уже ушёл — всё же я склонялся к первому. Курильщик С утра у меня была просто чугунная голова. Это было неприятно, но привычно после выставок. Непривычным был запах. Запах домашней еды — яиц, хлеба. Я давно не чувствовал этого запаха в своей квартире. Чёрный. Вот и первые изменения. Одевался я медленно — не хотелось лишний раз трясти головой. Выезжал из комнаты тоже медленно, наслаждаясь утренним солнцем, запахом, ощущением чистоты. Не зря я вчера прибирался. Чёрный уже сидел за столом и читал книгу. Перед ним стояли тосты, яичница и крепкий чай. Подняв на меня взгляд, Чёрный встал и молча поставил напротив себя ещё одну порцию яиц и тостов. Отложил книгу и придвинул тарелку к себе. Ели мы молча. Прошло уже несколько лет с тех пор, как мы вместе ели в столовой, в комнате или Кофейнике, но тишина была той самой — привычной и размеренной. Мне и тогда так казалось, и сейчас я снова это почувствовал: рядом с Чёрным невозможно ни волноваться, ни спешить. Его спокойная аура заполняла собой всё пространство. Эпилог Курильщик Три месяца незаметно превратились в три года. Менеджера мы так и не нашли, а Чёрный так хорошо стал понимать, что требуется от менеджера и как это делать, что стал самым идеальным менеджером, которого только можно представить. Честно говоря, на что-то такое я и надеялся, когда договаривался с ним в кафе. Он прочитал все книги из моей библиотеки. Познакомился с моим физиотерапевтом и нашёл тренера в бассейне, который взялся учить меня плавать. Мы даже ездили в отпуск — в одну из самых слякотных зим. Я впервые плавал в море, хоть и с поддержкой для ног. В один из осенних вечеров, когда мы возвращались с привычной прогулки после ужина, Чёрный вдруг прислушался к чему-то и двинулся в сторону мусорки. Там, под мусорным баком, шевелился пакет. Аккуратно развернув его, Чёрный достал щенка. Это был маленький дрожащий комок. Чёрный засунул его в глубину своей куртки и бросился домой со всех ног, толкая коляску со мной перед собой. Дома, когда он вымыл щенка, оказалось, что это бультерьер — девочка, совсем белая, только одно ушко у неё было чёрное. Мы долго сидели рядом на диване в гостиной и смотрели на неё, пока она ела, а потом устраивалась спать в пледе. — Ни за что бы не поверил, — сказал Чёрный. И я его понял.