Вот здесь

Очевидно, у внерабочего Виктора всё плохо — или ещё хуже. Разделение — его способ побега. Вероятно, чтобы не выйти в окно. Причины могут быть разные. Причин может быть много. Или — одна. Эта, например. Судя по шраму вдоль позвоночника, инвалидность не врождённая. Здесь она не мешает работать. И ничего другого Виктор не знает. Как передвигаться без трости. Как не хромать. Как не ощущать в каждом шаге возможность падения. Словно есть какой-то лимит — словно в ногах у него счётчики, которые тикают в сторону нуля. Когда Виктор очнулся здесь впервые, в той комнате, за столом, где из динамика с ним заговорили, он мгновенно почувствовал это. Хрупкость — призрачность нижней части тела. Как если бы ноги не существовали вовсе, а были воспоминанием. Внерабочий Виктор не справился с таким исчезанием — и вот. Возможно, он видел это даже гуманным. Вторым шансом? Если там, снаружи, из-за инвалидности лишился работы, которая нравилась. Что это могло быть? Вряд ли служба в госучреждении. Сидеть восемь часов подряд и печатать на клавиатуре — как раз подходит для его новообретённой ущербности. Тут Виктор ставит под ноги стул, чтобы не уставали. То есть — чтобы усталость совсем их не растворила в пространстве. Внерабочий Виктор, наверное, вёл подвижный образ жизни. Точно не спортивная карьера, но бег по утрам мог присутствовать. Участие в марафонах: благотворительных или праздничных. Он не курил и не злоупотреблял алкоголем — в целом за здоровьем следил. И, может, работа у него тоже была разъездная. Или требовала долгого стояния на ногах и энергичности. Хирург? Повар? Хореограф? Но от шага — самого крепкого, который бы прекратил всю его невыносимость бытия, что-то всё-таки удерживает. Где-то он решил оставить себя, сбросив этого Виктора в бездонность лифта. Отказав ему во всём — кроме цифр на мониторе компьютера. И кромешного отсутствия смысла. В отделе работают ещё трое. Вайолет, Мэл и Силко. Вайолет с первого дня пытается агрессивно их всех освободить, и её время от времени уводит куда-то менеджер Маркус. Мэл, скорее, заодно с Вайолет, но интерес у неё больше исследовательский. У Силко нет левого глаза и навыка нравиться людям, но отчего-то он начальник отдела. Ну а Виктор — хочет встретиться с собой внерабочим и сперва посмотреть в глаза. Потом накостылять. И, возможно, после уже выслушать его версию событий. Подробную и правдивую, в отличие от той бездарной видеозаписи. Первый вопрос, который задаёт Грейсон, пригласив в свой кабинет: сколько Виктор здесь работает. Очевидный ответ — вечность. Нигде за пределами этого места Виктор не бывал. Ну, допустим, восемь месяцев. Достаточный ли это срок, чтобы вздёрнуться от однообразия? Правда, внерабочий Виктор, судя по всему, страдает бессонницей — так что особо не разгуляешься. Сил едва хватает фокусироваться на дурацких цифрах. Грейсон поэтому его пригласила: пожурить за халатность? Пожалуйста, сколько угодно. Только она немножко Викторами ошиблась. Но — ошибся Виктор. Пока он идёт следом за ассистенткой, кое-как поспевая, потому что и призрачность от ног отвалилась, ему становится понятно. Не всё, не многое, но некоторая причина. Почему внерабочий Виктор выбрал разделение, а не самоубийство. Зачем — для кого — он себя оставил и продолжает оставлять. А Грейсон, наоборот, похвалила Виктора за какую-то вдруг усердную работу. Сказала, что за такую отдачу полагается бонус. Восемнадцать минут. В специальной комнате. Наедине. С мужем Виктора. Который тут же вскакивает из кресла навстречу, когда Виктор делает шаг за порог. — Виктор, — говорит он тише, чем предполагает его внешность и порыв подойти. Он выше Виктора минимум на голову. Сильно шире в плечах, вообще — мощнее. Смуглый, с чёрными коротко стриженными волосами и чёрной бородой. — Я вас не знаю, — отвечает Виктор и становится чуть боком, загораживаясь тростью. — Извини. — Голос у него становится совсем бледный. А взгляд несчастный. — Конечно, да. Я не хотел напугать тебя. Если в «Люмоне» в принципе предусмотрены встречи с родственниками — разве не требуется какая-то элементарная подготовка? Для обеих сторон. Могли бы хоть показать Виктору фотографию... этого человека. — Как вас зовут? — спрашивает Виктор. Грейсон сказала вроде, и ассистентка повторила имя, перед тем как открыть дверь, но не запомнилось. — Джейс. А они точно женаты? На левом безымянном пальце у Виктора нет ободка от кольца. — Присядем? — Джейс отходит обратно к креслу и Виктору указывает на соседнее. Оба кресла приятного горчичного цвета и выглядят мягкими. Да и вся комната — очень отличается от прочих интерьеров, которые Виктор наблюдал восемь месяцев. Столик вон неожиданно деревянный и круглый. В вазе фрукты, рядом две чашки, очевидно, с кофе. А стены синие, шершавые, с некоторым намёком на дизайнерский вкус. Виктор садится, опёршись о трость, и ставит её между колен. И Джейс садится, улыбается слегка, кивает на чашку. Кофе ещё горячий, клубится пар. И это неплохой способ, наверное, смягчить неловкость. Занять руки и взгляд чем-то посторонним, нейтральным. Понятно, почему Виктору не по себе. Он впервые видит Джейса. Для него это однозначно чужой человек. И информация о том, что они женаты, живут вместе, у них общий быт — ничуть не утешает. Кто угодно мог быть в этой комнате — и назваться кем угодно. Но и Джейсу будто тоже неуютно. Он не просто смотрит на Виктора, а приглядывается. И теребит пальцами браслет на левой руке. Возможно, подарок Виктора на годовщину. — Сколько лет мы... вместе? — спрашивает Виктор. — И почему я не ношу кольцо? «Мы в разводе? Кто ты вообще такой?» — Семь лет, — отвечает Джейс без заминки и без явной тревоги. — Ты снял его год назад. Снял — и, вероятно, съехал. А вскоре решил пуститься совсем во все тяжкие. Виктор сдвигает трость вперёд и спрашивает чуть с улыбкой: — Что случилось? Мы перестали выносить друг друга после этого? — Он постукивает пальцами по ручке трости. — А потом я перестал выносить и самого себя? У Джейса такие глаза. Будто Виктор сообщил ему о катастрофе. Неужели он угадал? Или, напротив, — ещё нет, и Джейса пугает неизбежность. Ну и зачем тогда было приходить? Не рассчитывал ведь он, что они всерьёз будут пить кофе и болтать о книгах, о звёздах, может, об автомобилях, которых Виктор не видел вживую. Знакомиться заново? — Ненавидишь себя? — спрашивает Джейс. — Внерабочего. — За этим ты пришёл? Он прислал тебя? Джейс выпускает из пальцев браслет и берёт со стола чашку с кофе. Стремительно, небрежно. И отвечает шёпотом: — Он не знает. В горле у Виктора становится остро — и туго для вдоха. Прозвучало будто о ком-то третьем — по-настоящему другом человеке. В собственных мыслях, в разговорах с Вайолет и Мэл о них внерабочих это всё очень естественно и словно иначе никак. Но вот — Джейс. Нездешний, из внешнего мира — неразделённый — кто знаком с внерабочим Виктором. Кто, подразумевается, любит его или когда-то любил. Пришёл втайне увидеться с этим Виктором. Который безбожно не в курсе вообще ничего. Ни о своей внерабочей жизни, ни о Джейсе, ни об их отношениях. Да кто знает — вдруг это Джейс покалечил Виктора. Или Джейс бросил его после несчастного случая. Или ещё что. А Виктор — от него сбежал сюда. Поэтому Джейс такой весь — осторожно настороженный. — Сомневаюсь, что мы можем продолжить эту встречу, — говорит Виктор и поднимается. И не ощущает в ногах намёка на устойчивость. Джейс подхватывается вслед за ним, проливает на пол кофе, вскидывает руку. Чтобы что? Виктор пресекает жест тростью. И попадает Джейсу по пальцам. Кофе проливается снова. Джейс встряхивает запястьем, морщится. Но будто от боли — и всё. Щёлкает дверной замок, и в комнату входит ассистентка. Ну, разумеется. За ними наблюдали — и разговор слушали. Виктор ставит трость и, навалившись на неё, разворачивается к двери. Закончили.

***

Грейсон сразу предупредила, а потом ещё раз вызвала Виктора и напомнила, что о встрече с Джейсом нельзя рассказывать никому в отделе. Вряд ли бы Виктор стал. Его тошнит. Он, пожалуй, предпочёл бы дополнительное разделение — чтобы удалить это воспоминание. Так решил бы внерабочий Виктор. Скорее всего. Встреча вообще не должна была произойти. Не могла. Нигде в Протоколе не упоминается о таком. Всё чётко: жизнь извне не соприкасается с работой в «Люмоне». Ничего оттуда не просачивается сюда. Беспрецедентная герметичность. Они в рабстве и изоляции — пока внерабочие версии не помилуют их. И если встречу допустили, пропустили Джейса внутрь, значит — либо он соврал, и внерабочий Виктор в курсе, либо... врут вообще все. Что, впрочем, не шокирует спустя восемь месяцев заточения. Нужно увидеться с Джейсом снова. Пусть он неприятный, подозрительный и, возможно, опасный — но лучше приоткрытое окно в токсичную среду, чем задохнуться вовсе. Грейсон говорила, что встречи полагаются дважды в неделю. Полагаются в кавычках, разумеется. Понятно, что Виктору почему-то делают исключение — вот и надо выяснить, почему. Права голоса у него как не было, так и не появилось. Хотя, конечно, первым порывом было радикально отказаться от повторных встреч. Всего лишь — защитная реакция. Животная. Внерабочий Виктор заочно отвратителен как террорист, который без объяснения мотивов взял его в заложники. Но от Джейса исходит куда больше потенциальной угрозы. Так показалось. Воспринялось. Теперь придётся действовать умнее — и не доверять ему вдвойне.

***

На этот раз Джейс не встаёт из кресла, чтобы встретить Виктора. Но во взгляде мелькает что-то такое. Радость? Виктор садится и, прислонив трость к краю стола, тянется за чашкой — сегодня там чёрный чай. Джейс вдруг перебивает его, перехватывает пальцы и быстро-быстро шепчет в пол: — Пожалуйста, хоть немного притворись, что тебе тоже интересны эти встречи. Виктора ошпаривает изнутри, но он оставляет пальцы на месте и отвечает тоже шёпотом: — Ничего странного, что я не бросаюсь обнимать тебя. Они же знают, что рабочая версия с тобой незнакома. — Я не прошу обнимать. Но если снова будешь размахивать тростью... — Что? — Виктор поднимает на него глаза. — Обидишься и не придёшь больше? Джейс смотрит так, будто это его держат в заложниках. — Я очень по тебе скучаю, — говорит. Всё-таки кто-то кого-то бросил. Виктор их обоих. — Не могу пока ответить взаимностью. Виктор не выдёргивает, но вынимает пальцы из его ладони. И берёт чашку. А хочется — обтереть их хотя бы о штаны, но лучше о влажную салфетку. Потом спрашивает: — Значит, ты приходишь, просто чтобы меня увидеть? — В том числе. — Джейс касается вазы с фруктами. Проводит ногтями по ребристому боку, извлекая тусклый стеклянный звук. — И немного надеюсь, что тебе здесь не совсем уж хреново. Это неправильно... Что я вернулся. Не стоило. Я не знаю. Ты существуешь отдельно, отрезан от мира, от всего, и это тоже неправильно. Да неужели. Виктор подносит чашку к лицу, делает на пробу глоток. Бергамот. — Почему мы не развелись? Джейс пожимает плечом. — Должно быть, у тебя пока нет на это... настроения. Сил — он хотел сказать, сил. — Здесь меня называют «Виктор Т». Т — это?.. — Первая буква нашей фамилии. Джейс продолжает перебирать ногтями узор на вазе. И взгляд у него замедленный, приглушённый. Лучше бы не испытывать к нему никакого сопереживания. Не это Виктор собирался чувствовать. — Какая у меня была профессия? До «Люмона». — Архитектор. Твоим последним проектом был Центр для детей с ограниченными возможностями. Виктор продевает палец под ворот водолазки и чуть оттягивает. Потому что — как-то ирония попала не в то горло. — Я не закончил его? — Закончил. Разве Джейсу можно рассказывать такие подробности? Ну, пока рассказывает — то, что ж. — Это была авария? — спрашивает Виктор. Джейс вскидывает взгляд. Не таким густым и глубоким был его транс. — По чьей вине? — спрашивает Виктор. Джейс мотает головой. И отвечает почти беззвучно: — Ни по чьей... — Когда это произошло? У Джейса в глазах, кажется, слёзы. — Два с половиной года назад. Почему вместо психотерапевта Виктор пришёл сюда? Он молча допивает чай, чтобы дать Джейсу передышку. И не успевает ни о чём больше спросить: время.

***

Восемнадцать минут. Смешная, издевательская цифра. По вторникам и пятницам. Грейсон и остальным — кто там возглавляет эту пыточную — разумеется, выгодно, если Виктор будет ждать встреч с Джейсом. Так он вряд ли захочет присоединиться к протесту Вайолет. Хотя в их коллективе в целом никакой сплочённости. Мэл философски рассуждает, что, возможно, это благо — не знать, что там с ними снаружи. Не похоже, чтобы она смирилась, и делает это будто немного в пику Вайолет. Сегодня в чашке каркаде. Вот это сервис. А Джейс иначе зачесал волосы — или постригся? — Хочешь посмотреть фотографию? — спрашивает Джейс и засовывает руку в карман брюк. Они вельветовые, кофейного цвета. Прошлые два раза Виктор вообще не обратил внимания, во что Джейс был одет. Бумажник чуть темнее и замшевый. Джейс положил туда фотографию специально для встречи или всегда носит? Он раскрывает бумажник и протягивает через стол. Виктор на снимке явно моложе, чем сейчас, и, вероятно, до аварии. Улыбается, нет, смеётся, глядя, как Джейс кривляется в объектив. Ну, по одному остановленному мгновению ни о чём судить нельзя. — Давай расскажу, как мы познакомились? — Зачем? — говорит Виктор, отстранившись и метнув взгляд ему в глаза. — Если это правда, и внерабочий Виктор больше тебя не любит, вы год как расстались, а я что-то вроде суррогата... Джейс вдруг улыбается. И это не выглядит как боль или тоска — или ещё что-то раненое прямиком из сердца. Не то чтобы Виктор целился туда. Скорее, он стремится достать свою внерабочую версию через Джейса. Понять хоть примерно. А Джейс — ну это его собственное желание: встречаться с этим Виктором. Который, возможно, местами сохранил черты и повадки того Виктора — и тем не менее другой. Больше оболочка, чем личность. Так что тут у них гармония и взаимность — просто используют друг друга. — Наверное, ты прав, — отвечает Джейс. — Это ни к чему. Мы уже познакомились заново. Он отодвигает бумажник на край стола, заглядывает в чай, тронув ручку. А сам он — цельный, и за что-то внерабочий Виктор его сначала полюбил. А этому Джейс пока — не даёт поводов. — Ты улыбнулся, потому что такой ответ характерен для меня? — спрашивает Виктор. — Мне показалось, тебя это не расстроило, а обрадовало. — Да... Думаю, да. Вполне в твоём духе. Если бы я тоже прошёл процедуру, разделился, это было бы честнее. Совсем с нуля. Что он такое несёт? Виктор усмехается. — Теперь уже в любом случае не получится. Моя память не очистится от встреч с тобой, снова будет нечестно. — И снова по отношению к Виктору. — Да и смысл? Нас тут не существует. На жизнь внерабочих мы не влияем никак. — Но, — говорит Джейс тихо и смотрит ещё тише, — мы могли бы существовать друг для друга. Необязательно как партнёры. Просто видеться, обедать вместе, сплетничать о коллегах. Внерабочий я будет знать, что где-то мы есть, а рабочий... — Сейчас здесь ты внерабочий, — отвечает Виктор сквозь сухость во рту и головокружение. — И, может, тебе это представляется романтичным и весёлым. Но потом останется только растерянный несчастный человек. Он захочет многое сказать тебе. Очень многое. Кроме благодарности. — По-твоему, сейчас я счастлив? И не растерян? И хорошо хоть что-то? Из-за чего я хотел бы остаться снаружи целиком. Люди приходят сюда, потому что уже расколоты. Виктор опирается о трость. Потому что и сидеть удаётся с трудом. — Не смей. — Почему? Он что, мстит — внерабочему Виктору через этого? И перед разделением позвонит или отправит письмо: скажет, что они снова существуют в одном времени и пространстве? Или расколот настолько, что не видит — как это жестоко, как это против Джейса и Виктора, которые будут заперты тут? — Если сделаешь это, — говорит Виктор, — я не расскажу тебе о наших встречах и об этом разговоре. — Не рассказывай, — отвечает Джейс. — Я и не собирался просить. И разделяться, вообще-то, не собирался. Но увидел тебя... — У тебя, кроме нашего дурацкого брака, жизни нет? Других людей, которых ты любишь? Которые любят тебя. Работа, интересы какие-то? — Я же не в окно выхожу, всего лишь... — А, может, лучше было бы. — Что?.. — Если бы я вышел. Вместо этого. У Джейса начинают течь слёзы. Как-то совсем неестественно, резко, не искажая мимику. Жестковато, пожалуй, со стороны Виктора. — Извини... И дверь открывается.

***

До следующей встречи пройдёт не три дня, а один. У Виктора после пятниц — понедельники. Удобная бесконечная пятидневка. Из-за того что внерабочий Виктор спит как попало или вовсе бросил этим заниматься, пятидневка блестяще омерзительна. Джейс может пройти процедуру разделения в понедельник. Или в любой другой день. Виктор не узнает об этом. Не во вторник. Грейсон не скажет, что встреч больше не будет. Просто перестанет присылать ассистентку. Джейса распределят в какой угодно отдел. Сильно вряд ли, что в ОМД. Тогда придётся кого-то отсюда переводить. И Джейсу, возможно, подходит другой профиль. А сколько в «Люмоне» всего отделов — неизвестно. Вайолет с Мэл пока нашли только один, дизайнерский. Там мог бы работать Виктор. Но — инвалидность. Так что не мог бы. С вероятностью в девяносто пять процентов план Джейса по воссоединению рассыпется. За восемь месяцев в их отдел никто посторонний не заглядывал. А разделённый Джейс не узнает, что собирался найтись с Виктором — и кто такой Виктор вообще. И внерабочая версия уже не придёт в комнату свиданий, никогда больше не совпадёт часами с рабочим Виктором. Как-то так. Виктор не успел об этом подумать и сказать Джейсу в пятницу. Ну, перед процедурой он сам узнает всё — что там необходимо. Возможно, Джейсу правда лучше не видеться больше с Виктором. Это честнее — по отношению к ним обоим. Вдруг бы Виктор неожиданно привязался. Получилась бы не очень здоровая дружба. Но расстались они всё-таки плохо. Снова — для Джейса. Каждый Виктор разбивает ему сердце.

***

Ассистентка во вторник приходит. И у Виктора напрочь отнимаются ноги, когда он встаёт из-за стола. Отнимается всё. Джейс срывается к нему из кресла, как в первую встречу. И становится ясно: эта встреча — последняя. Закольцевалось. Виктор не отвечает на его устремление, но и не отстраняется. И Джейс касается всего лишь плеча: быстро, крепко, ярко. Потом они садятся. В чашках — безалкогольный глинтвейн. Джейс говорит: — Я не буду. — Разделяться? — И приходить. Если не хочешь. Виктор смотрит ему в глаза. Словно прошло не три дня, а три месяца — за которые Джейс перестал болеть. Или хорошо притворяется, что перестал. Или... — Ты же не... Виктор хватает ртом воздух. Но не может проглотить его. — Что?.. — Джейс мгновенно подаётся вперёд, сжимает ладонью пальцы Виктора поверх трости. — Я не?.. Ты подумал, я собрался... Боже, нет. Но попробую хоть что-то исправить. Быть честным с тобой. — А до этого не был? — Прости. В первый раз я хотел увидеть тебя. И не думал, что меня размотает так сильно. Ты ведь в курсе, что никаких встреч с семьями не бывает. Виктор вздыхает. — Разумеется. Наконец скажешь, почему мне сделали исключение? — Исключение сделали мне. — Джейс отпускает его руку и отодвигается обратно в своё кресло. — Потому что я сын одного из членов Совета. Пасынок, точнее. Эта комната не прослушивается. Виктор опускает голову. Пальцы на трости подрагивают. Вторую руку он просовывает под колено. Джейс не то чтобы обманывал Виктора. Просто недоговаривал. Просто страдал по мужу, который его бросил. Из-за чего, кстати? — Почему мы расстались? — Да... У тебя была депрессия. — Ну наверняка. Я стал калекой. — Виктор. Ты стал калекой, потому что была депрессия. И попытка суицида. На секунду, вспышкой, всё гаснет. Внутри Виктора — и вокруг. Потом возвращается сердцебиение. Как шквал. И голову охватывает потоком боли. Это всё он. Сам с собой всё это сделал. Вышел в окно. Но — провалился. А затем запер себя здесь. Ту часть, которая не знает. И не должна была узнать. — В мире снаружи нет психотерапии? — спрашивает Виктор. Джейс порывисто шмыгает носом. И шуршит чем-то. Салфеткой? Потом отвечает: — Прости меня. — Вряд ли ты виноват в моей депрессии. — Боже, Виктор... — У него исчезает, тонет в слезах голос. — Вряд ли, конечно. Ты болел ещё до нашей встречи. И принимал антидепрессанты, ходил на терапию. — Но не помогало. — На какое-то время помогало. — Была причина? Или я просто... такой? — Ты не говорил. Прости. Виктор отставляет трость и прижимает ладонь к глазам. Дышать уже легче. Легче, чем дышалось восемь месяцев. И на протяжении этих месяцев у него не было депрессии. Была злость. Усталость. И снова злость. — Здесь у меня депрессии нет, — говорит Виктор. Но если она осталась у внерабочего Виктора — этот однажды может не подняться вверх на лифте. Он поднимает голову, смотрит на Джейса. Бедный, заплаканный. Сколько раз. Сколько сердец Виктор ему разбил. И не его вина тоже, конечно. — Спасибо, что рассказал. Если это может остаться между нами, то пусть так и будет. Джейс закрывает глаза, и слёзы текут ему в бороду, вздрагивают брови. — И хорошо, что ты передумал насчёт разделения, — говорит Виктор, потянувшись за чашкой. Внутри ещё теплится глинтвейн. — Можешь приходить. Я не против. А тот я... совсем плох? Если бы Виктор мог хотя бы спать за него. Джейс промокает глаза и нос скомканной в ладони салфеткой. — Насколько я знаю, — отвечает он хрипло, — сейчас лучше. Он точно больше не пытался убить себя. Но мы не видимся. И не созваниваемся. Он не хочет. Похоже, это уже навсегда. — Он ведь в курсе, что ты пасынок члена Совета? — Конечно. Он сам попросил меня устроить его сюда. Виктор морщится от кислоты и терпкости глинтвейна и ставит чашку обратно. — Думаешь, он совсем не догадывается, что ты можешь навещать меня? Джейс вздыхает, мотнув головой. — Догадывается, наверное. Но это нельзя считать разрешением. Виктор вздыхает тоже. Они так ловко отрубили Виктора от Виктора — внутри одного человека. И как будто не покалечили обоих. Пока что. — Я разрешаю, — говорит Виктор.