Роуч

Дейвил. Три дня спустя. Воздух в погребе теперь пах не сыростью, а лекарственными травами, дымком и… покоем. Это было непривычно. Непривычно было просыпаться не от крика или боли, а от тишины, нарушаемой лишь скрипом половиц наверху. Непривычно есть горячее три раза в день. Непривычно до того, что это начало казаться подозрительным. Его инстинкты, заточенные под голод, погоню и боль, теперь скучали. Они беспокойно рыскали внутри, не находя врага, и от этого сам Кормак чувствовал себя не на отдыхе, а в какой-то странной, затянувшейся засаде, где засада — это нормальность. Когда скрипнул люк, и Ариэль спустилась с охапкой одежды, его первая мысль была не о работе, а о том, что эта передышка заканчивается. Слишком быстро. Быстро, как и все хорошее в его жизни. Её деловая, безэмоциональная речь о заборе и отъезде отца была для него как приказ к марш-броску. Наконец-то ясность. Действие. Пока она была наверху, он снял с себя лохмотья своей старой жизни. В полумраке, на стене рядом с лестницей, висело маленькое, потрескавшееся зеркальце — вероятно, для того, чтобы проверять, не завелась ли в погребе крыса. Кормак случайно поймал в нём своё отражение и замер. Он знал, что выглядит плохо. Но он привык видеть в отражении оружие: острые скулы, жёсткий взгляд, тело, собранное в тугую пружину. Сейчас он увидел не оружие, а износ. Лицо, которое мужчина помнил упрямым и злым даже в юности, теперь было изрезано морщинами не улыбок, а постоянного напряжения. Глубокие борозды у рта, расходящиеся веерами от глаз. И волосы… На висках, среди рыжины, пробивался пучок седых волос, яростный и заметный, как белый флаг на поле боя. Ему было тридцать с небольшим, а смотрело на него лицо человека, прожившего две тяжелые жизни. «Чарльз в моём возрасте уже седым был. Доживу ли я до его возраста?», — вопрос был риторическим. Ответ он знал. Роуч отвернулся от зеркала, как от упрёка, и натянул лонгслив Альберта. Мягкая ткань прикрыла шрамы, словно предлагая забыть. Панама, комбинезон, сапоги — всё это был маскарад. Костюм для игры в нормальную жизнь. «Интересно», — подумал мужчина, застёгивая комбинезон. «Если бы Хавьер увидел меня сейчас, он бы рассмеялся или тут же выстрелил, решив, что я окончательно спятил?» Выход во двор ослепил. Но не только свет — непривычная лёгкость последних дней давила на него теперь с новой силой. Он стоял, щурясь, в этом дурацком наряде, и чувствовал, как его боевое «я» кричит внутри о подвохе. Так не бывает. Такого не дают просто так. Тишина, еда, сон — за всё это рано или поздно приходится платить. Он знал это лучше любого. Работа стала спасением. Каждый удар молотка, каждый стон мышц при подъёме доски был знакомым языком. Боль — старый, надёжный товарищ. Она напоминала, кто он и откуда. Рыжий ловил ритм, и мир сужался до точки опоры, рычага и цели. Здесь, у забора, не было места сомнениям и зеркалам. Было дело. И всё же, украдкой наблюдая за Ариэль, за её безжалостной эффективностью, он ловил себя на странной мысли. Её мир — забор, дрова, запас на зиму — был таким же хрупким, как и его собственная жизнь, но она его строила. Каждый день. А он только разрушал. Или бежал. Разница была оглушительной. Когда она, закончив работу, бросила короткое «спасибо», это прозвучало для него не как вежливость, а как приговор. Он отработал свой день в этом маскараде. Заработал свою порцию супа и право на ещё одну ночь под крышей. Это была сделка. Чистая, понятная. И от этого на душе стало немного легче. Он остался у нового забора, гладя ладонью шершавую древесину. «Построил», — тупо констатировал мозг. Он посмотрел на запад, где холмы уже пожирали солнце. Где-то там был Хавьер с его холодной яростью. Где-то Россо с его бездушным порядком. А здесь, в Дейвиле, стоял он — изношенный, поседевший раньше времени мужчина в нелепом комбинезоне, пахнущий лекарствами и сосной. Лёгкость прошлых дней была обманом, кратким перемирием. Оно кончилось. Но теперь, когда он снова почувствовал знакомый металлический привкус реальности на языке, он понял кое-что ещё. Уйти просто так, сбежать под покровом ночи, оставив этот новый, хлипкий забор и ту самую усталую благодарность в воздухе… это стало бы ещё одним поражением. Ещё одной вещью, которую он сломал. Он вздохнул, и этот вздох вышел усталым, как у старика, но в нём впервые за долгое время не было отчаяния. Была только тяжесть. Тяжесть решения, которое уже назревало внутри. Он не мог остаться, но и уйти не мог, не заплатив по-настоящему. Не так, как платил до сих пор — кровью врагов. А как-то иначе. И эта новая, незнакомая тяжесть в груди оказалась куда приятнее, чем привкус крови во рту. Впервые за много лет, Роуч почувствовал покой. — Эй! — Голос Ариэль, резкий и деловой, прорезал вечернюю тишину, вырывая Кормака из плена его мрачных размышлений. Она стояла на крыльце, вытирая руки об холщовый фартук. — Хватит отдыхать, бери ведра и напои лошадей в конюшне. Колодец рядом. Он кивнул, одним движением скинув грубые рабочие перчатки. Покой, который только что обрёл, оказался хрупким, как лёд на весенней луже. Приказ был простым, логичным. И именно поэтому в нём таилась проверка. Он взял два пустых ведра, звякнувшие на кованом ухвате, и направился к колодцу. За спиной чувствовал её взгляд — недоверчивый, оценивающий. Она не пошла в дом. Она наблюдала. Наполнив ведра, мужчина пронёс их мимо неё в конюшню. Тёплый запах сена, навоза и лошадиного пота встретил его как старый знакомый. Тусклый свет из небольшого окна падал на три стойла. В том самом, угловом, где они схлестнулись три дня назад, теперь мирно жевал сено тот самый жеребец — Буян. Кормак поставил ведро перед ним. Животное настороженно фыркнуло, отодвинулось. Чуяло чужого. Чуяло старую вражду и запах крови. Рыжий не стал настаивать, оставил воду и перешёл к другим лошадям. Работал молча, методично. Чистил скребницей шерсть, проверял копыта на застрявшие камни — этому когда-то учил Чарльз во время их скитаний. Движения были медленными, осторожными, чтобы не спугнуть животных и не потревожить собственные раны. Именно в этот момент он услышал мягкий скрип половицы у входа. Он не обернулся, продолжая чистить круп спокойной кобыле. Но все его чувства натянулись, как струны. Он знал, кто там. Ариэль стояла в дверях, опёршись о косяк. В руках у неё не было ружья, но её поза была напряжённой. — Он тебя боится, — её голос прозвучал тихо в полумраке конюшни. — Да, — так же тихо согласился Кормак, не прерывая работы. — Здоровый инстинкт. Умное животное. — Других он не боится, — продолжила она, и в её тоне послышалась необъяснимая горечь. — После того дня. Он тебя запомнил. Кормак наконец остановился, положил скребницу на перекладину. Повернулся к ней, но не делал шагов навстречу. Они смотрели друг на друга через пространство конюшни, залитое золотистой пылью в луче закатного солнца. — Животные помнят боль и угрозу, — сказал он. — Ты для него — хозяйка. Кормилица. Я… я был угрозой. — Ты и сейчас угроза, — парировала Ариэль. Её пальцы вцепились в дерево косяка. — Я смотрю на тебя сейчас, в папиной кофте, с ведром в руках, и не могу отделаться от мысли, что это игра. Что ты просто ждёшь, когда папа уедет подальше, а я займусь стиркой, чтобы сесть на самую быструю лошадь и исчезнуть. И оставить нас без транспорта и с целой кучей проблем. Голос её дрогнул. Это был не гнев, а страх. Страх не за себя — за хозяйство, за хрупкий баланс их выживания. Кормак вздохнул. Он посмотрел на Буяна, который всё так же косил в его сторону глазом. Потом на свои руки — которые около пятнадцати лет назад сжимали пистолет, чтобы выполнить последнюю просьбу мальчика. — Если бы я хотел сбежать, Ариэль, — начал он, и его голос был усталым, но абсолютно честным, — Я бы сделал это в первую же ночь. Забрал бы не лошадь. Она оставляет след, шумит, её нужно кормить. Я бы взял воду, ту самую солонину, что висит в сенях, и ушёл бы пешком. Тихо. Вы бы узнали об этом только утром. Он сделал паузу, давая ей осознать. — Я не взял. И не возьму. Не потому что не могу. Потому что это было бы… Неправильно. Он обернулся к ней, и в его карих глазах не было ни вызова, ни лжи. Только та самая тяжесть, которую он ощущал у забора. — Ты и твой отец не стали меня добивать. Не сдали тем, кто ищет. Дали кров. Еду. Даже эту… — он махнул рукой на свой комбинезон, и в уголке его рта дрогнуло что-то, почти не уловимый намёк на усмешку. — …парадную форму. В моей жизни таких долгов было немного. И я привык их платить. Ариэль слушала, не двигаясь. Её лицо было каменным, но в пепельных глазах шла борьба. — Ты говоришь, как бандит с принципами из старых книг, — наконец выдавила она. — Нет, — он покачал головой. — Бандиты с принципами долго не живут. Я говорю как человек, который устал оставлять за собой выжженную землю. Ваш забор… он стоит. Мне приятно на него смотреть. Это больше, чем я оставил после себя за последние пятнадцать лет. Он снова взял скребницу и повернулся к лошади, закончивая мысль действием, а не словами. Это был его язык. Тишина повисла между ними, но теперь она была иной — не взрывоопасной, а тяжёлой, полной невысказанных вопросов. — А что было тогда? — неожиданно спросила Ариэль. Её голос был тише. — В первую нашу встречу. Ты был… не в себе. Ты напал. Кормак замолк. Его спина напряглась. Потом он медленно выдохнул. — Я был загнанным зверем, — сказал он, глядя на спину лошади, а не на неё. — Я бежал несколько дней. За мной охотились. Я был ранен, голоден, и я думал только об одном: найти укрытие, силы, чтобы… чтобы продолжить. Ты появилась неожиданно. Мой мозг увидел угрозу и среагировал. Как зверь, как он, — кивок в сторону Буяна. — А сейчас? — спросила она. — Сейчас я не бегу, — ответил он просто. — Поэтому мой мозг снова может думать. И он думает, что твой удар коленом был мастерским. Сбил мне дыхание. На мгновение в конюшне воцарилась тишина, а затем Ариэль… фыркнула. Короткий, сдержанный звук, больше похожий на выдох. Не смех. Но что-то вроде признания. — Папа говорил, удар в солнечное сплетение — это по-честному. — Он прав, — согласился Кормак. И после паузы добавил, — Спасибо, что не добила. Он закончил с лошадью, поставил ведра на место, разгладил комбинезон. — Работа сделана, — сказал он, проходя мимо неё к выходу. — Что дальше? Дрова? Ариэль отступила, пропуская его. Её взгляд уже не был таким колючим. — Дрова — завтра. Сегодня — ужин. Иди, мойся. Ты весь в пыли и… в конском здравом смысле. Она повернулась и пошла к дому, на ходу бросив через плечо: — И не думай, что я тебе полностью поверила. Я просто… собираюсь пустить тебя за общий стол, не более. Кормак смотрел, как её фигура растворяется в вечерних сумерках. Углы его рта снова дрогнули. «Не более». Это было больше, чем он мог ожидать. И, возможно, больше, чем он заслуживал. Кормак вышел из конюшни. Воздух был чистым и холодным. Где-то вдали, за холмами, таилась его старая жизнь со всей её яростью и кровью. Но здесь, сейчас, пахло дымом из трубы, варёной картошкой и… возможностью. Маленькой, хрупкой, как первый лёд, но возможностью. Где-то в лесах к северу от Дейвила. Третий день поисков. Лес не любил навязчивости. Он отвечал на неё молчаливым, мрачным презрением. Третий день поисков превратился не в операцию, а в изнурительную, кровавую прогулку по аду. Хавьер Мендес шёл впереди, его массивная фигура казалась вырубленной из тёмного дерева. Его лицо, некогда выразительное, теперь было непроницаемой маской. Синяки под глазами от недосыпа слились в тёмные круги, но сами глаза горели сухим, лихорадочным огнём. Он не спал. Дремал урывками, сидя у костра, с пистолетом на коленях, и каждый шорох заставлял его вздрагивать, думая, что это тень рыжего призрака. Он гнал своих людей без жалости. Шесть «Пробуждённых», его личная гвардия, и десяток искателей — все они уже дышали со свистом, спотыкались на корнях, их глаза были полыми от усталости и страха. Но приказ был железным: «Ищите. Каждый след, каждую сломанную ветку. Он здесь. Он должен быть здесь». И они искали. Днём и ночью. Хавьер отменил правило «не двигаться в темноте». Заражённые? Пусть приходят. Он встречал их свинцом и сталью. За последние двое суток они отбили четыре нападения — стайки обычных тварей, несколько «хищников». Потеряли двух искателей, одного «Пробуждённого» ранили в живот. Хавьер приказал оставить его умирать у дерева, забрав патроны. Никаких носилок. Никаких остановок. Этот шок прокатился по отряду, но никто не посмел возразить. В глазах апостола читалось нечто такое, что было страшнее любой твари. — Апостол, — хрипло проговорил один из «Пробуждённых», человек по имени Риггс, указывая на землю. — Здесь... кажется, след. Старый. Пару дней, может больше. Хавьер подошёл, встал на колено. Это был не след. Это была вмятина в мху, возможно, от упавшей ветки. Он это видел. Но его разум, заточенный на одну цель, уже отчаялся и цеплялся за любую соломинку. — Он здесь, — прошипел Хавьер, вставая. Его голос был беззвучным, отчего ещё страшнее. — Он рядом. Чувствую. Рассредоточиться. Искать в радиусе ста метров. Кричите, если что. Люди молча разошлись, растворяясь в серо-зелёном полумраке вечнозелёного леса. Хавьер остался один, прислонившись к огромной, замшелой ели. Он закрыл глаза, пытаясь услышать то, чего не было: хруст ветки под чужой ногой, сдержанное дыхание. Именно в этот момент лес ответил. Сначала это был не звук, а вибрация. Глухой, тяжёлый удар, от которого с веток посыпалась хвоя. Потом ещё один. И ещё. Мерные, мощные, как удары гигантского сердца земли. Хавьер открыл глаза. Его люди замерли, оглядываясь. Из чащи, ломая молодые сосны как тростник, вышел он. Это не был «хищник». Это было нечто иное. Случайная, чудовищная мутация вируса, наложившаяся на генетику какого-то бывшего шахтёра или здоровяка-фермера. Три метра костей, обтянутых горами бугристых, скрученных мышц. Кожа, похожая на серую, потрескавшуюся резину, местами поросшая клочьями вылезшей шерсти. Ручищи, каждая толщиной с ствол молодого дерева, заканчивались тупыми, костлявыми наростами вместо кистей. А голова... Голова казалась крошечной, уродливым наростом на этих могучих плечах. Маленькие, слепые глазницы, зияющий рот, полный коротких, конических зубов. Он не рычал. Он издавал низкое, гудение, похожее на работу огромного механизма. И шёл прямо на них, не обращая внимания на деревья, которые ломались и падали на его пути. — Ог... Огонь! — закричал кто-то из искателей, и в его голосе был чистый, животный ужас. Автоматные очереди разорвали лесную тишину. Пули впивались в массивное тело, оставляя на упругой коже тёмные точки, но не пробивая. Мутант даже не замедлил шаг. Он просто повернул свою маленькую голову в сторону стрелков, и одно из его ручищ метнулось вперёд с неожиданной скоростью. Искатель даже не успел вскрикнуть. Удар этой тупой «дубины» размазал его по стволу сосны с влажным, кошмарным хлюпом. — Гранату! — рявкнул Хавьер, уже срывая с разгрузки осколочную гранату. Его разум, привыкший к тактике, вытеснил на миг слепую ярость. — В ноги! Валим его! Риггс, «Пробуждённый», бросил гранату. Взрыв грохнул у самых ног чудовища, осыпав его осколками и землёй. Мутант пошатнулся, его левая нога ниже колена превратилась в кровавое месиво из плоти и осколков кости. Он издал первый настоящий звук — рёв, полный не столько боли, сколько бешенства. И рухнул на колено. Но он не упал. Опираясь на здоровую руку, он начал ползти. Прямо на Хавьера. Его маленькие глазки, казалось, видели сквозь плоть, прямо в душу. Видели ту самую ярость, что горела в мексиканце, и, возможно, узнавали в ней родственную стихию. — Отходите! — закричал Хавьер своим людям, но сам не отступил ни на шаг. Вместо этого он выхватил свой дробовик. Он шагнул навстречу ползущему гиганту. Стрелял. В упор. Заряд картечи вырывал куски мышц с боков, с плеча. Мутант ревел, но продолжал ползти, тянулся к нему своей здоровой рукой. Хавьер отпрыгнул, перезаряжая дробовик на ходу. Его лицо было искажено не страхом, а странной, почти экстатической яростью. Это был достойный враг. Враг, который мог раздавить его одним ударом. Враг, который чувствовал его боль. — Ты... ты знаешь, где он? — прошипел Хавьер, целясь в уродливую голову. — Чуешь его, как и я? Нет? Тогда ты просто помеха! Он выстрелил. Часть затылка мутанта исчезла. Чудовище вздрогнуло, его движения стали медленнее, но оно всё ещё было живо. Оно было живучим, как и он сам. Хавьер бросил дробовик — патроны кончились. Он выхватил мачете, острый и блестящий, и с криком, в котором сплелись вся его боль, вся его потеря, вся ненависть, он бросился вперёд, поднырнув под медленный удар чудовищной руки. Мачете взметнулось и со всего размаху вонзилось в основание шеи, туда, где мышцы были тоньше. Хавьер навалился на рукоять всем весом, с рёвом впиваясь в плоть. Тёмная, почти чёрная кровь хлынула ему на руки, лицо, заливая мир багровым туманом. Мутант забился в последней агонии. Его тело сотрясали конвульсии, сбивая Хавьера с ног. Апостол упал на спину, но не отпускал рукоять, пока чудовище не затихло окончательно, рухнув на землю рядом с ним с ударом, от которого содрогнулась земля. Тишина. Густая, звонкая, пахнущая порохом, кровью и смертью. Хавьер лежал на спине, тяжело дыша, весь залитый чужой и, возможно, своей кровью. Он смотрел в серое небо, проглядывающее сквозь кроны. Где-то там, за этими деревьями, был рыжий призрак. И пока он, Хавьер, жив, он будет идти. Через леса, через орды мутантов, через собственное измождение. Потому что теперь, после этой схватки, он в очередной раз убедился: они с Кормаком — два одинаковых чудища, рождённые этим миром для одной цели — найти и уничтожить друг друга. И ничто: ни стены, ни леса, ни жалость, ни усталость — не остановит их встречи. Дейвил. Вечер того же дня. Тишина в доме Локвудов была иной, не лесной. Она была тёплой, наполненной потрескиванием поленьев в печи, шипением раскалённого жира на сковороде и мерным постукиванием ножа Ариэль по разделочной доске. Запах жареного картофеля с луком и дикого чеснока заполнил маленькую кухню, вытесняя воспоминания о порохе и крови. Кормак сидел на краю табурета у печи, куда его поставила Ариэль со словами «грейся и не путайся под ногами». Он чувствовал себя чужим и громоздким в этом уютном пространстве. Его руки, привыкшие к оружию, теперь беспомощно лежали на коленях. На нём всё ещё был красный лонгслив, но комбинезон и сапоги он снял у порога, оставшись в простых, чистых носках — ещё одно немыслимое ранее правило этого дома. Дверь скрипнула, и в дом ввалился Альберт. С ночного мороза, в потёртой меховой безрукавке, с длинноствольной винтовкой за плечом. Его лицо, изрезанное морщинами, было спокойным и усталым. — Ничего, — буркнул он в ответ на немой вопрос Ариэль. — Томас цел, овцы целы. Волк один шастал, но, видать, учуял, что старик ещё меток. Угощу его свинцом в другой раз. Он повесил ружьё на крюки у двери, снял верхнюю одежду и, кряхтя, опустился в своё кожаное кресло. Его глаза, мудрые и острые, медленно обошли комнату, остановившись на Кормаке. — Встал на ноги, я смотрю. И даже цвет лица получше. Забор, говорят, помог поставить. — Помог, — коротко подтвердила Ариэль, не оборачиваясь от плиты. В её тоне не было ни похвалы, ни осуждения. — Молодец, — кивнул Альберт, и в его голосе прозвучала простая, бесхитростная благодарность, от которой Кормаку стало неловко. Он привык к страху, ненависти, уважению, рождённому из страха. А это… это было что-то непривычное. В комнату ворвался, как ураган, Айзек. Щёки румяные, в руках — самодельный лук и стрела с тупым наконечником. — Пап! Я видел зайца! Огромного. Но он убежал в нору. — Завтра посмотрим, — улыбнулся Альберт, и его лицо сразу помолодело. — А сейчас руки мыть. Ужинать будем. Айзек, заметив Кормака, замер на мгновение. Его взгляд скользнул по красной кофте, по лицу, потом вновь встретился с его глазами. В нём не было страха. Было жгучее любопытство. — Ты с нами есть будешь? — спросил он прямо. Кормак кивнул, не зная, что сказать. — За столом не молчи, — деловито добавил Альберт. — У нас правило: за едой — разговоры. О чём угодно, кроме дурных вестей. Их и так хватает. Ариэль разложила по тарелкам горки золотистого картофеля, положила каждому по толстому ломтю чёрного хлеба и поставила в центр глиняную миску с тушёной капустой и кусочками солонины. Просто, сытно, без изысков, но для Кормака это был пир. Они уселись за стол. Альберт во главе, Айзек слева, Ариэль справа. Кормаку указали место напротив Альберта. Он сел, ощущая неловкость своих больших, неуклюжих рук на узкой столешнице. Альберт коротко, почти неразборчиво, пробормотал что-то вроде благодарности за еду. Ариэль и Айзек тихо повторили. Кормак просто молча склонил голову. Первые минуты ели в тишине, нарушаемой только звоном ложек о глину. Кормак ел медленно, смакуя каждый кусок. Простая еда казалась ему невероятно вкусной. — Ну что, новобранец, — нарушил тишину Альберт, отламывая хлеб. — Как тебе наши угодья? Небось, забор покривился пока ставил? — Прямой, — ответил Кормак после паузы. — Держал ровно. — Папа, а правда, что ты в армии служил? — не удержался Айзек, набив рот картошкой. — И стрелял из такой же винтовки? — Служил, — кивнул Альберт, и в его глазах мелькнула тень старой печали. — Стрелял. Но не из такой. Поумнее была. И пострашнее. — А в кого? — выпалил мальчишка. Ариэль бросила на брата предостерегающий взгляд, но Альберт лишь вздохнул. — Сперва в бумажные мишени. Потом… в тех, кто стал угрозой для других. Это была моя работа. Скучная и грязная. Не романтика. — А он? — Айзек кивнул в сторону Кормака, явно считая, что раз мужчина молчит, о нём можно спрашивать других. — Он тоже солдат? Наступила напряжённая пауза. Альберт посмотрел на гостя. Ариэль замерла с ложкой в руке. Кормак отложил свою ложку. Он посмотрел на свои ладони, на старые шрамы на костяшках. — Нет, — тихо сказал он. — Я не солдат. Солдаты защищают что-то. Им приказывают. У них есть форма и… правила. У меня этого не было. — А что было? — не унимался Айзек, его детское любопытство перевешивало все осторожности. — Айзек, — тихо, но твёрдо сказала Ариэль. — Был ринг, — неожиданно для себя продолжил Кормак. Он не смотрел на них, он смотрел куда-то сквозь стену, в прошлое. — И люди вокруг, которые кричали. И нужно было победить того, кто стоит напротив. Чтобы выжить самому и… чтобы твои не голодали. Примерно так. Он умолк. Объяснение было намеренно урезанным, сглаженным. Но в нём была правда. — Как гладиаторы? — глаза Айзека загорелись. — Я в книжке читал! — Что-то вроде, — согласился Кормак с лёгкой горечью. — Только без славы и мраморных арен. Грязь, кровь и запах пота. Альберт внимательно слушал, его старый, проницательный взгляд изучал Кормака. — Сложная работа, — наконец сказал Альберт. — Там, на ринге, ты видишь человека целиком. Все его слабости, весь его страх. А он видит твой. Это… сближает. Или наоборот, убивает что-то внутри. Кормак встретился с ним взглядом и кивнул. Всего один раз. Но это был кивок понимания. Старик знал, о чём говорил. Не о боях, может, но о том, что значит видеть душу другого в крайний момент. — Ну а теперь, — Альберт хлопнул ладонью по столу, разряжая напряжение. — Кто хочет слушать, как я в восемнадцать лет в Бостоне чуть не сел в тюрьму за то, что с друзьями угнал полицейский джип, чтобы похвастаться перед девчонками? Айзек взвизгнул от восторга. Ариэль покачала головой, но в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. Кормак откинулся на спинку стула, слушая разглагольствования старика. Он не смеялся, но напряжение в его плечах понемногу спадало. Он смотрел на эту картину: старик, рассказывающий байки, мальчишка, таращащий глаза, девушка, доливающая всем чай из большого жестяного чайника. Это было не его. Он был здесь случайным пятном на холсте их жизни. Но в этот момент, в тепле от печи, под звуки спокойных голосов, он позволил себе просто быть. Не выживать. Не высчитывать угрозы. А просто сидеть за столом, ощущая сытость в желудке и странную, тихую тяжесть в груди, которая была уже не болью, а чем-то другим. Чем-то, что заставляло его снова и снова украдкой касаться ладонью гладкой поверхности стола, как будто проверяя его реальность.