Роуч

Он вел их третий день. Лес кончился незаметно — просто деревья стали реже, потом исчезли совсем, уступив место каменистой пустоши, изрезанной оврагами и провалами. Здесь не пахло жизнью. Только камень, ржавчина и что-то еще — сладковатое, тяжелое, тянущее из-под земли. Кормак остановился на краю очередного провала, прислушался. Где-то далеко позади, еще в лесу, эхом отдавались крики — отряд Хавьера наткнулся на очередную «случайную» стаю зараженных, которых Кормак аккуратно подвел к их тропе. Первая банка с порохом сработала ровно так, как нужно: шум, паника, двое раненых. Он не оборачивался. Он считал. Шесть патронов в револьвере. Один — про запас. Семь выстрелов против десятка стволов. Даже если каждая пуля ляжет точно — не хватит. А пули ложатся точно только в кино. Значит, не стрелять. Значит, играть по-другому. Он посмотрел вниз. Карьеры. Старые, заброшенные, еще с тех времен, когда здесь добывали что-то полезное. Теперь здесь добывали только смерть. Вход в шахту зиял чернотой, как открытая рана в теле земли. Оттуда тянуло холодом, сыростью и тем самым сладковатым запахом, от которого у Кормака сжимались зубы. Он знал этот запах. Зараженные. Много. Глубоко. — Ну давай, — прошептал он куда-то в темноту. — Поработаем. Он спустился первым. Шахта встретила его тишиной, которая была громче любого крика. Кормак зажег факел — последний, сделаный на скорую руку из веток и промасленной ветоши. Свет выхватил из темноты ржавые рельсы, уходящие вглубь, прогнившие крепления, вагонетку, перевернутую набок и вросшую в пол. Воздух был тяжелым, спертым. Пахло угольной пылью, ржавчиной и смертью. Он пошел вперед, оставляя за собой следы — намеренно явные. Примявтый мох, сломанная подпорка, капля крови из старой раны, которую он специально расковырял. Достаточно, чтобы даже слепой нашел. Шахта уходила вниз. Рельсы петляли, разветвлялись, уходили в боковые штреки. Здесь можно было прятаться неделями. Здесь можно было играть в прятки до тех пор, пока у кого-то не кончатся патроны. Или пока не кончатся игроки. Кормак прошел метров сто, когда услышал первый звук. Не шаги. Не дыхание. Скрежет. Как будто кто-то точил когти о камень. Высоко, на пределе слышимости. Он замер, прислушиваясь. Факел дрогнул в руке. Тишина. Потом — снова. Ближе. Кормак медленно повернулся, водя факелом по стенам. Тени плясали, множились, скрывали правду. Никого. Он пошел дальше. Теперь медленнее. Стараясь ступать бесшумно. Через двадцать метров он увидел первый труп. Шахтерская каска, проржавевшая насквозь. Кости, разбросанные по рельсам. Череп смотрел пустыми глазницами в потолок, где чернела трещина. Кормак перешагнул останки и пошел дальше. Скрежет повторился. Теперь явственно — за спиной. Он резко обернулся. Никого. Только тени. Только тишина. Только запах. И вдруг — движение. Краем глаза. Слева. Что-то мелькнуло в боковом штреке, быстрое, низкое, почти невидимое в темноте. Кормак выхватил револьвер, но не стрелял. Патроны — последнее, что он мог себе позволить. — Ну давай, — шепнул он в темноту. — Покажись. Она показалась. Из темноты, метрах в десяти, на четвереньках выползла тварь. Худая, как скелет, обтянутый серой кожей. Руки — длиннее, чем у человека, с пальцами, похожими на когтистые лапы. Голова — маленькая, лысая, с огромными глазами, которые, казалось, видели в темноте лучше, чем факел. Она не рычала. Она смотрела. Кормак смотрел в ответ. Револьвер в его руке не дрожал. Тварь сделала шаг вперед. Потом еще один. Потом замерла, склонив голову набок, как собака, пытающаяся понять — опасен ли этот человек. Кормак сделал шаг назад. Тварь метнулась. Не на него — мимо. В боковой штрек, где уже через секунду скрылась в темноте. Только скрежет когтей по камню — и тишина. Кормак выдохнул. Не стреляла. Не напала. Просто смотрела. Изучала. Хуже. Значит, умные. Значит, тактика. Он двинулся дальше, теперь уже не гася факел, а наоборот — поднимая его выше, чтобы видеть как можно больше. Свет метался по стенам, выхватывал из темноты новые туннели, новые останки, новые следы. Они были везде. Не сами твари — их присутствие. Царапины на стенах. Клочья серой кожи на рельсах. Кости — много костей, разбросанных, разгрызенных. Кормак насчитал еще три тени за следующие полчаса. Они мелькали в боковых штреках, ползли по потолку, замирали за вагонетками. Ни одна не напала. Они просто наблюдали. Ждали. Чего? Он понял, когда услышал эхо выстрелов со стороны входа. Хавьер вошел в шахту. — Апостол, здесь темно, как в жопе. Мы не найдем его в этом лабиринте. Хавьер не ответил. Он стоял у входа, глядя в черноту туннеля. Факелы его людей выхватывали первые метры — рельсы, перевернутую вагонетку, скелет в каске. — Он здесь, — сказал Хавьер. Голос был спокойным. Почти равнодушным. Но тот, кто знал его, услышал бы: внутри, под этой ледяной коркой, горел огонь. Холодный, белый, невыносимый. — Апостол, может, лучше подождать снаружи? Перекрыть выходы и… — Он здесь, — повторил Хавьер. — Я пойду один. — Что?! Апостол, это безумие! Мы не можем… — Вы можете ждать здесь. Или можете идти за мной и умереть. Выбирайте. Он шагнул в темноту, не оборачиваясь. Его люди переглянулись. Потом, матерясь сквозь зубы, двинулись следом. Кормак слышал их. Звуки в шахте распространялись странно — то пропадали, то возвращались эхом, множились, путали направление. Но он знал одно: они идут. Медленно, осторожно, но идут. «Хорошо» Он углубился в лабиринт, сворачивая то влево, то вправо, оставляя за собой явные следы. Здесь — сломанная подпорка. Здесь — капля крови. Здесь — след ботинка на влажной глине. «Иди за мной, Хавьер. Просто иди» Тени мелькали чаще. Они уже не прятались — они сопровождали. Ползли по стенам, по потолку, замирали в нишах. Их становилось больше. Десятки. Может, сотни. Кормак не боялся. Он знал: пока он с факелом, пока он движется, они не нападут. Они боятся света. Они боятся неизвестности. Они ждут, пока добыча устанет, споткнется, погасит огонь. Он не собирался гасить. Пока нет. Хавьер нашел первый труп через полчаса. Один из его людей — молодой, зеленый, еще не нюхавший пороха по-настоящему — отстал на десяток метров, чтобы проверить боковой штрек. Когда Хавьер обернулся, его уже не было. — Где Вильям? — спросил он. Тишина. Потом — крик. Короткий, оборванный на полуслове. И скрежет. Много скрежета, удаляющегося вглубь. Хавьер рванул в тот штрек с факелом в одной руке и дробовиком в другой. Он успел увидеть только тени. Они тащили тело в темноту — быстро, ловко, как стая крыс утаскивает дохлую мышь. Ксандер уже не кричал. Он вообще больше никогда не закричит. — Назад! — рявкнул Хавьер своим. — Все назад, в основной туннель! Живо! Люди пятились, стреляя в темноту. Пули щелкали по камню, рикошетили, высекали искры. Твари не отвечали. Они просто ждали. Хавьер понял. Это не охота. Это зачистка. Рыжий завел их в логово, а сам ушел глубже, оставив их на растерзание местным обитателям. — Держать строй! — скомандовал он. — Не отставать! Свет держать выше! Они боятся огня! Они двинулись дальше, теперь уже плотной группой, стреляя в каждую тень, каждое движение. Патроны таяли. Твари — нет. Кормак сидел в забое, метрах в трехстах от них, и слушал эхо стрельбы. Семь. Он насчитал семь выстрелов. Потом еще три. Потом очередь — значит, у кого-то автомат, и он уже на грани паники. Хорошо. Он поднялся и пошел дальше. В самый глубокий штрек, где рельсы обрывались, упираясь в стену, заваленную породой. Тупик. Идеальное место для засады. Он сел спиной к стене, погасил факел и замер в темноте. Теперь они придут к нему. Или не придут. Но если придут — он встретит их так, как умеет. В темноте, где видно только тех, кто сам хочет быть увиденным. Где твари — его союзники, сами того не зная. Где у него семь патронов, а у них — целый подземный мир, полный голодных ртов. Он закрыл глаза и стал ждать. Где-то в глубине шахты снова заскрежетали когти. Твари чувствовали свежее мясо. Охота продолжалась. Тоннель сужался. Кормак бежал, не оглядываясь. Сзади, за поворотом, слышались крики, топот, лязг оружия. Хавьер и его трое выживших ломились следом, как разъяренные быки, не видя ничего, кроме его спины. Хорошо. Пусть бегут. В руке — последняя банка. Тяжелая, набитая порохом и ржавыми гвоздями. Вторая осталась в рюкзаке — на крайний случай. Он знал это место. Проходил здесь час назад, когда загонял их глубже. Тоннель делал резкий изгиб, а над ним — старая штольня, пробитая еще первыми шахтерами. Крепления там прогнили, порода осыпалась, и если рвануть в нужной точке… Кормак добежал до изгиба, прижался к стене, чиркнул зажигалкой. Фитиль зашипел, занялся неровным огоньком. Он размахнулся и швырнул банку вверх, в темноту штольни, туда, где балки держали тонны камня. И побежал. — Он там! — заорал кто-то сзади. — За ним! Топот приближался. Кормак бежал, не жалея ног, не чувствуя боли в ранах, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и стука сердца. Пять секунд. Четыре. Три. Взрыв грохнул, когда он уже вылетал из тоннеля в просторный забой. Ударная волна толкнула в спину, осыпала мелкими камнями. Грохот обвала был оглушительным — тонны породы рухнули вниз, запечатывая тоннель, отрезая путь тем, кто был внутри. Кормак обернулся. Пыль, камни, крики. И фигура, вылетевшая из облака пыли за секунду до того, как проход исчез навсегда. Хавьер. Он был весь серый от каменной пыли, из рассеченной брови текла кровь, смешиваясь с потом и грязью. Но он был жив. И в руке у него был дробовик. Кормак выхватил револьвер. Они замерли друг напротив друга. Метров десять. Ни укрытий, ни помощи. Только камни, пыль и тишина, в которой тонули крики погребенных заживо людей Хавьера. — Трое, — выдохнул Хавьер. Голос сел, охрип. — Трое моих людей остались там. Из-за тебя. — Десять, — ответил Кормак. — Десять твоих людей остались в этой шахте. Из-за тебя. Хавьер дернулся, как от пощечины. И в этот момент из темноты, из бокового штрека, донесся скрежет. Кормак не отвел взгляда от Хавьера. Но краем глаза увидел, как тени зашевелились на границе света. Они были здесь. Они всегда были здесь. Ждали. — Слышишь? — тихо спросил Кормак. — Твои новые друзья. Хотят познакомиться. Хавьер сплюнул кровь. — У меня есть дробовик. — У меня револьвер. — Мы можем перестрелять друг друга прямо сейчас. — Можем. — Кормак чуть приподнял ствол. — А потом они доделают остальное. Тени приближались. Скрежет становился громче. Хавьер смотрел на Кормака. Кормак на Хавьера. Две секунды. Три. Четыре. — Твою мать, — выдохнул Хавьер и развернулся. Первый выстрел грохнул одновременно с его движением. Дробь разнесла голову твари, выползшей из-за валуна. Второй — еще одной, прыгнувшей с потолка. Кормак выстрелил следом. Один. Два. Три. Пули ложились точно в головы, в груди, в твари не успевали даже взвизгнуть. Но их было много. Слишком много. — На выход! — заорал Хавьер, перезаряжая дробовик на бегу. — Быстрее! Они побежали. Плечом к плечу, как не должны были никогда. Кормак стрелял налево, Хавьер направо. Твари визжали, падали, но на их место лезли новые, серые, худые, быстрые. — Патроны! — крикнул Кормак. — Кончаются! — У меня тоже! Они вылетели в основной туннель, и здесь их встретила новая волна. Твари лезли отовсюду из стен, с потолка, из щелей, которые, казалось, появились только что. Хавьер выстрелил в упор в морду очередной твари, и дробовик щелкнул пустым. — Пусто! — заорал он, отбрасывая бесполезное оружие и выхватывая мачете. Кормак выстрелил еще дважды. Потом еще раз. И еще. Щелчок. Пусто. Револьвер полетел в сторону. В руке остался только нож Ариэль. Короткий, черный, армейский. Твари замерли на секунду, глядя на них своими огромными глазами. Двое людей, прижавшихся спиной к спине, без патронов, с холодным оружием в руках. Пир должен был начаться. — Ну давай, — прошептал Хавьер, сжимая мачете. — Иди сюда. Твари бросились. Бой был звериным. Кормак не думал. Не планировал. Тело работало само, на инстинктах, на рефлексах, вбитых годами на ринге и в переулках. Нож входил в серую плоть, выходил, входил снова. Твари визжали, падали, но на их место лезли новые. Хавьер рубил мачете, как дровосек, как мясник, как человек, которому уже нечего терять. Широкие, размашистые удары отсекали головы, конечности, разбрызгивая черную кровь по стенам. — Назад! — заорал Кормак, заметив, что их зажимают в угол. Они отступили к выходу, к серому пятну дневного света, маячившему впереди. Твари не отставали. Они лезли, кусали, царапали, и каждый шаг давался с боем. Кормак почувствовал, как чьи-то когти полоснули по плечу. Боль вспыхнула, но он не остановился. Удар, еще удар, еще. Хавьер зарычал, когда тварь вцепилась ему в ногу. Мачете описал дугу, и голова твари покатилась по полу, но когти так и остались впившимися в плоть. — Бежим! — заорал Кормак, подхватывая его. Они вывалились наружу. Снег. Воздух. Свет. Кормак упал на колени, хватая ртом холодный воздух, обжигающий легкие. Рядом, тяжело дыша, рухнул Хавьер. Твари не вышли. Они боялись света. Боялись открытого пространства. Остались там, в темноте, визжа и скрежеща, но не рискуя сунуться наружу. Тишина. Минута. Две. Кормак поднял голову и встретился взглядом с Хавьером. Они сидели в снегу в десяти метрах друг от друга. Оба израненные, окровавленные, без патронов, без сил, без ничего, кроме холодного оружия в руках. Хавьер поднялся первым. Мачете блеснуло на солнце. — Вставай, — сказал он. Голос сел, но в нем не было сомнений. — Мы не закончили. Кормак поднялся. Нож Ариэль в руке казался продолжением тела. — Давно пора, — ответил он. Они сошлись. Первый удар Хавьера был страшен широкий, размашистый, рубящий. Кормак ушел в сторону, пропуская мачете в сантиметре от лица, и сразу ответил коротко, колюще, целя в бок. Хавьер отбил предплечьем, взвыл от боли, но не отступил. Мачете описал обратную дугу, целя в ноги. Кормак прыгнул, перекатился в снегу, вскочил и снова пошел в атаку. Они дрались, как звери. Без правил, без жалости, без надежды на пощаду. Каждый удар мог стать последним, каждый промах смертельным. Мачете Хавьера было длиннее, тяжелее, опаснее. Но нож Кормака был быстрее, вертлявее, он просачивался сквозь защиту, как вода сквозь пальцы. Хавьер рубанул сверху. Кормак принял удар на скрещенные руки, чувствуя, как лезвие врезается в мышцы, но не выпуская ножа. Он рванулся вперед, пытаясь достать горло противника, но Хавьер оттолкнул его коленом в живот. Кормак отлетел, упал в снег, перекатился и тут же вскочил. Хавьер уже был рядом, мачете свистело в воздухе, целя в голову. Он нырнул под удар, врезался плечом в грудь Хавьера, и они оба рухнули в снег, покатились по склону, сцепившись, как два бешеных пса. Мачете вылетело из руки Хавьера, когда он ударился спиной о камень. Нож Кормака звякнул, отброшенный чьим-то локтем. Теперь только руки. Хавьер оказался сверху. Его кулаки обрушились на лицо Кормака — раз, другой, третий. Кровь брызнула из разбитой губы, из рассеченной брови, заливая глаза. Кормак не сдавался. Он бил в ответ, в корпус, в ребра, куда доставал. Хавьер кряхтел, но не останавливался. Валяясь в снегу, они били друг друга снова и снова, то и дело меняя положение, пытаясь не утонуть в красном от крови снегу. — Наконец-то, сколько же я ждал. — тихо говорил Хавьер, вколачивая очередной удар в лицо рыжего. — Еще подождешь… — выплюнул кровь Кормак и рванулся. Он перевернул Хавьера, оказался сверху, навалился всем телом. Теперь он бил. Снова и снова, в это ненавистное лицо, в эти глаза, полные безумия и боли. Им нечего было сказать друг другу, нужно было просто это закончить. Рыжий мужчина раз за разом бил сквозь его защиту, пока она окончательно не треснула, после одного из локтей что пришли прямо в лоб, оставив на нем сечку Хавьер развел руки в стороны, будто на мгновение потерял сознание. Пора было это заканчивать. Роуч потянулся к ножу валявшемуся в снегу и занес его для последнего удара, что должен был наконец-то освободить мужчину от старых призраков. Хавьер подставил ладонь. Лезвие вошло в плоть, пробило насквозь, пригвоздив руку к снегу. Хавьер закричал — коротко, страшно, но не отдернул ладонь. Он держал нож. Держал, глядя Кормаку в глаза. Кровь хлестала, заливая снег, заливая его лицо, заливая всё вокруг. Но он держал. Кормак рванул нож на себя. Лезвие вышло с мокрым хрустом, и Хавьер заорал снова, но не отпустил. Не мог отпустить. Потому что если отпустит —умрет. А он не хотел умирать. Не сегодня. — Почему? — выдохнул Кормак, глядя в эти глаза, полные боли и дикой, нечеловеческой воли. — Почему ты просто не сдохнешь? Хавьер посмотрел на него. Кровь текла по лицу, заливала глаза, но сквозь эту красную пелену Кормак увидел то, чего не ожидал. Не ненависть. Не ярость. Усталость. — Потому что… я не могу умереть раньше тебя, — прохрипел Хавьер. Нога Хавьера ударила Кормака в грудь, отправляя в полет. Он покатился по склону, вниз, в овраг, цепляясь за снег, за камни, за ветки, но не мог остановиться. Мир кувыркался, теряя краски, превращаясь в мешанину из белого, серого и красного. Удар спиной о дерево. Хруст. Боль. Темнота перед глазами. Наверху, на краю склона, стоял Хавьер. Рука его висела плетью, из распоротой ладони хлестала кровь, заливая снег алыми пятнами. Но он стоял. Смотрел вниз, на тело, распластанное у дерева. Кормак не двигался. Хавьер ждал. Секунду. Другую. Третью. Тишина. Только ветер в кронах. Только снег, падающий на лицо, на руки, на кровь. Он перевел дыхание. Шагнул назад. Потом еще один. Потом повернулся и пошел. Не оглядываясь. Не потому что не хотел. А потому что если оглянется — упадет. А если упадет не встанет. Как бы ему не хотелось спуститься вниз и забрать его голову с собой, он просто не сможет подняться после этого. Как бы не было обидно, придется доверить рыжего судьбе, надеясь что она не будет к нему благосклонна. Кровь капала на снег, отмечая его путь редкие, темные пятна, которые заметет к утру. Он шел на восток. Потому что запад это шахты, смерть и темнота. А восток это жизнь. Хотя бы на один день. Мыслей не было. Только боль. Только пульс в распоротой ладони. Только одно, самое главное, что стучало в висках в такт сердцу: Жив. Он жив. Пока этого достаточно. Месть подождет. Она никуда не денется. Кормак открыл глаза через минуту. Или через час. Он не знал. Снег падал на лицо. Холодный, колючий, возвращающий к реальности. Он попытался подняться. Тело взвыло — ребра, спина, плечо, каждая мышца, каждая кость. Но он поднялся. Сел, прислонившись спиной к дереву, и посмотрел наверх. Пусто. Хавьер ушел. Кормак закрыл глаза и заставил себя дышать. Глубоко, ровно, как учил Чарльз. Воздух входил в легкие, выходил, унося с собой панику, усталость, страх. Он жив. Хавьер жив. Они встретятся снова. Но не сегодня. Сегодня нужно было встать и идти. Вот только куда? Обратно к ним? Подвергать их опасности своим присутствием? Вряд ли он этого хочет, ведь дело его жизни еще не было закончено. Пока жива секта, Роуч не сможет жить спокойно, не сможет об не думать или забыть. Он нащупал в снегу нож Ариэль. Черный, армейский, в крови Хавьера. Сунул за пояс. Поднялся. И пошел. Запасы были на исходе, все что ему поставили с собой он с трудом растянул на время погони, но сейчас ему было не до этого. Время, проведенное в этой деревушке позволило ему ненадолго перестать думать о гнетущем грузе своего прошлого, но забыть об этом он все таки не смог. Гнев и ярость, что столько лет были единственными его союзниками слишком прочно впились в его жизнь, что о возвращении в безопасную среду не может идти и речи, даже если его там ждут. Снег заметал следы, будто отрезая ему путь обратно. Этот мир слишком тесен для них обоих, кому-то придется умереть.