Прямой звук

Ему будет принадлежать резиденция Пристани Лотоса, ему будет принадлежать этот сад, в котором он гулял каждый вечер, когда хотел подышать свежим воздухом; в конце концов, ему будут принадлежать все земли Юньмэна, титул, уважение со стороны поданных — и время, чтобы возможность что-то изменить тоже была и чтобы ее стало еще больше, чем сможет в себе поместить его скукоженный желудок. О помощи со стороны глав других правящих кланов он даже не думает. Вэй Усянь тоже ему принадлежит, как правая рука или меч. Если он умрет — Цзян Чэн будет к этому готов. В ход, чтобы себя в этом убедить, пойдет все: от двери, хлопнувшей за спиной как оплеуха, до мыслей о быстротечности жизни и хрупкости оболочки души; о том, что, все, что имеет конец — закономерно. Впрочем, он врет. Заботиться о последствиях всегда приходится заранее: например, подготовить себя к конверту от старейшин. Это уже ритуал — отпить чаю и вскрыть конверт серебряным ножом для бумаг, на котором выгравирован символ клана Цзян. Господин, вашему брату нельзя доверять, — ну, кто бы сомневался. Цзян Чэн устало массирует переносицу, пока читает дальше: Вэй Усянь явно готовится к войне, и только вы не хотите этого признавать. У него полно шпионов, глава Цзян, поэтому он в курсе текущего и грядущего, знает о состоянии наших войск, локаций, лагерей и маршрутах перемещения армий. В чем эти старые мешки правы, так это в том, что как только Вэй Усянь выбрал себе в друзья самую настоящую чернь, он автоматически обрек себя на жизнь с оглядкой через плечо. К сожалению, Цзян Чэн... не может с этим не согласиться, даже если все остальное, о чем говорится в письме, считает нелепыми домыслами. Он вскрывает еще несколько конвертов, уже не всматриваясь, от кого они были посланы. Последние два месяца вся Поднебесная только и делает, что обсуждает возможное нападение Старейшины Илин и его такую же возможную цель — стать вторым Вэнь Жоханем. На нем женятся все любители сплетен. Конюхи, кузнецы, пахари — застывшая в своем развитии мозолистая жизнь с голодающих окраин утоляет свой голод подробностями о биографии того, кем им никогда не стать, кого никогда догнать в заклинательском искусстве. А вот обсосать с кости самое сочное мясо с «ну, мне так сказали» вместо прожилок или хрящей — очень даже. Они пожирают лишь ушами: информация о черном шелковом халате и исхудавшем белом теле под ним достается им через кого-то, изо рта в рот, создает иллюзию непричастности, как в храме, когда во время молитвы человек сваливает ответственность за свои неудачи на статую божества. Почему-то падает на стол перо, и Цзян Чэн смотрит на свою ладонь как на чужую. Блестящий пот на разводах от чернил выглядит слишком неестественно, но Цзян Чэн не собирается ее обо что-то вытирать и от души ударяет кулаком по исписанному пергаменту. Мечтает, чтобы перед ним оказалась не деревянная поверхность, а виновато лыбящаяся рожа Вэй Усяня, который занят спасением кого угодно, кроме самого себя. Помнится. Ну какой из Вэй Усяня предатель? Когда в Пристань Лотоса приходит солнце на рукавах, Цзян Чэн ненавидит себя за то, что остался жив, и Вэй Усяня — за то, что тот дал этой сисястой шлюхе повод встретиться с его матерью. Он рыдает, мажет как псих по Вэй Усяню взглядом, вместившим в себя всех — мать, отца, сестру и самого Вэй Усяня, Вэй Усяня-младше, каким он был всего пару недель назад, старше — если наступит следующая, — никого не видит и, наконец, меняет боль на гнев. Вэй Усянь принимает его не сопротивляясь, кашляет в попытке надышаться воздухом, который обжигает его горло сразу после того, как Цзян Чэн ослабляет хватку. И плачет сам, пряча лицо в изгибе своего локтя, сворачиваясь в клубок так отчаянно, так разбито — Цзян Чэн ни разу в жизни не видел его настолько потухшим. — Прости... — шмыгнув носом, шепчет Цзян Чэн, когда видит синяки на шее Вэй Усяня; это... сделали его пальцы, — я не хотел... — он уже относительно успокаивается, но желание прикоснуться к опухшей коже и залечить ее любыми попавшимися под руку целебными травами так же остро, как и вина. — Ерунда, — привычно отмахивается Вэй Усянь, — я все понимаю, — он нервно хихикает — и сам чувствует, что в этом нет искренности, как будто он просто пытается себя убедить, что руки на шее — это не больно. Он протягивает Цзян Чэну руку, помогая ему подняться с земли, и они бредут сквозь заросли дальше. Это второй случай на его памяти, когда Вэй Усянь мог умереть. Дней, когда ему ничего не угрожает, примерно столько же, сколько пальцев на руке калеки — три? четыре? Например: вездесущий Лань Ванцзи в кои-то веки ни при чем — зато при чем драка с Цзинь Цзысюанем, из-за которой Вэй Усяня выгоняют из Облачных Глубин. Цзян Чэну обидно: почему он не позвал его, чтобы набить морду этому напыщенному павлину вдвоем?! «Он оскорбил сестру!» — едва отдышавшись, после драки говорит Вэй Усянь, его грудь до сих пор тяжело вздымается, на лбу пот, а в голосе желчи и негодования столько, что Цзян Чэн понимает, что и сам бы поступил точно так же на его месте, позволил бы себе поднять руку на того, кто посмел нелестно выразиться об их самой лучшей, самой любимой А-Ли! По слухам, мать была в бешенстве, когда Вэй Усяня с позором вернули домой, но, видя, как счастливо он скачет по Пристани Лотоса и как сосредоточенно высовывает язык во время охоты на фазанов, она просто машет на него рукой. Еще меньше пальцев — когда виноват Не Хуайсан со своими весенними книжками, знающий, что возбуждение от просмотра картинок оттуда не получится подавить медитацией в храме Предков. Ночи в Юньмэне всегда теплы, а в лодке, на которой они вместе плывут, чтобы поохотиться на речных гулей, всегда слишком мало места для двух человек. Вместо того чтобы стоять на коленях на холодном камне, пока проросшую сквозь него траву гоняет сквозняк, лучше сидеть здесь, к Вэй Усяню лицом, забыв про весла и делая рукой между его ног что-то совершенно... Цзян Чэн не знает, что делать дальше, как прикоснуться, чтобы было... приятнее, поэтому просто обводит большим пальцем головку члена, и Вэй Усянь наконец не выдерживает. Мычит что-то невнятное прямо в его губы, валит Цзян Чэна на дно лодки и сам начинает шарить руками по его талии — тоже бестолково, пока что сквозь ткань одежды, словно пытаясь накрыть ладонями всего Цзян Чэна сразу. Цзян Чэн помнит: чтобы не отставать, он тоже гладит спину, плечи, бока — все, до чего хватает его свободной руки, а когда он сжимает ягодицу Вэй Усяня, тот больше не хочет ждать. Мысль о том, что одних поцелуев мало, придает Вэй Усяню уверенности — почему бы ему не засунуть свой язык в его рот и не прижаться к бедру твердым и влажным членом, который все еще зажат в негнущихся пальцах Цзян Чэна? Цзян Чэн тоже сочится — в свои штаны, хотя мог бы точно так же толкнуться в кулак Вэй Усяня. Это не сложно, Вэй Усяню только в радость: если бы он опустил взгляд, проще было бы всем, но у него, поганца, не опускается даже живот. И он трется им о член Цзян Чэна так, что тот жмурится и с силой сжимает челюсти. Хочется еще, чтобы Вэй Усянь не знал, куда себя деть от стыда, раз первый это все начал, раз разводы смазки уже там, где живот переходит в пах — в отличие от Цзян Чэна, он выпутывается из верхних одежд очень быстро, на ходу, и знает, чего он хочет. У него темные кучерявые волосы на лобке, видит Цзян Чэн, и жесткие — там, в расщелине между ягодиц — чувствует он своими пальцами, когда массирует ими нежно вокруг сокращающегося у самого входа. Мокро. — Цзян Чэн! — вскрикивает Вэй Усянь от неожиданности. — Когда ты... ох! — и морщинка между его бровями просто очаровательна, но рот, раскрытый в притворном возмущении, все так же воняет болтовней. Наконец он заставляет тело расслабиться и разводит колени в стороны, тут же упираясь ими в деревянные бортики лодки за спиной Цзян Чэна, чтобы у того появилось желание раздвинуть их шире уже своими руками. Что ж... у Цзян Чэна оно и не исчезало. То ли дело в желании отыграться за все бессовестные попытки дразнить, то ли в том, как забавно Вэй Усянь путается в его не до конца распахнутых нижних одеждах и завязках на штанах. А может, и в том, что смотрит теперь не на него, а на звезды в небе, вслепую для верности проводит по члену Цзян Чэна ладонью еще пару раз и... ох! неужели? все-таки направляет его в себя. Липкая, тяжелая, налившаяся красным головка надавливает на уже такой же липкий вход, чуть расширяя его — идеально для повторения контуров того места под уздечкой, где держат бережные пальцы Вэй Усяня. В горле полно песка с пляжа. Нужно поблагодарить его за то, что первое несмелое движение встречается подозрительной тишиной: из глотки выходит только воздух. Вэй Усянь не успевает даже привыкнуть, потому что Цзян Чэн пихает его пяткой прямо в поясницу, как бы говоря: да двигайся же ты, ну! бедрами активнее, вверх-вниз, вверх-вниз! — о небожители, Вэй Усянь впервые видит его настолько властным... Он готов даже свою руку отдать на отсечение, лишь бы услышать этот тон еще раз, но только давится счастливым писком от обожания, когда Цзян Чэн припадает губами к открывшейся шее и трется о нее носом, как восторженный щенок. Девственные мышцы и должны так сжиматься? Не желая позориться этим вопросом, Цзян Чэн наконец понимает, что удовольствие от ласк с другим человеком несравнимо с движением своей руки глухой ночью под одеялом. Оно новее — стоит Вэй Усяню насадиться еще глубже, намного злораднее — когда он хихикает от того, что чувствует щекотку кучерявых лобковых волос на своих ягодицах. Он кончает первым, так или иначе, и вид его дрогнувших век и раскрывшегося в немом стоне рта раздувает эго Цзян Чэна, как гнойник. Не сказать, что в реальности, в настоящем времени, хоть что-то меняется. Вэй Усяня все так же беспрепятственно пропускают везде, куда бы он ни пошел, обращаются к нему вежливо, на «вы», вот только за спиной продолжают шушукаться, хищно нацеливаются на новую похлебку из сплетен, заботливо размазанную по тарелке вместо дополнения к рису. Дороги к покоям Цзян Чэна еще жирнее. Он запивает их вином прямо из кувшина — и никогда не вытирает рукавом то, что успело стечь по подбородку на воротник. Сегодня он вообще не ел. Дело ваше, уважаемые господа, но почему из-за ваших домыслов другие должны терять право поесть спокойно, без оглядок хотя бы? Поэтому Вэй Усянь требует у повара соленых фиников, свинину и одну локву на десерт, когда заявляется в Пристань Лотоса — несколько минут он так занят их поглощением, что не замечает Цзян Чэна в дверном проеме. А дальше все действительно происходит так, как не должно происходить. Разница минимальна: наевшись, Вэй Усянь забирается к нему на колени и целует так же, как и тогда, в лодке, пока они оба были юнцами, но теперь Цзян Чэн чувствует, насколько сильно отличаются эти поцелуи от поцелуев проститутки. Как он рядом с ней оказался? Это все глава Цзинь — однажды он посоветовал Цзян Чэну посетить бордель. Очень странный, надо сказать, потому что пришедшие туда гости касались друг друга как люди, которые боялись заразы. Хозяйка худыми торфяными губами исторгала такую же худую торфяную лесть, и глава Цзинь поддакивал ей с видом бедного родственника — мол, да-да, господин Цзян, вам необходимо развеяться. «Какой к черту «развеяться», если, по вашим же словам, нас ждет война с Вэй Усянем? — отвечал ему в тон Цзян Чэн. — Это неразумно», — продолжал он и смотрел главе Цзинь прямо в глаза, словно тот выбрался из канавы и без предупреждения явился на ужин с единственным желанием — испачкать ковер картофельными очистками из десертной тарелки. Новый, с иголочки, халат смотрелся отдельно от него, белоснежная, не знавшая солнца кожа отторгала юньмэнскую парчу и ланьлинскую шерсть. Хозяйка, однако, блистая хлопковым декольте, говорила, что любящие сердца отыщут дорогу друг к другу в любом случае, какими бы сложными не были препятствия. На удивление, она оказывается права. Это, конечно, не та любовь, которую она имела в виду, но любовь к члену семьи, который... который прямо сейчас кладет свободную ладонь на щеку Цзян Чэна, а затем и вовсе прижимается лбом ко лбу. Забавно, думает Цзян Чэн, раньше Вэй Усянь закидывал руки только на его плечи или просто в бок тыкал, не заходя дальше, чем ему позволено, теперь же... касается куда смелее. В отличие от него. Когда Цзян Чэн чувствует своим животом, как напряжен член Вэй Усяня, у него получается только сглотнуть. От того, что он слышит дальше, не хочется даже думать: — Я... я так устал, Цзян Чэн, — Вэй Усянь говорит это совершенно разбито. Следы чернил на его ладонях, бегающий взгляд и зажатая поза — он тянется к губам, чтобы наткнуться хоть на какое-то утешение, совершенно раздавленный ощущением больших пальцев Цзян Чэна на своих щеках. Цзян Чэн и сам это понимает: он впервые пытается успокоить вот так, поглаживая, потому что никогда не был силен в словесной поддержке. Глубоко вздохнув, он развязывает ленту на макушке Вэй Усяня, потом осторожно вытягивает шпильку из своего пучка — тяжелые, натянутые строгой прической пряди кольцами падают на плечи. Так будет удобнее. А затем Вэй Усянь и сам утыкается в его ключицу, щекоча ресницами теперь ее вместо переносицы. В носу подозрительно щиплет, и Цзян Чэн едва сдерживается, чтобы не ответить тем же — вряд ли в этом будет что-нибудь соблазнительное, если он зароется носом в свободную от красной ленты макушку. — Знаю, — бормочет он наконец. — Ты можешь переночевать сегодня здесь, если хочешь, и не возвращаться, откуда пришел. Это переводится как «Хватит бегать, набегался уже. Просто останься со мной — дома». Пока он в этом себе признается, в садах Пристани Лотоса могли бы цвести тюльпаны, если бы Вэй Усянь не любил больше лотосы, а некий юнец, постучавший в двери покоев Цзян Чэна, становится свидетелем того, как правда хватает его господина за шкирку и вытрясывает из него всю искренность прямо в изгиб шеи того, чьи одежды черны, а кожа бела. Это случается со всеми, даже с лучшими из людей. С везунчиками это произойдет уже после того, как Цзян Чэн переживет их всех. Цзян Чэн знает, что переживет.