Мумия. Браслет Царя-Скорпиона.

      Утром особняк О’Коннеллов превратился в растревоженный улей. Сборы были лихорадочными, но без паники — за десятилетие приключений они научились отличать суету от хаоса. Рик проверял снаряжение, привычно взвешивая каждый пистолет в руке. Эвелин раскладывала карты, помечая возможные маршруты и пунктиром обводя зону поисков. Алекс то и дело поглядывал на потолок — туда, где в тайнике, известном лишь ему, лежала первая часть браслета. Тянуть было нельзя. Имхотеп не станет сидеть сложа руки. Он проиграл одну битву в музее, но выиграл главное — у него была Книга Жизни. Древние страницы, испещрённые опасными заклинаниями. С таким оружием в руках жрец становился в разы опаснее. А что было у них? Учитывая то, что им нельзя ранить Имхотепа лишь… удача. Хрупкая, капризная, но пока ещё не изменившая им. Джессика наблюдала за сборами со стороны, сжимая перевязанную кисть. Она приняла решение ещё ночью. — Я лечу с вами. — Нет, — Алекс даже не обернулся от карты. Голос звучал мягко, но это было не обсуждаемо. — Я могу помочь! Я знаю древние языки, я разбираюсь в артефактах… — Именно поэтому ты нужна здесь, — Эвелин подошла к ней, устало коснувшись её плеча. — Джесс, мы не знаем, что нас ждёт в джунглях. Зато мы знаем, что Имхотеп уже был в твоей комнате. Если ты останешься в Лондоне, под защитой… — Под защитой? — Джесс горько усмехнулась. — Он прошёл сквозь вашу «защиту» как нож сквозь масло. — Именно поэтому с тобой останется Глая. В комнате повисла тишина. Миджайка, до этого безмолвно стоявшая у двери, коротко кивнула. В её глазах не было обиды за прошлую неудачу — лишь стальная, обжигающая решимость. Она не провалится снова. Она скорее умрёт, чем допустит повторение. Джесс посмотрела на неё, потом на карты Южной Америки, разложенные на столе, и сдалась. Не потому что согласилась, а потому что поняла: этот бой она проиграла. Ей оставалось лишь принять условия. — Ладно, — выдохнула она. — Но если вы не вернётесь через две недели, я сама сяду на первый дирижабль до Перу. И попробуйте меня остановить. Никто не попробовал. Вместо этого Алекс обернулся и коротко кивнул. Этого было достаточно.       Прощай, одиночество. Прощай, личное пространство. Впереди у Джесс были две недели в компании молчаливой, сверхбдительной тени, которая не отойдёт от неё ни на шаг. Глая уже стояла у двери её спальни, готовая заступить на дежурство. Вечность, проведённая взаперти с собственной совестью и чужим долгом. А дирижабль О’Коннеллов поднимется завтра в небо. Южная Америка ждала. Где-то в дебрях, среди лиан и древних камней, была спрятана вторая часть Браслета Анубиса. Имхотеп не знал, где она. Пока. У них было преимущество во времени — крошечное, хрупкое, как песчинка, удерживаемая на ладони. Оставалось только не разжать пальцы. Джесс не находила себе места. Возвращаться к родителям было страшно — после того, как Имхотеп уже однажды проник в их дом, мысль подвергнуть их новой опасности казалась невыносимой. Оставаться в особняке О'Коннеллов тоже было рискованно: пустой дом привлекает хищников. Взвесив все «за» и «против», остановились на компромиссе — несколько суток в отеле, а там будет видно. Нейтральная территория, многолюдный холл, минимум привязки к близким. И, конечно, Глая, которая больше не намерена упускать свою подопечную из виду ни на секунду.       Вечер опустился на Лондон сырой, промозглой мглой. В номере отеля было тихо, лишь дождь барабанил по стеклу да изредка шумели трубы. Глая замерла у окна, абсолютно спокойная, непроницаемая, как статуя. Джесс же мерила шагами ковёр, комкая край свитера, пока её тело не пронзила мелкая, неконтролируемая дрожь. — Что с тобой, Джессика? — голос миджайки прозвучал ровно, но в нём скользнуло напряжение. — Я… я его чувствую, — выдохнула Джесс, сглатывая горький ком. — Ему очень холодно. О боже… — она обхватила себя руками, пальцы побелели. — Я думала, это нервы. Думала, это страх. А это просто… ему холодно. И это передаётся мне. Глая ничего не ответила. Лишь её челюсть чуть заметно сжалась, а пальцы легли на рукоять кинжала. Спать сегодня никто не будет. Ночь опустилась на Лондон глубокая, беспросветная. Дождь наконец выдохся, оставив после себя лишь влажную, липкую тишину, в которой каждый звук казался оглушительным. Джессика боролась со сном отчаянно, но безуспешно. Она в сотый раз водила пальцем по пожелтевшим страницам древнеегипетской рукописи, выискивая хоть намёк, хоть тень заклинания, способного разорвать проклятую связь. Глаза слипались, строчки плыли, и вскоре голова её бессильно опустилась на раскрытый фолиант. Глая бесшумно поднялась, убрала рукопись в сторону и, подхватив спящую на руки, перенесла на кровать. Джесс даже не шелохнулась — лишь глубже уткнулась в подушку, когда миджайка укутала её одеялом. Сон её был глубок, как колодец, и только время могло сказать, когда она вынырнет из этой чёрной воды. Глая вернулась на стул у окна. Не спать. Наблюдать. Но мысли, тяжёлые и колючие, уже точили её изнутри. Она знала эту историю. Ей рассказывали. Имхотеп. Верховный жрец, предавший своего бога. Чудовище, воскрешённое из песка, чтобы нести смерть и разрушение. Её учили ненавидеть его. Её учили уничтожать такое зло при первой же возможности. А теперь этот монстр был уязвим. Смертен. Раним. И все — все! — зацепились за какую-то девчонку, боясь потерять её. Но Джессика… она же не особенная. Всего лишь человек. Один из миллионов. Её жизнь — песчинка на чаше весов, где на другой стороне — судьба мира. Разве можно колебаться? Глая сжала рукоять кинжала до боли в костяшках. Меджаи учили её защищать слабых. Да. Но ещё они учили, что зло должно быть искоренено любыми средствами. Что иногда приходится выбирать меньшее из зол. Что жертва одного — ради спасения многих — это не преступление. Это долг. Если потребуется — она возьмёт эту ношу на себя. Она убьёт Джессику, чтобы убить Имхотепа. Пусть Алекс возненавидит её. Пусть учитель отвернётся, пусть проклянут её все, кому она клялась служить. Она примет наказание. Она понесёт свой крест. Но она сделает то, что должна. «Когда-нибудь они поймут, — думала Глая, глядя на безмятежное лицо спящей Джесс. — Когда-нибудь они скажут мне спасибо. Даже если не сразу. Даже если через боль и слёзы». Она не отводила взгляда. Тьма за окном сгущалась. И в этой тьме, сама того не ведая, Джесс спала рядом со своим палачом. Глая подошла ближе. Кинжал в её руке не дрожал — дрожала она сама. Одежда меджая, которую она носила с гордостью с самого посвящения, вдруг стала тяжёлой, чужой, словно с каждым шагом врастала в плечи раскалённым свинцом. Короткие чёрные волосы облепили виски — ей казалось, что на голову надели траурный венок. Карие глаза, обычно холодные и собранные, теперь бешено метались по лицу спящей. Тонкие губы подрагивали. Широкие ноздри раздувались, впуская и выпуская воздух короткими, рваными толчками. Вторая рука легла на рукоять. Удар. Один удар. Всё кончится. И в этот миг Джессика открыла глаза. Зелёные, ещё затуманенные сном, они смотрели прямо на неё. Сначала — непонимание. Затем — леденящий ужас. Джесс рванулась назад, инстинктивно, слепо, и лишь чудо — или проклятая связь — дёрнуло её тело за долю секунды до того, как сталь вошла бы в грудь. Лезвие скользнуло по касательной, распарывая рукав и предплечье — глубоко, но не смертельно. Джесс откатилась, вскочила, зажимая рану ладонью. Алая кровь хлынула между пальцев, закапала на ковёр. Она смотрела на Глаю — не веря, не понимая, задыхаясь от боли и предательства. — Ты что творишь?! — крик сорвался в рыдание. Глая не отвела взгляда. В её глазах не было сожаления. Только страшная, обжигающая убеждённость. — Я делаю то, что должно. Имхотеп — зло. Его нужно уничтожить. А ты — ключ к его уничтожению. Джесс попятилась, натыкаясь спиной на стену. Кровь всё текла, оставляя на обоях тёмные, влажные следы. — Нет… — голос её сорвался в хрип. — Я не хочу умирать. Пожалуйста… Слёзы хлынули ручьём — солёные, горячие, бессильные. Джесс смотрела, как Глая приближается, и каждый её шаг отдавался в груди глухим, похоронным стуком. Миджайка тоже боялась. Её губы дрожали, пальцы, сжимавшие кинжал, побелели от напряжения. Она никогда не убивала человека. Но она была решительна. Джесс хотела бежать. Рвануть к двери, закричать, разбить окно — но ужас приковал её к стене, вплавил в неё, сделал частью этого проклятого номера. Глая подошла почти вплотную. Между ними оставался лишь клинок и полтора метра отчаяния. — Подумай сама, — голос Глаи звучал глухо, сдавленно, но в нём не было сомнения. — Это ты виновата в том, что чудовище вновь ступило на эту землю. Ты дала ему силу. Ты открыла ему путь. А теперь оно здесь — и будет убивать снова и снова, пока его не остановят. Зло нужно искоренять. Ты сама это знаешь. — И… ты хочешь убить меня? — слова вырывались из горла вместе с хрипом, вместе с рыданиями. — Чтобы уничтожить его? А ты подумала о моих родителях? Об Алексе? Об учителе?! Что они скажут, когда узнают?! — Я понесу эту ношу, — Глая сжала челюсть, и в её глазах блеснула влага — первая, единственная, последняя. — Ради спокойствия человечества. Ради тех, кто ещё может погибнуть от его рук. Я приму этот грех. Я приму проклятие. Я приму ненависть всех, кого предала этим ударом. — Она перехватила кинжал обеими руками. — И молю Аллаха лишь об одном: чтобы Он простил меня за то, что я сейчас сделаю. И чтобы однажды… однажды вы тоже смогли меня простить. Джесс боролась. Отчаянно, исступлённо, вкладывая в каждое движение весь ужас последних минут. Она вцепилась в запястья Глаи, пытаясь отвести лезвие от своей груди, но силы были неравны. Миджайка, не говоря ни слова, с холодной, методичной решимостью продавила её сопротивление. Колено прижало бёдра к полу. Свободная рука стиснула горло. Ещё секунда — и кинжал войдёт под ребро. Джесс зажмурилась. И в эту секунду окно резко распахнулось. Стекло брызнуло миллионом осколков, и в комнату ворвался ветер — не лондонский, сырой и промозглый, а древний, горячий, пропахший пустыней и вечностью. Вместе с ним ворвался песок. Тысячи раскалённых крупиц хлестнули Глаю по лицу, ослепляя, отбрасывая назад, припечатывая к стене с глухим, тяжёлым стуком. А когда песок начал оседать, Глая увидела лишь разбитое окно, колышущуюся гардину — и пустой пол там, где только что лежала обречённая девушка. Не было сомнений. Имхотеп. Он следил за ними. Всё это время — следил, ждал, слушал. И в тот миг, когда чужая сталь едва не оборвала жизнь, которую он считал своей, он пришёл не спасать — он пришёл защищать своё. Свою жизнь, которая ему была очень важна. Глая медленно поднялась, стряхивая песок с одежды. Её лицо было спокойно. Внутри — абсолютная, ледяная пустота. Она снова ошиблась. Снова недооценила врага. Снова позволила чувствам — пусть даже самым правильным, самым благородным — взять верх над холодным расчётом. Но это ничего не меняло. Она не знала, где их искать. Но она их найдет. И она не остановится. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       Вихрь рассеялся так же внезапно, как и возник, оставив после себя лишь медленно оседающую песчаную взвесь. Джесс упала на колени, приземлилась на холодный бетон заброшенного здания, находящийся далеко от отеля, раздирая лёгкие кашлем, яростно протирая глаза тыльной стороной здоровой руки. Слёзы смешались с песком, превратив лицо в липкую, скрипучую маску. — Сука… сука… — хрипела она, задыхаясь, сплёвывая песок с губ. — Ненавижу этот грёбаный песок! Имхотеп стоял невозмутимо. Скала. Изваяние. Только ровное, спокойное дыхание выдавало в нём живого. А затем он резко схватил её за запястье. Джесс закричала. Боль пронзила руку — жгучая, рваная, как будто рана раскрылась заново. И одновременно с её криком лицо Имхотепа исказила едва заметная гримаса. Ни звука. Ни вздоха. Только сжатые до белизны губы. — Отпусти меня! — она рванулась, но пальцы жреца сомкнулись стальным капканом. — Хватит дёргаться, — его голос был ровным, холодным, как зимняя вода. — Или будет хуже. Она замерла. Не от послушания. От бессилия. Каждое движение отдавалось в предплечье новой вспышкой агонии. Имхотеп, не отпуская её запястья, медленно, почти бережно закатал рукав свитера. Глубокая, рваная рана обнажилась — край плоти тёмный, запёкшийся. Он накрыл рану своей ладонью и заговорил на древнеегипетском, слова лились гортанно, ритмично, как песок сквозь пальцы. А потом Джесс почувствовала тепло. Оно разлилось от его ладони по всей руке, проникло под кожу, в мышцы, в самую кость. Не жгучее, не обжигающее — мягкое, живое, как первые лучи весеннего солнца после долгой зимы. Боль уходила вместе с ним, растворялась, таяла, оставляя после себя лишь усталость и глухое, тупое онемение. Имхотеп убрал руку. Джесс уставилась на своё предплечье. Ничего. Ни пореза, ни шрама, ни даже розовой полоски зажившей ткани. Только засохшая кровь на разорванном рукаве да липкие разводы на коже. Она подняла взгляд на жреца — сначала с недоверием, затем с обжигающей, благодарной ненавистью. — Даже не надейся, что я скажу тебе спасибо! — выплюнула она, и в голосе звенели слёзы. Имхотеп даже не взглянул на неё. — Мне не нужна твоя благодарность. Ты знаешь, зачем я это сделал. Для себя. Чтобы твоя боль не отвлекала меня от дела. Джесс промолчала. Сжимая и разжимая здоровую руку, она смотрела в сторону — туда, где сквозь разбитые окна заброшенного здания пробивался тусклый, больной свет лондонского утра. Тишина повисла между ними тяжёлая, липкая, как тот песок, что всё ещё хрустел на зубах. Джесс первой не выдержала. — Ты… следил за мной? Имхотеп не сразу ответил. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на глазах — всё ещё красных от слёз и песка. — Не совсем. Скорее… чувствовал. — В его голосе впервые проскользнуло нечто, похожее на неловкость. — А когда почувствовал страх. Боль. Понял, что нужно вмешаться. Джесс сглотнула. — Почему меджай напала на тебя? — Она хочет меня убить, — выдохнула Джесс, и собственные слова показались ей чудовищными. — Чтобы убить и тебя. Не могу поверить… — голос сорвался. — Алекс должен знать. Я должна… обязана ему сказать. — И ты думаешь, я тебя отпущу? — ледяной, жёсткий взгляд. — Должен! — выкрикнула она, вскидывая голову. Злость переплавила страх, сделала её голос звонким и твёрдым. — Мне нужно вернуться домой. Забрать вещи. Документы. Деньги. Дома я не останусь — Глая найдёт меня там и добьёт. К Алексу тоже нельзя — они будут отвлекаться на меня, волноваться, защищать. А я не хочу быть для них обузой. Она перевела дыхание. Имхотеп молчал, но его взгляд изменился — в нём больше не было одного лишь презрения. — Поэтому я останусь с тобой, — выпалила Джесс, и это прозвучало как вызов. — Ты сможешь защитить меня от этой чокнутой. Но не думай, что я буду тебе помогать. Я здесь только ради собственной шкуры. Потому что мы оба не хотим умирать. Всё. Имхотеп смотрел на неё долго. Изучал. Оценивал. А затем его лицо — застывшее, непроницаемое — вдруг расслабилось. Уголки губ дрогнули, приподнялись в едва заметной, почти неуловимой усмешке. — Ты быстро соображаешь. — В его голосе послышалась странная, холодная одобрительность. — Что ж. По крайней мере, я узнаю, куда направились О’Коннеллы. Джесс опустила голову, пряча глаза. Вина кольнула под рёбрами острой, непривычной занозой. Имхотеп протянул руку и взял её за запястье — туда, где под грязным бинтом ныла перевязанная кисть. Джесс дёрнулась, но не отстранилась. Жрец молча снял повязку, кладя свою руку на ее рану. Короткое гортанное заклинание — и боль ушла. Растворилась без следа, оставив после себя лишь тупое, благодарное онемение. Джесс выдохнула. Медленно, с облегчением. Но не сказала ни слова. Имхотеп и не ждал.

***

— Нам пора. Рик стоял рядом с сыном, глядя на горизонт, где край неба уже начинал светлеть. Алекс тяжело выдохнул. Воздух утра был холодным, но внутри горело знакомое, давно забытое чувство — предвкушение битвы. Пора. — Ты мог бы остаться, Джон, — Эвелин протянула брату чемодан, и в её голосе скользнула привычная, почти материнская забота. — И пропустить сокровища, на которые вы даже не взглянете? — Джонатан прижал ладонь к груди в притворном оскорблении. — Ни за что, сестрёнка. К тому же, лишняя пара рук вам не помешает. Верно? — Он обвёл всех взглядом, ища поддержки. — Верно. — У тебя снова долги, Джон? — Рик прищурился, подходя к трапу дирижабля. — Что? Нет! В этот раз я с вами абсолютно бескорыстно! Честное слово! — Хах, — Алекс усмехнулся, переглянувшись с отцом. — Приятно знать, что есть вещи, которые никогда не меняются. Джонатан обиженно скрестил руки на груди. Даже Эвелин позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Ардет Бей не смеялся. Он стоял чуть поодаль, вглядываясь в утреннюю дымку, и его лицо было напряжённым. — Что-то не так. Ветер переменился. Воздух, чистый и свежий, вдруг стал тяжёлым, сухим, пропитанным чем-то древним. А затем горизонт всколыхнулся — и на них понёсся вихрь из песка. Все замерли. Руки метнулись к оружию. Алекс шагнул вперёд, заслоняя мать. Но когда песок осел, из него выступили двое. Имхотеп — неподвижный, невозмутимый, как статуя пустынного бога. И Джесс. Она не ждала приглашения. Рванула вперёд, к Алексу, и её голос срывался, пока она хватала его за рукав: — Алекс! Глая напала на меня! Она пыталась меня убить! Повисла тишина. Ошеломлённая, недоверчивая. Эвелин прижала ладонь к губам. Рик медленно опустил пистолет, но не убрал. Ардет шагнул вперёд. Его лицо было каменным. — Объяснись. — Она напала на меня сегодня ночью. В отеле. Хотела убить, чтобы добраться до него, — Джесс мотнула головой в сторону Имхотепа, даже не взглянув на него. — Она сказала, что я — ключ к его уничтожению. И что готова понести наказание. Все переглянулись. Алекс сжал челюсть. Рик тихо выругался. — Джесс… — начал Алекс осторожно, — я хочу тебе верить. Но ты пришла с ним. И… — Он спас мне жизнь! — выкрикнула она, и в её глазах блеснули слёзы — злые, отчаянные. — Вот! — она рванула порванный рукав, обнажая предплечье. На чистой, нетронутой коже не было ни царапины, но разрез на ткани говорил сам за себя, тем более на ней была высохшая кровь. — Это она сделала. И мне незачем врать! Ардет смотрел на неё долго. Очень долго. А затем медленно кивнул. — Если Глая действительно совершила это… — его голос был тяжёлым, как надгробная плита. — То ты в смертельной опасности. Меджаи обучили её хорошо. Слишком хорошо. Она не остановится, пока не завершит начатое. Он развернулся, уже готовый уйти. — Я найду её. Задам вопросы. Лгать она не умеет. И если твои слова… — Совпадут, — перебила Джесс, и в её голосе прозвучала сталь. — А если нет — значит, она умеет лгать, и вы знаете её хуже, чем думаете. Ардет замер, не обернулся. Но кивнул. — Так, а с этим что будем делать? — Джонатан нервно кивнул в сторону Имхотепа, и в его голосе скользнула плохо скрываемая дрожь. Жрец стоял неподвижно. Руки опущены, лицо спокойно, взгляд — холодный, изучающий, но без вызова. Он не нападал. Он просто наблюдал. Сегодня — не его битва. Ещё не время. — У нас… уговор, — Джесс опустила глаза. Она не могла смотреть на Алекса. Не сейчас. — Я буду для вас обузой. Тормозом. Мишенью. — Голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Поэтому я останусь с ним. Чтобы он меня защищал. С условием: помогать ему я не буду. — Не говори глупостей! — Алекс шагнул к ней, сжимая кулаки. — Полетели с нами! Ты не обуза, ты… — Нет! — Джесс вскинула голову, и он увидел её глаза — полные, до краёв, готовые пролиться слезами. — Алекс, я боюсь за родителей. Они не умеют стрелять. Они не выживут, если Глая придёт за мной к ним. А твои… твои справятся. — Она сглотнула, чувствуя, как предательски дрожит подбородок. — Я очень надеюсь, что не совершаю ошибку. Простите меня. Алекс рванул вперёд — но тяжёлая ладонь Рика легла ему на плечо, останавливая. Отец молчал, только качнул головой. В его взгляде не было одобрения. Было принятие. Она сделала выбор. Переубеждать — только делать больнее. Джесс сделала шаг назад. Ещё один. И встала рядом с Имхотепом. Не касаясь. Не глядя на него. Просто — рядом. — Нам пора, — голос Рика прозвучал глухо, почти сурово. Не как в первый раз. Тогда он звал в приключение. Теперь — уводил семью от огня. Но Алекс не двигался. Он смотрел на Имхотепа в упор, и в его взгляде не было ни страха, ни ненависти. Только сталь. — Если с неё хоть волосок упадёт… — Пока нас связывает магия, я не причиню ей вреда, — голос жреца был ровен, почти скучающ. — Обещаю. Этого хватило. Алекс резко развернулся и зашагал к трапу. Дирижабль оторвался от земли медленно, грузно, как старая, уставшая птица, которой снова приходится учиться летать. Джесс смотрела вверх, не мигая, пока тёплый воздух не размыл очертания, пока корабль не превратился в точку, а точка не растаяла в утреннем небе. — Значит, Южная Америка, — произнёс Имхотеп. Спокойно. Утвердительно. Джесс вздрогнула, словно её ударили. — Как ты… Ответа не последовало. Вихрь поднялся так же внезапно, как и всегда — сухой, горячий, неумолимый. Песок закружился вокруг них, стирая Лондон, стирая утро, стирая всё, кроме двоих, стоящих в самом сердце бури. Охота началась.