побочный эффект едкого глянца

nagi_nightmare_† (19:42): хаджимэ-кун… я снова порвал тишку. =(

кажется, мир хочет, чтобы я исчез так же, как эти нитки. придёшь в гараж?

у меня есть еще полбанки рево…

я оставил её для тебя…

hajime_91 (19:44): опять ты за своё. жди, скоро буду.

и не пей всё один, я уже задолбался в шараге так, что сдохнуть хочется.

мне нужнее.

nagi_nightmare_† (19:45): rawr xd жду тебя, мой единственный смысл в этом сером городе… <333

вечера в промзоне отбивались от обыденности утра и дня, затягивая небо грязно-фиолетовым цветом. оно хотело выразить всю боль, поддержку и скорбь одновременно, поэтому не спешило затягиваться тучами или, наоборот, дать солнцу так много прав. чудилось, будто закат подыгрывает выкрашенной пряди нагито, не добавляя никакого ни жёлтого, ни оранжевого, ни красного. только один цвет гелиотропа на его голове, казалось, смог заставить хаджимэ улыбнуться. комаэда сидел на бетонке — выщербленной холодной плите, что когда-то, уже как пару лет, должна была стать частью чего-то великого, но в итоге стала чем-то задушевным. неприятно было бы знать, что когда-то эта стройка продолжится или начнётся с самого первого камешка, а затем превратится в завод, как изначально и задумывалось. ещё больше не хотелось, чтобы это стало чьим-то домом. чьим-то помимо их второго дома. помимо того места, где они встречались из раза в раз, потому что так ближе, с какого конца ни посмотри. ржавые рёбра, торчащие из разломанных бетонных плит, заставляли задерживать на себе взгляд, угрожая тем, что когда-то обязательно доберутся либо до глаз, либо проткнут твои собственные рёбра, предварительно лишив тебя всего мяса, чтобы посоревноваться в красоте. второй ярус недостроенного цеха стал невольником свиданий, на которые хаджимэ хоть и не опаздывал, но приходил всегда позже нагито. можно было зайти с закрытыми глазами, вспоминая, где на ржавой лестнице отсутствует ступенька, а где пол обрывается в пустоту, открывая вид на груды кирпича и битые бочки. у комаэды всегда преобладает тяга к риску, хотя ноги хинаты уже не раз свисали точно таким же образом, пугая то кроссовки, то вестибулярный аппарат. на нагито висит тот самый топ, что тридцатью минутами ранее оказался искромсанным кухонными ножницами под «amatory», а из утепления только тонкая цепочка на талии, вызывающе блестящая в свете далёких фонарей. — ты когда-нибудь задумывался, — нагито похлопал рукой по пыльному бетону, приглашая сесть рядом, — что мы похожи на эти пустые банки? — серое рево качнулось в руке, но звук не позволил усомниться в том, что обещания комаэда держит. — снаружи яркие, а внутри — только пустота и дешёвый газ. хаджимэ, не спешивший садиться, пытается успокоить свой взгляд, руками выдавая себя и обласкивая радужный галстук. он знает, о чём это и про что, однако нагито алкоголь на пользу никогда не идёт. чёлка, выкрашенная во все цвета сразу, слипается от дешёвого лака, хотя бы не плавясь на отсутствующем солнце. холод пытается пролезть под одежду, будто обесценивая весь их бунт и самовыражение. наверное, ветер должен вразумить, поднимая галстук своими порывами и ударяя прям о лаковую бомбу замедленного действия. на горизонте маячат замёрзшие бетонные краны, уже обрамляясь силуэтом огромных пауков. теперь понятно, что из раза в раз это может толкать на самые разные мысли, направленные только в одну точку, расположенную и кипящую в руках комаэды. где-то ещё дальше располагался дым, исходящий из труб тэц, что вблизи мог бы стать едким и добраться до прожилков сердца и души. каждый раз он был хаотичен, однако отличался методичностью и сопровождал каждую их вылазку. сегодня он особенно контрастирует, отражая серую массу людей, которая проигрывает такому закатному небу, характеризующему их. оно явно заступалось за право самовыражения. — опять ты за своё, — буркнул хаджимэ, приняв в руку банку, — хватит ныть. — глоток сначала усладил язык, а потом отогрел горло, заставляя кривиться от химозности послевкусия. — в гараже у твоего бати есть старый усилок, я его вчера подшаманил. если подкрутить дисторшн, то даже твои депрессивные стихи будут звучать как прорыв. хаджимэ оголяет зубы, улыбаясь не то закату, не то пряди нагито. он знает, что нужно перестать давать шершавому бетону такую власть над своей, кажется, отмороженной задницей, как бы плотно ни прилегали штаны. белая бетонная пыль целует то руки с некоторыми сбитыми костяшками, то кроссовки со шнуровкой чёрно-розовой лесенки. им нужно идти. для хинаты был вариант прислониться спиной к исписанной стене, где одни надписи кричали «цой жив», а вторые заявляли «эмо не плачут». кто-то из них точно был прав. в этом месте, среди крошева камней и запаха сырой пыли, их вид походил на нелепость и шутку, словно кто-то случайно рассыпал горсть неоновых конфет на помойке. нагито был уверен, что в ярких обложках совсем не было конфеты, а если была, то начинки оказывалось так мало, что вкус не способен был удивить, заставляя негодование подняться из самых глубин той же обложки. чёрные тряпичные кеды отмораживают пальцы сами по себе, по своей сущности. неожиданные шквалы ветра пытаются пробраться внутрь судорогами, но эта крепость давно защищена остатками рево. нагито ставит себе неозвученную условность не пить сегодня больше, полагаясь на правый и левый носок, категоричность которых является одной стороной монеты — «hope» и «despair». самостоятельная кастомизация была успокоением для души, даже если маркер мог как отпечататься на ноге черепком, так и превратиться из звёздочки в молнию. кеды в шашечку, на которые хаджимэ вечно жаловался, были палью с рынка. впрочем, это не мешало им сиять первое время, до того как белая резина пожелтела от пыли стройки. лицо хинаты, напротив, отличается лоском и пытается держать непоколебимость, когда галстук всё ещё бушует, а сам он, хоть и раздражённо, но неопределённо, стучит кедом о край бетонной плиты, сбивая налипшую пыльную крошку. комаэде пришлось встать и поравняться с ним, лениво переминаясь с ноги на ногу в кедах, зашнурованных так туго, будто он боялся рассыпаться или потерять их где-то по дороге. белый носок обуви мог похвастаться татуировкой, сделанной чёрным маркером, в виде смайлика с зашитым ртом — таким же нелепым, как и всё, что их окружало. это не повод чувствовать себя глупо, особенно косясь на жестянку недопитого запрета, остановленного на попечительство хаджимэ. гулкое эхо сопровождает их уход. где-то в нескольких минутах их ожидает гараж, оставленный в достояние. наверное, это было некое подобие наследства для нагито. мысли о смерти отца заставляли поджать губы, а иногда хотелось зашить себе рот в этом благочестивом состоянии, позволяя говорить только солёным капелькам. как известно — дождь пресный. тонкая помятая сигарета оказалась вложенной комаэде в руку сразу после лёгкого испуга проделками рыжей лестницы. перед тем как покинуть её, всегда нужно было пригрозить, чтобы она не смела разваливаться. пока что это работало. нагито понимающе притворяется, что не видел, как из облегающих джинсов хинаты доносилось десятисекундное копошение, явно таящее в себе что-то незаконное. воровство однозначно незаконно, но много чего могло попасть под эту категорию и разлиться ещё большим удовольствием от содеянного. ни тени раскаяния, ни капли сожаления. — это мне? — нагито смотрит на слегка сплюснутую, прошедшую неисчислимое количество кругов ада сигарету с надписью «bond» на фильтре. хаджимэ равнодушно кивает, вылезая из «портала в ад», как любит говорить комаэда. стоит кинуть взгляд на сетку-рабицу с огромной дырой, как на врага народа, чтобы тоже не смела иметь больше ни гостей, ни творить глупостей — её ухмылку видно невооружённым глазом. очередное подтверждение, что она не так проста, как лестница. рваный топ, как по стечению обстоятельств, особенно глупо цепляется за проволоку. это даёт устоявшемуся мнению укрепиться, но совсем не даёт права выронить разглаженную сигарету куда-то в достояние пыли. потеря такой драгоценности даже уступала возможности оставить часть своей кожи с мясом на этом самом месте. сколько бы бродячих собак это привлекло, а какой бы ценностью стала фотография части внутренностей, снятая на мыльницу! жаль, что не всё так поэтично для этого раза, ведь основной целью было выгулять свой результат эксперимента с одеждой. по правде говоря, всё, что оказывалось на человеке, было всего-то простым исследованием. опыты всегда проводились на себе, и в них не было ничего общего с пробирками и реактивами. главной задачей на каждый день было добраться домой целым и невредимым. если не выходило, то хотя бы с минимальными повреждениями. место, где город кажется вымершим, а пути ведут в никуда — было железной дорогой. сопровождать тебя могут только рельсы и крупный, острый щебень серого цвета. измученные кроссовки точно не хотят доставлять проблем ногам. и всё-таки плохо у них получается. каждый шаг транслирует острые углы камня прямо в стопу, позволяя даже с закрытыми глазами определить и вид, и цвет. последний не всегда серый. между шпалами виднеются маслянистые пятна мазута и выжженной химикатами травы. комаэда умудряется балансировать на рельсе, воображая себя циркачом. цепочка ритмично позвякивает в такт шагам, соединяясь в единую сонату с шумом проводов под напряжением. нагито идёт беззаботность, созданная алкоголем. она хорошо плавится на губах, и хинате приходится своим колечком нижней губы впечатываться в еле заметный блеск на банке рево. негромкий лязг особенно интимно соприкасается с алюминием, создавая более чистую симфонию, нежели до этого. нет смысла говорить о непрямом поцелуе, пока рядом существует резкий запах креозота, сбивающий с мыслей и прибавляющий раздражительной дурости. полуфинал пути определяется опасным участком всей пешей прогулки. первое эксцентричное пересечение жилых пятиэтажек давало некий багаж знаний, который позволял сохранить жизнь и не быть избитым где-то в будущем. именно край жилого массива мог растоптать тебя одним только воспоминанием о нём. нагито уже счастливилось стать жертвой своего вызывающего поведения, оказавшись на ладони не только у гопников, но и у бабушек. те, кому не повезло с английским в школе, носили на себе «абибас», коротая вечера то на лавочках, за которые нужно было ещё подраться с теми же бдительными старушками, то в падиках. наверное, не так страшен лай собак и возможность быть избитым, нежели попытка выдержать психологическое давление от этого «информбюро». когда-то, может, и нашлась бы одна бабуля, что взглянула бы с мягкой гордостью и пророчила светлое будущее. сейчас они единолично превращались в нелестную «каргу» и «грымзу», раздражаясь от всякого, что мозолило им глаза. их озлобленность на жизнь клала на лопатки как хаджимэ, так и нагито — это уже о многом говорило. часто приходилось вдаваться в рассуждения, как внешний вид может изменить отношение людей к тебе. каждый раз всё устремлялось призрачным дротиком во лбы всех имеющихся людей на этой планете, а где-то слышалась сквозь зубы еле сдерживаемая ненависть. по большей части это проходило красной нитью через комаэду, и всё же нельзя было отрицать причастность хинаты к этой форме самовыражения; никто ведь не заставлял носить радужный галстук, красить чёлку и воровать последнюю сигарету из пачки отца, заснувшего у телевизора под абсурдное комедийное шоу. дворы, заставленные старыми «жигулями» и засаженные кустами сирени, на которую они опоздали на почти полгода, если быть очень грубыми в расчётах и пропускать математику, приветливо раскинулись перед гостями. можно было только посочувствовать нагито с одним мигающим фонарём на три подъезда, потому что у хаджимэ их было хотя бы два на три. лабиринты бельевых верёвок, разбитых песочниц и ржавых турников свидетельствовали о различном контингенте, даже если бы кто-то осмелился предположить, что квартирки занимают бабушки-грибы, которые только и ждут сплетен да споров. бельевые верёвки всегда готовы приютить и прополоскать сиротливый пододеяльник то ли в цветочек, то ли в звёздочку, что наталкивает на предположении о песочницах. они, как и дети, — невольники зарытых кошачьих отходов и выброшенных рядом шприцов. последнее может быть как связано, так и специально притянуто за уши к ржавым турникам, которым доставалась не только честь пересчитывать силу и мускулы, а ещё и усыплять на себе спортивные олимпийки вместе с кепками-уточками. интерес нагито загорался всегда во внутренностях, а только потом отражался на лице и походке. конечно, это могло быть осознанием того, что всё равно рано или поздно придётся подгадать момент, когда можно беспрепятственно зайти в свой подъезд. далёкий шансон из окна падал под ноги, пытаясь перебивать чью-то ночную прогулку на скрипе качелей. запах жареной картошки из окон этажей напоминает о пропущенном как завтраке, так и обеде, вовсе не суля ужин. хината знает, что комаэда сглатывает, потому что давится слюной и сам. возле второго подъезда отчётливо унюхивается запах сырых подвалов, потому что никто не вызывался отбелить свою репутацию приготовлением чего-то аппетитного. третий подъезд любит выделяться запахом кошачьей мочи, и хорошо, что он не додумывается одолжить запах сырости, создавая поразительную смесь. пятиэтажки заставляют хотеть вжать голову в плечи, смыть боевой раскрас и быть под чьей-то крышей — будь это человек или дом. хаджимэ уже приучил себя прятать галстук под жилеткой, проходя мимо людей и не будучи с ними полностью откровенным. детская площадка снова вызывает наивный восторг, возвращая не то в воспоминания, не то в сожаления. была только твёрдая уверенность в том, что ни одна серая олимпийка, кем бы она ни была, не должна отбирать у детей детство. — слышь, розовый, сиги есть? — доносится из темноты. не стоит так отчаянно выискивать в «абибасе» серый цвет, чтобы понять, что насмешливый смешок касается их обоих и вовсе не обязан подчиняться только делению на все оттенки чёрного и белого. хаджимэ чувствует, как внутри всё сжимается. и галстук становится не в пору, и глотать сложно. нужна всего секунда, чтобы собраться и ухватить мечтательного нагито за локоть, ускоряя шаг. не то чтобы физкультура была желанным предметом, скорее — ключом к выживанию. они переходят на бег, ловя где-ни-где опостылевшие камни, хотя бы не давая себя на растерзание стеклу и шприцам. — не оборачивайся, просто иди, — шипит он, пока за спиной раздаётся свист и «философские» комментарии про их штаны. штаны у комаэды обходят хаджимэ в крутости, но им не достаёт цельности. с точки зрения индивидуальности — спорить было глупо. единственное, что могло смутить и, признаться, смущало всех остальных — дырки на штанах. намеренные декорации индивидуальности создавали дополнительную вентиляцию, позволяя вызывать у ветра тихое хихиканье. не поддавалось и осенней погоде чувственное желание блеснуть в отпечатках жёлтого фонаря своими микродермалами, как серебряными шариками, украденными из ртутного градусника. стоит возложить переживания на чёрный чокер, который никак не сможет прикрыть тыл и согреть. для приличия нужно предложить глоток рево, предварительно выругавшись на то, как неблагоприятно влияет на губы холод. хаджимэ определённо не помешала бы гигиеническая помада, для которой точно смог бы выделиться один узкий карман, доставляя минимальное неудобство при ходьбе. комаэда живо предлагает какой-то приторный блеск. — это мамин? — везёт быстрым шагом покинуть последние сто метров. приятно пересечь пустырь с горой старых покрышек, где количество душ в это время не достигает даже десятка. — мамин. — неловкость сводит скулы, кривя лицо в сдерживаемой усмешке, пока кроссовки облегает новый слой песка, но в основном шаг приходится на сырую землю. не лучшего качества, но вполне удовлетворительно. прискорбно было осознавать, что с наступлением холодов придётся надевать что-то ещё сверху, ломая идеальный образ. первым звоночком вплотную к уху было пересыхание губ. если раньше с частью шарма отлично справлялась обыкновенная помада, наложенная не в два слоя, как положено, а хотя бы в один, то сейчас нужно было переходить на что-то более увлажняющее. не было желания соскакивать с элемента контраста, но нужно было уступить целостности кожи и её чувствительности. полупрозрачные блески были идеальным решением, пусть иногда и совсем дурно становилось, когда решался облизнуть губы. можно было и вовсе огрубеть: искусать в кровь, содрать кожицу и потом ещё неделю бояться соли и алкоголя. казалось почти идеальным решением отстоять право на сохранность своего лица, разумеется, в определённых рамках, заручившись поддержкой матери, чтобы совсем уже не быть разнузданным ребёнком. для этого приходилось моментами отрекаться от точно такого же прокола на нижней губе, удостаивая её спокойствием по нескольку раз в неделю. скорее, это было беспокойство. можно и нужно было бунтовать, отстаивать свои права, заявлять про самоидентификацию, но всё это — лишний шум для сердца матери. только, наверное, в этой сфере не было желания хитрить; по крайней мере, оно было не слишком настойчивыми. спасение от ложных обещаний представляется гаражно-строительным кооперативом «рассвет». это напоминало иронию, что вечно лезла на язык, заплеталась словами «город в городе». бесконечные ряды разноцветных ворот на любой вкус: синие со вкраплениями, подобные холодам, зелёные под цвет запойного лета, коричневые, прячущие белок в дуплах. сырая земля, бензин и старая резина — неужели всем мужчинам на старости своих лет придётся почивать в этих маленьких гробиках, прячась от жены? может, и не так плохо иметь свой уголок; компанию всегда составит старая развалюха, которая, в отличие от жены, молчит и не воспевает гневных тирад. если обладать достаточными качествами дружелюбия и обаяния, заручившись при этом бутылкой водки либо чего поинтеллигентнее, но не слишком, можно завести много новых приятелей за схожими интересами, мировоззрением. главное — сойтись на правильной теме, куда не входит политика, религия и деньги. дорога превращается в месиво из грязи и битого кирпича, который мог бы послужить кладкой какого-нибудь дома, в лужах переливаются пятна отработанного масла — их яркость, конечно, уступает чёлке хаджимэ. пёстрое окрашивание держится таким же игривым и привлекательным ещё несколько недель. это была только середина первого месяца, поэтому волноваться было не о чём. иногда из трёх цветов мог получиться нечёткий и размытый контур, смешиваясь в кашу уже под конец отведённого им срока. после враждебных дворов на уши оседает блаженная тишина. где-то вдалеке цепной пёс сторожа от скуки поскуливает, изредка позволяя себе откровенный лай. не думается, что кому-то бы хотелось оказаться на цепи и охранять те самые машины, которые под управлением самих водителей могут забрать у собаки жизнь. может, цепной собаке должно быть не так и печально, у неё ведь есть шанс выжить. они доходят до конца третьего ряда. гараж отца, как и полагается, выделился. его расположение — самая крайность, за ним только обрыв в овраг, заваленный мусором. ключ оказывается у хинаты, никак не пересекаясь с ранее лежавшей там сигаретой. к слову, её жизнь хороша — прыгать из кармана в карман не каждая выдержит, а она точно ещё жива и в добром здравии. навесной замок «клацает», впрочем, не откусив никому ни руки, ни головы, и тяжёлая железная створка поддаётся с протяжным стонущим скрипом, разносящимся по всему кооперативу. нагито что-то пробормотал себе под нос, говоря что-то из ряда «добро пожаловать домой», и быстро юркнул внутрь первым. так и полагается входить хозяину, взявшему этот статус по наследству. только, наверное, стоит больше замедлиться, расправить плечи, привести себя в благопристойный вид и стереть подводку из-под глаз. гостям тоже полагается вести себя прилично, а не устраиваться как дома. комаэда никогда не любил дежурной фразы «чувствуйте себя как дома», она всегда сквозила фальшью и напыщенной показухой. тьма гаража пытается поглотить радугу в чёлке хинаты и пряди-гелиотропа нагито. тумблер быстро находится рукой на ощупь, всё-таки это должно быть отработано до автоматизма. лампа на потолке замигала, издавая низкий гул, а уголок бунта наполнился мертвенным синеватым цветом. кажется, что всё хотело погрузить их в неизбежность зимы. вскоре она нагреется, нужно только время. — твой батя бы охренел, увидь он, во что мы превратили его цитадель. — хаджимэ привычно осматривает старые полки с банками огурцов и запчасти от «москвича». всё это дополняет друг друга, а может, просто привычно выглядит и вовсе не сочетается. — о, я думаю он оценил бы иронию. — наконец-то задница и штаны видят что-то кроме холодного бетона и пыли, разваливаясь в продавленном диване, вынесенном из мусорки. счастливчику повезло заиметь на себе клетчатый плед от стыда подальше. — в этом месте всегда пахло смертью машин, а теперь здесь пахнет твоими песнями. это… — руки прошлись по клеткам пледа. пришлось замереть на несколько секунд, прежде чем продолжить. — своего рода очищение. никогда не перестаёшь изучать глазами этот гараж, хотя мозгом уже знаешь расположение всех вещей. ещё несколько месяцев и можно будет во снах переставлять вещи с полки на полку. было бы лукавством не сказать, что гаражный кооператив часто посещал нагито в своих снах, туда же приходили и какие-то люди, всё спрашивали об отце. стены обвешаны гаечными ключами, антуража прибавляют старые советские календари с пожелтевшими машинами; и у тех, и у других есть свой предводитель. на полках, помимо просроченных консерваций, восседают банки с закаменевшей краской и солидолом. в углу так и остался пылиться разобранный двигатель, больше походивший на скелет динозавра либо какого-то странного зверя. это добавляло атмосферы, хотя моментами руки сами порвались выкинуть отсюда всё, что только можно было. из того, что было своим, можно было сделать вывод о том, что юности здесь только предстояло обжиться. рядом с диваном услужливо исполнял свою функцию низкий столик из паллет, заставленный пустыми банками то от энергетиков, то от алкоголя. последнего было немного, ведь от улик принято избавляться, да и стеклянная тара не особо привлекала. с неё можно было выручить деньги, чтобы образовать их круговорот. пепельница тоже имелась, уступая богатым обычаям и принимая вид консервной банки. гитара стояла одетая, в чехле, составляя компанию верстаку, железным опилкам и банкам с болтами. её инородность выделяла инакомыслие, однако хотя бы в таких условиях это могло гарантировать ей безопасность в этом склепе. слой гаражной пыли и опилок оказывается на полу и частично на руке. хаджимэ выглядит возбуждённым, когда расстёгивает молнию на чехле гитары. хаджимэ определённо выглядит влюблённым, когда вытаскивает верную чёрную любимицу, носящую название «cort». конечно, для каждого, влюблённого в свою гитару, его гитара — самая лучшая и неповторимая. и всё же хинате добавляло баллов мнение комаэды со всей его поддержкой и любовью к вещам, которые могли как доставить удовольствие, так и придать антуража. многое ложилось на самого владельца инструмента. и всё-таки это делало хаджимэ большую честь. лак на деке был в мелких царапинах, а на нижней части корпуса красовалась облупившаяся наклейка с черепом. нужно будет в ближайшее время подобрать какую-то поновее, даже если не перекрыть, то наклеить рядом. только придётся долго и упорно придавать её шероховатости, потёртости и старости, чтобы козырять перед немногим зрителем-слушателем — перед нагито. хаджимэ трогает струны. на грифе пустует одна дорожка, а у колка торчит только острый, обкусанный хвостик проволоки, будто и правда ржавые рёбра заброшки взяли свою жертву самым дорогим. такой звук — неполный и оборванный. нагито отмечает это на слух, пусть уже и привык к этой тенденции. и всё-таки гитара выглядит как боец, потерявший палец в драке. хината предпочитает не драться. — так звучит жизнь, хаджимэ, — кивает он неопределённо почему-то на поставленную банку, а на деле же отмечает неблагозвучность звука, — но даже под такое у меня есть стих. нагито охотно ударялся то в частичное познание искусства, то головой окунался в бытие, то пытался осознать, почему мир для других настолько пуст и лишён красок. правда ли, что те, кто не самовыражаются, где-то глубоко внутри не имеют зияющей чёрной дыры, которая пытается засосать побольше того или другого? у комаэды не было желания даже представлять, что хината может полностью, как на себе, прочувствовать «превращение» кафки. он не располагает правом отдавать стихи «проклятых поэтов» на потеху критике приземлённости с остросюжетностью. у хаджимэ должен быть свой бунт: с кипящей головой от вопросов о гитаре, потрёпанные книжки с аккордами и табулатурами, вопросы о лицемерии мира. вместо этого хината заигрывает с гитарой, прикусывая губу с пирсингом, играет языком, забывая о присутствии нагито, и блестит глазами. ему нравится выделяться, нравится принадлежать к чему-то, терять голову от страсти, которая делится не между телами, а между инструментом и музыкантом. это всегда что-то особенное, оберегаемое. то, ради чего жертвуют и сном, и деньгами, и временем. хаджимэ не может отказать себе в этом пристрастии, поэтому гараж становится чем-то, напоминающим одновременно закулисье и саму сцену. дома нельзя многословить, только сухо отчаиваться о попеременных успехах в учёбе. в большинстве случаев хинате как раз не хватает нагито и всего, что он умещает в себя: провокативность, безапелляционность, дурной нрав в обёртке меланхоличной задумчивости, что высовывает ногу из-под одеяла, прикрываясь то стихами, то брошенными фразами. эти слова не подхватывает ветер, не испепеляет огонь, земля не пытается притоптать их пылью или вырастить из них дерево, вода не желает отдавать свои ресурсы, но яростно пытается заставить утопить самого себя в эмоциях. ветер не может принести сожжённые слова, умещённые в простой тетради в линейку, тем, кому не суждено обрести хотя бы смутное представление, сокрытое за вуалью марева. разве не едкий дым должен въедаться в голову, дёргать за волосы, предупреждать о том, что баллончик лака для волос «прелесть» может быть опасным для жизни? — жить опасно для жизни. — возится хаджимэ. хината отличается ярким декламированием, подчёркивая упорство и собственные убеждения. не было желания сомневаться в том, что эти слова хаджимэ слышит по телевизору или подбирает за родителями «клюв в клюв». нагито так не может. в личности всегда преобладает сама личность. то, что отличает их слова друг от друга — разная форма губ и загадочность комаэды. зрит он не в корень, а в тяжёлый воздух посредине стебля. можно легко получить хоть колючками, хоть льдинками по роговице, но всё-таки что-то неведомое приобретает форму щита и кольчужных доспехов, выкрашенных, пожалуйста, только бы в броские цвета. чтобы на потеху и себе, и знак «выкусите» во весь лоб для других. обычно нагито хватает и фразы, чтобы завлечь к своим строфам. только моменты настраивания гитары по памяти вызывали то ли состояние медитации, то ли подвергали пытке, соображая бесчинства. не было и возможности вникнуть в чуткость и душевность, потому что ей постоянно нуждалось аккомпанировать. это не было шаловливой прихотью, как лак для ногтей, остававшийся здесь большую часть времени, и не было навязанным желанием, берущимся от банки рево. комаэда никогда не заставлял подбирать под себя аккорды, сравнивать свои стихи с текстами песен, которыми вдохновлялся, но удивительно получалось не проводить через плотный лист кальки всеми своими мыслями. в гараже смиренно ожидают своего часа быть облапанными и зачитанными некоторые книги. «превращение» кафки — самое залюбленное под пальцами нагито, самое смиренное для доверчивых глаз в, пожалуй, более чем десятый раз. кооператив и сейчас заполняется секундной тишиной, что не прерывается даже сигаретой, вынутой из кармана. комаэда победно показывает строчкам книги подарок хинаты, пока тот обжимается с гитарой, прижимая её к животу, не смелясь и на мгновение оставить. нагибаться тоже приходится для неё, чтобы поднять с пола толстый, перемотанный изолентой кабель и с резкими щелчком вогнать его в гнездо. лицо собрало на себе всю сосредоточенность мира. усилитель в углу, подшаманенный вчера вечером, отозвался недовольным хрипом. хаджимэ нагнулся, щёлкнул тумблером «power» и подождал пару нелестно растянувшихся секунд, пока аппарат начнёт выдавать свой привычный утробный гул. постоянно казалось, что он голоден и питается то ли творческими порывами, то ли творческими страданиями, что, впрочем, одно и то же. гараж наполнил чистый, но слишком громкий звук, который тут же сорвался в грязный дисторшн, стоило хаджимэ крутануть ручку на панели, теряя бдительность. он зажал струну на пятом ладу, прислушиваясь к биению звука. колок шёл неимоверно туго, оказывая сопротивление. гитара сопротивлялась холоду гаража. так уж ему хочется вытащить её из расстроенного состояния, утешить, показать, что её место в этом мире самое блаженное, несмотря на внешний вид. непонятно только, на чей внешний вид он говорит ей закрыть глаза. все трое — облечённые в чёрное, если судить по волосам. конечно, никто не запрещает покрасить металлические струны баллончиком, может, даже это скроет самозабвенный запах железа от проявленного упорства. и всё же что-то говорит не делать этого. здравый разум приветствует их за руку, наверное, благодарит за наличие книжки. не единожды возникало желание ощутить к своим стихам то же, что ощущает хаджимэ, когда склоняется к грифу и пытается напрячь память. бледный свет сулит ему профессию патологоанатома. беспросветно хотелось что-то осязнуть, потрогать, прикоснуться, а не просто пошевелить извилинами, устрадываясь под переданные по блютузу песни на телефоне. хаджимэ зажимает вторую струну на пятом ладу. звук тусклый, почти неестественный и несвойственный. он крутанул колок, и тот отозвался противным сухим треском — дерево внутри грифа давно рассохлось, что заставило зубы зайти друг за друга. хината прислушивался к резонансу, пытаясь поймать ту самую чистую ноту, которой не было и быть не могло. первая струна играла большую роль, без неё инструмент казался калекой. приходилось выстраивать весь строй заново, по своему подобию, утверждаясь в плюгавенькой уникальности, ориентируясь на низкую ноту «ми». может, звуки железной дороги были самыми приятными за весь этот день. — она фальшивит, хаджимэ, — не выдержал нагито, секундно оторвав взор от книги. всегда удавалось следить и за вызубренным повествованием, и за хинатой. — совсем как наши надежды на завтра. она врёт тебе в лицо. диванные критики обладали невиданной силой, едва осознавая это. комаэда мог бы стать их предводителем. и всё-таки перспективы на завтра не особо отличались от сегодняшних или от вчерашних. — она не врёт, она просто старая, — огрызнулся хаджимэ, наконец дёрнув все пять струн сразу. — и если ты сейчас не замолчишь, я настрою её об твою голову. удивительно, какую силу имеют слова, когда посчастливится оказаться в объятиях хаджимэ и риске потерять и голову, и струну, и будущий мифический успех. беспорядочный, как казалось нагито, проигрыш на гитаре звучал бодрее прежнего, почти равняясь со вчерашним. мелодия не может быть точно записана в тетрадь, даже знай ты ноты, но всегда может отпечататься в голове, если упорно повторять одно и то же. пожалуй, комаэда что-то двигает в своей памяти, вытравливает лаком всё лишнее только ради того, чтобы тоже уметь на слух настраивать гитару. — она соскучилась по твоим рукам, — одобрительно кивает нагито, принимая расслабленную позу настолько, насколько позволяет диван и его верный спутник в виде пледа. у комаэды присутствовала страсть одушевлять предметы, но в душу гитары он верил больше всех, а в их связь с хинатой и того более. признаться, иногда было ощущение себя лишним, но кроме как в гараже, лобызаться им — хаджимэ и гитаре — в полной мере нигде бы не разрешалось. слишком громким был инструмент даже для того, кому не хватало струны. слишком старательным был хината для своего увлечения, как это бывает. хотелось поскорее разучить аккорды чего-то из перечня песен «my chemical romance». страстно хотелось ухватиться за всё подряд, отрастить побольше рук и яиц, чтобы забить на общественное мнение, теряясь в этом гаражном кооперативе днями напролёт. на глазах происходит настоящий гаражный хаос, который заставил ржавые инструменты на стенах мелко завибрировать, вызывая улыбку и отрывая от книги. это было признаком смущения. — слышишь? — хаджимэ бросил быстрый взгляд на комаэду, изображающего копошение в поисках зажигалки. — это «i'm not okay». только без соплей. нагито заворожённо смотрел, как дрожит воздух вокруг динамика. звучало так, будто гараж пытался закричать, постучать по своим соседям и помешать кому-то закинуть за воротник, делая большое одолжение как жене, так и целому семейству. медленный подъём не мог насторожить хинату. держал в напряжении только невыслушанный стих, что копился, кажется, уже больше пяти минут в горле комаэды. он стопроцентно выпрыгивал из губ себе под нос, делясь сначала с кафкой и сигаретой, и только потом, получив одобрение, наконец решился стать частью человеческой памяти. искромсанный топ поправляется пальцами за тонкие лямки, оголяющие микродермалы в ключицах. не так и холодно с длинными рукавами в такой атмосфере. нужно декламировать с выражением, не меняясь в лице, заманчиво пытаясь пробиться шёпотом сквозь гул и упоение от струн. — у меня был другой стих, но, знаешь… — хаджимэ непроизвольно облизывается. это было самое яркое предвкушение. — я передумал. провокация чистой воды отбивается нечестивым звуком, сколько пальцам угодно жертвовать собой и даже не проявить снисходительности к целостности, не уважить подаренный комаэдой медиатор, мирно спящий на верстаке. хаджимэ ударил по струнам с новой силой, вновь игнорируя подарок. видно, что никуда отлучаться не хотелось, место приковало ноги к полу, обвило проводами, признавая своим хозяином. они, казалось, в один момент все решили пойти против поведения нагито, показывая свою решительность и отъявленность. кожа на пальцах горела, однако комаэда не мог разорваться между воодушевлённым лицом и потрясающими руками. металл впивался в подушечки, и ещё не было слышно запаха крови, но казалось, что он вот-вот заполнит гараж доверху краснотой. звук, вырывающийся из усилка, был именно таким, как задумывал хината — сырым, злым, захлёбывающимся. это была не музыка, не «my chemical romance», а манифест, воззывающий к желанию нагито податься вперёд. оказавшись почти вплотную, не смея прерывать или мешать, определяя степень безопасного расстояния, конечно же, на глаз, зрачки комаэды расширились. запросто могло случиться кислородное голодание. упасть в обморок было так же легко, как и щёлкнуть пальцами. казалось, что только по щелчкам хинаты всё и происходит, всё по его велению. хаджимэ умеет истязать инструмент намного нагляднее, чем происходят споры в голове у комаэды. в какой-то момент звук стал слишком громким, сорвался в протяжный гул обратной связи, который заполнил весь гараж, отражаясь от банок с соленьями и старых шин. это публика правда уважала своего артиста, даже выступала с ним спина к спине, охотно дополняя друг друга. хината резко прижал ладони к струнам, обрывая выступление. с таким же успехом он мог совершенно спокойно оборвать пару ногтей, несколько жизней и множество надежд. в наступившей тишине гул в ушах казался громче, чем сам дисторшн. тяжёлое дыхание пытается оправиться, всё ещё чувствуя кончиками пальцев, как адреналин мешается с раздражением. — у тебя стоит, — бросил он, почему-то пытаясь отдышаться больше, чем обычно после таких эмоциональных выбросов. но комаэда взгляда не удостоился, важнее было найти море крови под собой. очередная тирада о «прекрасном аккорде отчаяния» не успела перейти в наступление, ещё не оправившись от личного концерта. нагито поперхнулся воздухом, как это по-дурацки бывает в любом возрасте, и все обязательно думают, что ты болеешь. — что?.. — голос дрогнул, потому что выстроился в незнакомую конструкцию речи. всё должно быть совсем не так. всегда было интересно остальных вводить в замешательство, используя для этого разные способы: внешний вид, взгляды на жизнь, витиеватые предложения, избегание большей части людей, веру в идею, что нет смысла говорить с теми, у кого не хватает одной извилины. она обязательно должна быть кастомизирована, не промыта телевизором, не бояться ослушаться мнения ни семьи, ни общества. редко выдавалась самому стать жертвой недоумения, как бы сильно ни шокировали люди. — чёлка твоя, — хаджимэ наконец-то удосужился повернуть голову, вытирая вспотевшую ладонь о джинсы. — прядь твоя. ты её так залил лаком, что она застыла как штык. — и было бы кому говорить с такой неестественно-стоячей цветной чёлкой. — смотри, а то усилитель закоротит от такой концентрации «прелести» в воздухе. это вовсе не было причиной отхода нагито на два шага назад, пока рука непроизвольно тянулась к волосам, нащупывая ставшую каменной прядь. неловкость момента была почти осязаемой, но жизнь учила с этим справляться. на его губах снова заиграла эта странная, блаженная улыбка. пирсинга на губе комаэды сегодня не было — остался под присмотром матери в квартире. нагито сделал шаг обратно, сокращая ту короткую дистанцию, которую сам же и создал секундами ранее. кажется, ему никогда не перестанет нравиться быть неуловимым. только и того, что не самые приличные пятиэтажки являются местом его проживания, создаёт уже какой-то флёр удачливой недосягаемости. в тусклом свете гаража его лицо оказалось почти прозрачным, а без привычного металла в губе он выглядел странно беззащитным. почему-то приятно было наблюдать за хинатой, который в данную секунду воплощал тот недосягаемый образ вседозволенности. хотя, по праву, нагито сходило всё с рук больше. почему-то сейчас хаджимэ правда был похож на известного музыканта, на плечах которого держится вся группа. именно сейчас этот гараж представлялся огромной сценой, а призрачное нижнее бельё, мягкие игрушки, красные розы, десятки писем и признания в любви казались такими настоящими. — ты всегда замечаешь самое несущественное, когда вокруг рушится мир, — каменная прядь всё ещё щупалась, более мечтательно и наивно надеясь получить свободу. — ну раз уж ты так внимателен… дай мне свои руки. пока ты окончательно не разбил пальцы о свои квинты. верстак удерживал на себе всё, что мог, чем его потчевали и награждали. комаэда тянется не чтобы его погладить и прочитать хвалебную оду. флакончик с чёрным лаком резко плывёт по гаражу, смешиваясь с запахом канифоли от разогретого усилителя. комаэда аккуратно берёт хинату за запястье, собираясь нанести первый мазок, но рука оказывается выдернутой, как и всё тело, что инстинктивно пятится назад, чуть ли не встречаясь с гаечными ключами и банками консерваций. стоит удовлетворить любопытство нагито, но вместо этого выходит торопливое сглатывание слов. — батя сказал, что окунёт их в щёлочь, если хоть раз увидит меня в таком виде, — выпалил он, глядя не на комаэду, а куда-то в тёмный угол, где стояли старые канистры. так ли было иронично обсуждать одни проблемы в достоянии уже почившей проблемы? ни капли. казалось, что замирание сердца от игры на гитаре не могло и близко сравниться с этим, обозначенным как боязненное. нагито замер. кисточка, полная иссиня-чёрного пигмента, зависла в паре миллиметров от ногтя хинаты, не смея даже капли допустить. в тишине было слышно только, как надтреснуто гудит усилок. в голове хаджимэ гудело намного сильнее, хотя это и должно было, по идее, освободить от лишних мыслей, передать другому, как «горячую картошку». главная картинка появлялась из раза в раз. хаджимэ всегда ждал запах чистоты, от которого не першило в горле. отец не кричал. он действовал методично, с той пугающий аккуратностью, которая была страшнее любого скандала. перед глазами отпечатывается прихожая, прямо под мутным зеркалом в тяжёлой раме, на белой ажурной салфетке теперь всегда стояла она — литровая стеклянная банка, доверху наполненная мутноватым раствором едкого натра. щёлочь казалась безобидной водой, если не знать как она умеет вскипать на коже, превращая живую ткань в мыло. всё кажется безобидным до первой провинности. отец ставил её туда каждое утро, едва хината просыпался. молчание всегда сопровождало, ходило по пятам и пыталось высмотреть своим тяжёлым взглядом провинность на пальцах, засунутых в карманы. зеркало, что всегда показывало только самые красивые лица, делало угрозу объёмной. каждый раз, возвращаясь от нагито, хаджимэ замирал на пороге, чувствуя как щёлочь словно вытягивает тепло из воздуха, превращая уютную квартиру в камеру ожидания. — о, как же он строг, хаджимэ. — лак оказывается в момент закрытым и отставленным на привычный ему верстак. — пусть он и давал почитать нам «бойцовский клуб», но всё же твои пальцы не заслужили такого. — нагито сочувственно колышет головой, ещё раз осматривая ногти хинаты на предмет отсутствия чёрного лака. — ты ведь должен ещё посвятить мне песню. глупости всегда срабатывают у того, кто знает, как их преподнести. может, самую большую роль играет именно человек, который ведётся на них. всё оставшееся время хаджимэ косится на нижнюю полку стеллажа, что во время разговора стоя лицом к лицу, таилась за спиной нагито. среди кучи ржавых гаек и старых тряпок там можно было высмотреть невзрачную серую канистру. на её боку, изъеденном пылью, всё ещё читалась жирная надпись маркером: «электролит». для обычного человека это было просто жидкость для аккумулятора, к тому же она явно была просрочена, как и всё, покоящееся в этом гараже. бесполезно было тормошить старые вещи и вдаваться в их подробности. хаджимэ, однако, впечатлительно видел в ней то, что пообещал ему отец перед выходом. угроза очищения до костей воспринималась не как банный день, не как ванная после школы в первом классе и точно не как способ перестать ощущать себя грязным. нагито убедил, что окунёт свои руки вслед за руками хаджимэ. ему и не нужно было убеждать, всё и так читалось по глазам, но всегда нужно уметь говорить блестящими губами. всё это осталось только на подкорке, но не смогло устоять перед временем в десять вечера, что щекотало нервы из раза в раз. перед тем как уйти, они забрали свои рюкзаки, брошенные в пыльном углу гаража. нагито пропустил учёбу сегодня, потому что вчерашнее рвение стать настоящим поэтом диктовало свои правила. первым пунктом было намеренно оставить рюкзак в гараже ещё вечером, чтобы даже грозный взгляд матери не заставил изменить своих планов. для убедительности пришлось запереться самому на весь день дома, прожигая тетрадку в линейку взглядом. синяя паста вместо слов вырисовывала картинки, они были вполне понятны даже слепому. такой вариант его не устраивал. хаджимэ с трудом натянул лямки своего ранца, почему-то чувствуя себя неполноценным, оставляя гитару без присмотра. ключ от их общего места был в единственном экземпляре, дубликат было где-то потерян. оставалось только надеяться, что никому не придёт в голову становиться лишним в этом убежище. оригинал был задействован сегодня днём после учёбы. не было возможности встретиться раньше назначенного времени. оно определялось по состоянию закатного неба, обязательно перекинувшись глупостями жизни в аське. хината сдержанно провёл там сорок минут, не прикасаясь к исправленному усилителю. в этом было что-то особенно близкое, чего нельзя было разделить между собой и своей гитарой. должен быть кто-то, кто посмотрит на это со стороны. тот, кто посмотрит правильно и, казалось, беспристрастно. путь домой оказался витиеватым. непринуждённая остановка у старых, скрипучих качелей во дворе нагито вселяла какую-то необычайную лёгкость. вокруг было темно, только тусклый свет из окон подъезда падал на облупившуюся синюю краску металла. то же, что воплощает в себе детство, наивно будет испорченным. это были не серые олимпийки. нагито с торжественным видом выудил из кармана смятую сигарету. она успела прожить хорошую жизнь, прежде чем умереть. комаэда не разделял того, что смерть — это абсолют, за которым только тьма. — последний трофей сегодняшнего вечера, — прошептал нагито. из бокового кармана рюкзака показался прозрачно-оранжевый «крикет». — разделим её как настоящие соучастники? стоило чиркнуть колёсиком, и в темноте двора на мгновение вспыхнул маленький огонёк, подсветив мутный газ внутри пластикового корпуса. огонёк выхватил из полутьмы бледные пальцы и отсутствие пирсинга на губе. они курили одну на двоих, передавая её друг другу и стараясь не кашлять от едкого дыма. для хаджимэ это было ещё одним уровнем риска, запредельной опасностью и ярким воспоминанием. безобразно было украсть у отца последнюю сигарету, а потом бесстыдно дарить её тому, чьи стихи пришлось бы уместить на нескольких пачках таких. если отец учует табак вместе с лаком на ногтях, то щёлочь точно не постучится в дверь комнаты, а снесёт её с петель, доказывая, что мужчина должен держать слово. — чёрт, — хината выдохнул дым в сторону. — если мать учует, она меня прибьёт. а батя просто закопает. — не бойся, у меня есть «противоядие», — голос всегда так успокаивающе звучит, будто он может обмануть всех детей, перехитрить всех взрослых и обойти смерть. снова копошение в рюкзаке, и новым гостем становится крошечный бумажный свёрток. — мой верный способ. он протянул хаджимэ пару зёрен обычного жареного кофе, предлагая разгрызть. — это убивает любой запах. — слишком экспертно сказано. — или вон, — он кивнул на чахлую ель у забора, — можно пожевать иголки. горько, зато будешь пахнуть как освежитель воздуха «лесная сказка». никто ничего не заподозрит. хаджимэ закинул кофе в рот. как бы сильно лицо его ни выражало сомнений, но интерес и положение победили. горький, сухой вкус моментально связал язык, но это было надёжнее, чем просто жевательная резинка, которая постоянно пахла слишком подозрительно — «химической мятой». да и не имелось такой ещё с прошлой недели, уж это вспомнить можно. когда сигарета дотлела, они всё-таки двинулись к третьему подъезду. хината жевал новую кофейную крошку, чувствуя себя немного нелепо. путь домой всегда хотелось обойти стороной, где-то срезать углы или намотать круги, лишь бы не встречаться с местным контингентом пятиэтажек, вообразившим себя главным по горшкам в садике. маска «гаражного рока» растворилась в щёлочи, отдавая теперь запахом кофе. поравнявшись с длинной серой пятиэтажкой, нагито вдруг уверенно повернул к тому самому подъезду, у которого вечно пахло подвалом, но сегодня главным гвоздём программы была жареная картошка. — наконец-то, хаджимэ. первый подъезд. моя собственная точка невозврата. хината задрал голову, глядя на облупившуюся тройку на стене, которую едва можно было разглядеть, да ещё и при таком освещении. добавляло сложности и то, что старые объявления сменялись новыми, но перекладывали нужду избавляться от себя только на время, дождь и ветер, будто и не нужны они были тем людям, которые их вывешивали. — комаэда, ты опять за своё? на табличке ясно написано «три». — никогда не надоедало причитать по этому поводу, не первый ведь случай. — мы зашли со стороны оврага, это конец дома. нагито лишь загадочно улыбнулся, качнув головой. глядеть на облезлую дверь своего подъезда с каким-то искренним, почти детским недоумением не удавалось даже детям. он моргнул, будто пытаясь сбить с себя пелену и увидеть то же, что видит хината. вялый свет дворового фонаря, работающий на три подъезда, выставлял лицо совсем бледным. сентябрьский холод оставлял свой отпечаток обморожения, особенно по вечерам, проходясь то по ногам, то по рукам. нелестно было с его стороны трогать ещё и спину, но в нём тоже чувствовалась нотка нонконформизма. они зашли в подъезд, внутренности которого пахли старой краской и пылью, а лампочки снова кто-то утащил себе в квартиру. бетонные ступени утяжеляли звуки шагов, подбивая под ритм дыхания и сердцебиения. нужно было иметь невероятную способность почти в темноте не споткнуться о собственные ноги или об того, кто идёт впереди, поэтому предпочтительнее было идти нога в ногу, держась за руки. у хаджимэ не было возможности посмотреть на свои ногти, однако чёрный лак в полумраке точно показался бы просто грязными пятнами. — зачем ты это делаешь и носишь? — вдруг спросил нагито, когда они остановились на лестничной площадке, преодолев первый лестничный пролёт, но ещё не оказались на втором этаже. его голос в замкнутом пространстве падика прозвучал неожиданно чётко. он кивнул на руки хинаты, а потом на его чёлку и радужный галстук. хаджимэ остановился, привалившись плечом к холодной стене. ощущения возвращали в недавнее время, где прохлада подъездной стены казалась совершенным блаженством. трудно разочаровываться в том, что сейчас от неё никакой пользы. только и приносит побольше вреда. — потому что я ощущаю, что это моё, — буркнул он, пытаясь уместить ладони в узкие карманы джинсов. никак не получалось. — просто… правильно так, и всё. его взгляд устремился в мутное стекло. окно лестничной клетки всегда представляло сомнительную перспективу увидеть что-то чётко и ясно, это хорошо перекликалось с жизнью. возможно, так и придётся всё своё существование цепляться за мутные царапины, оставшиеся в памяти только потому, что видишь их чаще, чем улыбку на лице семьи. — и не потому, что хочешь принадлежать чему-либо или кому-либо? — нагито сделал шаг ближе, пытаясь заглянуть ему в глаза с той самой пронзительностью, которая всегда заставляла хинату нервничать. — это глупо, — хаджимэ тряхнул головой, всё ещё не поддаваясь возможности попытаться найти друг друга глазами в этой полутьме. — а ты? зачем ты напялил всё это на себя? претензиями тут и не пахло. контратаки не должно было случиться. лямка рюкзака врезалась в плечо из-за какой-то совершенно иной тяжести, она не была похожа ни на гитару, ни на стопку книг. ему казалось, что если он сейчас не перехватит инициативу, то просто задохнётся в этой пафосной тишине. нагито улыбнулся мягко, почти снисходительно. это ощущалось так, будто мускулы лица шептали о его действиях хаджимэ на ухо. — потому что это выглядит прикольно. — после этого послышался слабый выдох. — я бы не сказал тебе ничего, даже если бы был уверен, что хотеть принадлежать к чему-то — это глупо. нагито вовсе не был поверхностен. это была его суть. суть, умещённая парным проколом на губах, от которого он не силился отказаться даже при всех замечаниях матери. это было в изрезанном топе, где длинные рукава совсем не пострадали, зато животу приходилось быть оголённым. это забавно болталось на сияющем блёстками ремне каким-то меховым хвостом. это было видно по выглядывающим зелёным мелкоклеточным трусам, на которые хаджимэ запрещал пялиться кафке, втихую грозя пальцем. для нагито внешнее было лишь способом не рассыпаться окончательно, яркой обёрткой для внутренней пустоты, в которой, как ему казалось, не за что было зацепиться. комаэда молчал. он просто смотрел на хинату, и эта тишина между ними была тяжелее, чем весь металлолом в гараже, если бы пришлось выносить его руками. — знаешь… — нагито наконец отвёл взгляд и полез за ключами практически наощупь. — мать оставила ужин, — ровный тон значил только то, что дребезжащая связка была в руках. — кажется, там что-то съедобное. — улыбка заскользила в ту же точку, куда до этого смотрел хаджимэ. напротив, но где-то очень далеко, в нескольких окнах квартир горел свет. — хочешь зайти? всё равно тебе лучше не появляться дома, пока не придумаешь норм отмазку насчёт ногтей. хаджимэ неопределённо отвернулся от окна и посмотрел на девять ступенек, которые нужно преодолеть для того, чтобы получить заслуженную награду в виде чёрного байхового чая «со слоном». — ладно, — выдохнул он, сделав шаг навстречу. — но только если у тебя в квартире не пахнет этой грёбаной картошкой.