По правую руку

Ну, так если подумать, этого стоило ожидать. Хотя бы частично. Теперь-то она, наконец, понимает — есть люди, к которым золотое правило просто неприменимо. Оно у них своё собственное — кодекс пустоши, все дела. Но Люси удалось заприметить, что однажды образ Гуля треснул, будто земля из-за жара — из его речи пропадает акцент и бравада. Всего на секунду. Может быть, стимулятор впрямь был потрачен впустую. Ведь удача способна не только сопутствовать Люси, но ещё и ту покидать. Как сейчас, например — жесточайший урок. Самый что ни есть он, потому как отнюдь не судьбы шутовские приёмы. По-своему справедливо. Жаль, что доходит до Люси всё только в финале. Потому она молится, глядя на разбойника по левую руку, коим пируют пресытившиеся вороны. Справа от неё ничего и никого нет, окромя обломка креста. Она помнит, как мать её учит, и благодать полуденных солнечных лучей ласково изливалась с её волос, точно невесомый платок, а позже — закатный саван, что видится в галлюциногенных грёзах. Отец всегда отворачивается или уходит из жилого блока, когда так делает сама Люси. Он — человек науки, поэтому послушная дочь не имеет права его осуждать за отсутствие веры. В обстоятельствах новых Люси есть, что поведать про грехи Хэнка Маклина. Всяк секрет становится правдой — под розой он оговорен или иначе. Сотни лет прошли или нет. Хлад подступающей ночи пробирает её до костей, равно она всецело обнажена, а не в покрове из ткани, идеально подходящей для новой эпохи. Той, что гротескно сплетается с прошлым древнейшим всё больше. Ей приходит на ум: «Какая ирония. Быть распятой по законам своим же — вновь возрождённым, но в языческой форме». Что ж, она грабила, убивала, но в первую очередь — сбежала и взбунтовалась. Возвращайся домой. Дом Божий или всю человеческую юдоль — вот, что хочет ей сказать папа. Не то чтобы актуально. Люси вновь обращается к звёздам. Да, ошибки она признаёт. Но одновременно с тем понимает: неизбежно становится жёстче — пугает до омерзения пополам с обретением внутренней силы. Последние слёзы уходят. Если б всхлипнула, то не обратила б в остаток вниманья — шорох песчаный между двух лагерей. Луна освещает следы, возникающие из ниоткуда — по земле шаг осторожный, воздушные переливы и колебания, как от зноя. У черты ограждений из тел и холма, где покоится Цезарь, что-то рыскает пытливо-неуловимо, огибая немногочисленных караульных. Мимо них то прошло, задержавшись на миг — истощения-мытарства тела и духа запечатлев. Возвращается снова. Люси всем существом чувствует дрожь костей и в крови. Мир кренится, когда к ней приближается хвост зелёной кометы, затем — вовсе темнеет. Но она точно не на земле. В облаках, на волнах — обретает великие крылья.

***

Первое, что она пред собой видит — относительно возрастного легионера. Как пурпурный пышный плюмаж его шлема на лицо тень отбросил. Ну, кажется, ничего не случилось. Это Ад — не исключено, что он выглядит именно так: Невада и человек, что тебя презирает до пучин души желчной. Ну, а ты у него на коленях — пусть творит, что восхочет. Но он поит её, а другой рукой протирает лицо. Что-то тихо себе напевает под изгиб остроносый. Взора тоже не отрывает — как всецело уверен, что вокруг никого и никто их не потревожит. Не посмеет то сделать. Заприметив рубец страшный у глаза, Люси думает, что, быть может, так дерзнуть попытались однажды. Вскоре центурион её отпускает, поднявшись с каменного скола под извилистым древом. Люси, подтянувшись-собравшись и продолжив пить молча — они ценят молчание, — вновь мысленно делает метку: человек, её спасший, одновременно похож на подобных себе, но и нет. Например, жутковатый шест за спиной. В броне есть другой цвет и конструкт чуть иной, но вот знаков быка не сыскать. Есть симметрия и покой, а ещё... что-то, когда он достаёт из кармана истрёпанного полуплаща сигареты. По тому, что Люси замечает в прошедшие дни — ни единой вредной привычки у солдат в красном. Нет, ну так больше нельзя. — Эй, мистер! Слушайте, мистер! — зовёт она его, видя, как тот бессловесно созерцает далёкий пейзаж. У неё есть догадка, что именно там лагерь — он сторожит. Ожидает установления нормы. — Спасибо. Я всё ещё хочу верить, что люди способны на добрые поступки — похоже, что даже в вашем, эм, обществе. Вы поможете мне понять, почему решили стать этим доказательством или, верно сказать, «исключением из правил»? Кто вы? Кто ещё в этом прекрасно проклятом мире, когда-то откликавшемся на «Соединённые Штаты Америки», помнит заветы, которые трансформировались в совестливое житие? Легионер ей не отвечает. Докурив, поудобнее перехватив небольшую суму за спиной, тянется он к копью. Взяв то в руки и зажав где-то кнопку — гул и зелень под цвет его глаз разливаются на краю плазмой: хвост кометы той самой, что прорезал оковы-косицы — он, прихрамывая, подступает к Люси. Совсем близко. Она понимает, что в её положении сделать ничегошеньки невозможно. Но... Наклонившись, мужчина даёт прочитать ей записку. Ту, ради которой сражаются за горизонтом — и отнюдь не до крови, а чего-то, что глубже. — Я — Цезарь, я Легион, — озвучивает она, усмехнувшись. Неожиданно вторит тому, кто смеялся над многим — даже ныне, во смерти. Центурион медленно отрицательно покачивает головой. Люси видит его тени запястных верёвок — в улыбке отцовская нежность: та, что была до макабрических разрушений. Солнце переливается на настоящем пере плюмажа, как в её детстве. Несколько рыжих прядей выбивается из-под нащёчников хорошо выкованного убора. — Nomen illis legio. Она понимает, что Лонгин (обозначила так) старается ей донести, пускай голос у него и осипший — будто бы не раскрывал рта целую вечность. А это немудрено — «с эдакими друзьями...». Небось, он говорил с настоящим правителем в прошлом, когда тот ещё был жив. Их беседы наверняка были сверхинтересны. А потом что-то случилось. Она даже подозревает какие конкретно дела и поступки. Когда драгоценное стало медью, повелитель предателя указал, где помыслить нельзя, государство идеи распалось, ну, а звери на две задние лапы восстали. Даже птицы совсем не щебечут. В её венах зиждется страх — как тот самый, из-за которого правый крест обломком торчал посреди всех распятий, хотя на дрова должен быть пущен. Лонгин забирает бумажку обратно, поднеся ту к клинку из энергий. Написанное растворяется, исчезая — даже нового шрама на испещрённом ими скуластом лице не оставив. Теперь правду никто не откроет — как бывало и раньше, век от века. Окромя них двоих, обладателей истинных знаний. Нельзя возвратиться к былому. Он беззвучно хвалит её, одарив бутылкой воды, заряженным пистолетом. Достав собственный из кобуры на бедре — цветной, странный — отходит назад. Люси вцепляется в пушку молниеносно: до противного отработанный жест, в некой степени — оскорбление. На спасителя направляет в инстинкте. Не со зла, разумеется, но Лонгин и не против. Ведь телец золотой (он — как правило) в силах заповеди перечеркнуть одним жестом. Или, может быть, это знак от отчаяния и прошение — пусть копьё пулевое пронзит между рёбер. Прежде чем раствориться сначала в едва видимом стелс-поле, а затем вспышке света — его дуло было направлено в небо — он кивает ей, точно бы постигая решение.

***

— Ты ж примерная христианка, — подытоживает Гуль без упрёка. Если Люси почувствует в словах яд — что ж, как есть. Он историю выслушал всю, лишь впервые не перебив. Убежищница поделилась ей только сейчас, у вторых ворот Стрипа — когда еле унесли ноги. — Ну так вот: помолись там, кому тебе надо, опять. Чтоб ублюдку мы остались безыинтересны. Купер помнит самоназванного Лонгина мальчишкой — разномастные слухи. Вспоминает, как Долина Смерти дрожит, потрясая весь запад. Почему Цезарь мёртв лишь спустя лет пятнадцать, а не двинул естественным образом кони в восемьдесятых. Чего ради в Вегасе когти смерти. Видимо, с его жизненным ориентиром, за время восточных скитаний в Четвёрке Углов, случилось подобное тоже. А девчонка так, подвернулась под руку — кого-то напомнила, вероятно. — Властвуй и разделяй, а? — задаёт он вопрос в купол неба тому, кто следит. У кого в голове всё смешалось. Если Хаус окажется жив, их опять ждёт война — куда более отвратительная, чем возня Республики, Легиона и Братства. Куп надеется, что к тому времени он с женой и ребёнком будет у моря. За ним. — Аминь, — припечатывает рядом Люси. Искоса он глядит на неё, говоря поменяться местами — чтоб правее держалась. Потому что сорваться с креста ещё хуже, чем отправиться в Небытие.