Тень на стене

Он всегда приходит ночью, совершенно бесшумно, в те часы, когда ум мастера захвачен его романом целиком и безраздельно. Скользит дуновением воздуха в открытое окно, тихо колыша старую тюлевую занавеску, или влетает в дверь с порывом ветра, всегда принося с собой холод, который, однако, никак не связан с морозной зимней ночью, когда на улице хлопьями валит снег, укрывая мир белым покрывалом. Он никогда не мешает творцу, не говорит, даже, кажется, не дышит, и тем более никак не проявляет своё присутствие. Мастер, впрочем, совсем не уверен, что ему не мерещится чьё-то безмолвное присутствие в подвальчике. Нет-нет, да и обернется писатель иногда, глубоко задумавшись. В эти моменты скрип потрёпанного пера затихает, лишь шелестит под пальцами рукопись, пока взгляд бегает по написанным строчкам, а брови сосредоточенно сдвинуты. Краем глаза он замечает движение — но нет, это лишь тень от огня в печке мелькнула на стене. Так почему же внутри вдруг все замирает, почему нездешний, чужой холод касается его кожи в жарко натопленной комнате, почему ему кажется, что это не он пишет этот роман?.. На эти вопросы у писателя нет ответа. Но все чаще он сам с собой начинает спорить. И все чаще разум проигрывает в этом споре мятущейся душе. Чувство, будто идеи нашёптываются ему в абсолютной тишине квартиры самим дьяволом, преследует его, не оставляя даже во сне. Сны его беспокойны и странны: он видит в них свой душный и красивый Ершалаим с его садами, тесными улочками, палящим солнцем. Видит мужчину со свитком пергамента, который всегда ходит за ним следом и что-то пишет. Видит Понтия Пилата в белом плаще с кровавым подбоем, вышагивающего на балконе дворца Ирода Великого и мучающегося от нестерпимой головной боли. Сам писатель будто стоит на месте своего героя Иешуа. Он проповедует людям истину, но видит, что его речи хоть и слушают с интересом, все же не понимают. Он говорит о том же с Пилатом — и, к вящему удивлению, видит в нём понимание и сочувствие, однако искренность пугает прокуратора. Веры в людей у Пилата нет, но почему-то он хочет верить словам бродячего философа. Когда Иешуа приговаривают к распятию и приводят на Лысую Гору, заставляя его нести собственный крест на избитой спине, терзаясь от тернового венца, что раздирает иглами лоб до крови, мастер просыпается от своего же крика и обнаруживает, что по щекам струятся слёзы. Прекрасной музы, его любимой Маргариты, рядом нет, она куда-то уехала с супругом на несколько дней, и ему не с кем поделиться своим кошмаром. Но вот его руки вновь чувствуют, будто их касается стылый порыв ветра, и он дрожащим, несмелым голосом спрашивает в темноту, садясь ровнее на скрипучей продавленной софе: — Кто ты? Покажи свое лицо. Из мрака на него смотрят глаза: один зелёный, а другой чёрный, как бездна. Мастер отшатывается, но его запястье теперь ощутимо сжимают обжигающе ледяные пальцы. С плеч соскальзывает плед и он ежится от холода. Слышится тихий смешок, и вот писатель в лунном свете, который падает сквозь маленькое окошко на софу и часть комнаты, наконец видит его: напротив на шатком стуле сидит худой красивый мужчина, в строгом костюме и с тростью в свободной руке. Навершие её — голова пуделя, невольно отмечает мастер. «Будто Мефистофель, явившийся к Фаусту», думается ему. Мысли путаются спросонья. Мужчина напротив криво усмехается, и одна сторона лица его, где черный глаз, подобна неподвижной белой маске. — Кто вы? — Я думаю, вы знаете ответ на этот вопрос, драгоценнейший Мастер, — с лёгким немецким акцентом произносит неизвестный, чуть прищурившись и разглядывая собеседника. Тот вздрагивает: мастером его называет только она. Но откуда… Осознание приходит мгновенно. Ясно как день, кто явился к нему в квартиру в подвале близ Арбата. Мефистофель, Сатана, дьявол… — Воланд, — тонко улыбаясь и склоняя голову, представляется неизвестный. — У меня много имён, вы совершенно правы. Но будет удобнее нынче использовать это. — Чем обязан, мессир Воланд? — кашлянув, спрашивает мастер. Ему не ясно, что от него, простого писателя, а в прошлом неплохого историка, может понадобиться князю тьмы. Но, кажется, о цели посещения он смутно догадывается. — Не поймите меня превратно. Я знаю, мой визит может показаться на первый взгляд неуместным и seltsam, но ведь не будете же вы лгать самому себе о том, что вы меня не ожидали? Голос Воланда мягкий, бархатный, он обволакивает мастера, будто бы проникает в самую душу, как и цепкий, насквозь пронизывающий, подобно рентгену, взгляд. Он изучает его уже давно, следит за писателем, неотрывно следуя за ним по пятам темной тенью. И это знакомство ему чрезвычайно приятно, как было приятно и век, и два, и шесть назад, когда он встречал эту чистую и необыкновенно любознательную душу. Он ведает о его слабостях, сокровенных желаниях. Он знает, что ему предложить. Всегда знал. — Это вы приходили ко мне, когда я писал роман? — на грани слышимости спрашивает мастер. Руки мелко дрожат от холода и какого-то глубинного страха, дыхание тревожно сбивается. Воланд молча кивает, отставляя в сторону трость и беря руку писателя в свои ладони. — И это вы мне подавали идеи, — по-другому выразить мысль у мастера просто не получается, — для моего романа? Снова сухой кивок. — А сны? — Я лишь пробуждаю вашу память, meine Seele, ничего более. Это дикость. Этого не может быть. Это просто очередной дурной сон, который развеется с первыми петухами… Дьявол пробуждает его память? Какой бред! Ершалаим — выдумка, как и Иешуа, и… Но ведь… Но… — Вы не атеист, — категорично заявляет Воланд, указывая длинным пальцем на грудь мастера. Из-под рубашки выбился серебряный крестик на цепочке. — А значит, не будете отрицать ни моего существования, ни существования Бога, ни иных связанных с нами обоими людей и явлений. Иешуа существовал, в этом я вас уверяю. Как существовал и тот, о котором вы несколько минут назад подумали — Фауст. Я был знаком с ними обоими, преинтереснейшие люди, скажу я вам. Мессир говорит мастеру о вере и временах начала нашей эры, но смеётся над Богом. Он говорит о царстве света, о том, что главные враги для людей — они сами, и во всех делах человечества виноваты исключительно они, а не высшие силы. Он говорит обо всем на свете, но будто постоянно чего-то не договаривает до конца. Однако писатель не чувствует себя в опасности, он почему-то уверен, знает, что Воланд ни в коем случае не олицетворяет собой всё зло мира. Мастер слушает, запоминает каждое его слово, каждое движение. Его тянет к князю тьмы неведомой силой, с которой во мраке зимней ночи он не в силах совладать. Сегодня, в этот час, все, о чем он думал, читал, писал, кажется ему глупым и не вдумчивым. Воланд играет с чувствами и мыслями, как кошка с мышью: загоняет в угол, задевает за живое, а затем внезапно убирает лапку, создавая иллюзию мнимой свободы. Но стоит мыши дёрнуться в сторону — и она вновь в острых когтях хищника, пищит, барахтается, хотя вырваться уже не сможет. — Я предлагаю вам свою помощь, — спустя несколько минут, прошедших в молчании, тихо говорит Воланд. Его руки все ещё сжимают ладонь мастера, но они уже не холодны — напротив, обжигают огнём. Как странно. — Вы закончите труд своей жизни, он обретёт успех, вы заслужили славу и почет, ваш роман гениален! — разные глаза мессира горят страстью и азартом, мастер чувствует его жаркое дыхание прямо у своего уха. Он искушает творческую душу очень умело, задевая именно те её струны, которые сам мастер боится трогать. — Вы будете знать все тайны мира, а ваша спутница Маргарита будет безраздельно принадлежать только вам. Вы ведь желаете этого, не отрицайте. — А что взамен? — спрашивает писатель, прекрасно зная, что тот попросит. — Всего лишь вашу светлую душу. Невелика цена за столь щедрое предложение. Ответ совершенно очевиден для них обоих. — Нет. Мастер чуть поворачивает лицо к мессиру и оказывается буквально нос к носу с ним. Взгляд человека встречается с взглядом дьявола. И выдерживает. — Я никогда не буду вашим, — шепчет Мастер почти в губы Воланда, а затем резко встаёт и отходит к своему столу, берет рукопись романа и листает её. Во взгляде князя тьмы больше нет того пожара, что полыхал несколько мгновений назад. В нем лишь смирение и даже некоторое разочарование. Вздохнув, он тоже встаёт, и мастер оборачивается назад. — Что ж, я ожидал этого. Маятник часов на стене отбивает полночь. — С Рождеством, Мастер. Eines Tages werde ich diese Wette gewinnen. Наутро приходит Маргарита. Раскрасневшаяся с мороза, в своей очаровательной черной шубке, со снежинками в темных кудрях, она нежно целует мастера, надевает фартук и привычно готовит ему завтрак, ругаясь, что три дня он почти ничего не ел и очень осунулся. О ночном визитёре писатель старается не вспоминать до тех пор, пока Маргарита вдруг не замечает букет роскошных алых роз в вазе на столе. Они смотрятся чужеродно, ведь за окном метёт вьюга, а к одной из них черной ленточкой привязана записка, которую мастер незаметно от женщины разворачивает и с замиранием сердца читает:

Egal wie viele Jahrhunderte es dauern mag, du wirst immer mein sein, Faust.

W.