лимб.
7 января 2026 г., 14:47
первое падение
в ту ночь перед сном никто не шептал нежных глупостей. никто не лез с объятиями и прочей чепухой, а перманентное тихое хихиканье от трения голых тел друг об друга сменились на непривычную ледяную тишину. время стало тягучим и бессмысленным. всего полметра простыни и пропасть невысказанных обид разделяли два разбитых сердца. они лежали, отвернувшись друг от друга в пылу ссоры. их напряженные от стресса и переживаний спины совсем не касались, оставляя место чего-то третьего. для драмы, возможно. не было страстных примирений, не было извинений и разговоров. было ясно, что на этом их пути должны были разойтись, что спасать-то было уже и нечего, но они оба надеялись. и пока один наивно надеялся на чудо, которое никогда не произойдет, второй уже начал паковать свои вещи. сразу после пробуждения тенна не застал все еще сладко храпящего спамтона, только оглушительную пустоту. они не жили вместе — спамтон слишком ценил свою свободу и личное пространство, чтобы переезжать к любимому, но до ужаса прилипчивому и навязчивому тенне —, но сегодня его отсутствие ощущалось особенно звонко, напряжение вчерашнего конфликта все еще давило изнутри, сжимало ребра и вдавливало весь воздух из легких, заставляя сердце тенны биться быстрее, пока в голове проносились тысячи тревожных мыслей, которые тот так старательно пытался отогнать. попытки были тщетны. сегодня эфир.. со спамтоном. тенна потянулся за кофе — и взгляд наткнулся на идеально ровный лист, спрятанный в мультифоре. тенна забыл про банку с зернами, впиваясь глазами в текст. увольнение по собственному желанию. подписанное самим спамтоном. конечно, тот был достаточно наглым и имел достаточно дерзости чтобы подписать собственное заявление на увольнение. бланк был идеально чистым, кроме подписи. ни причины, ни благодарностей, ни прощальных слов. только имя, должность и эта размашистая подпись, которую тенна видел уже сотни раз. только те были обычные деловые подписи, а эта.. была последней точкой в их отношениях. это было очень в его стиле. бояться настоящего прощай. потому что оно требует храбрости. легче исчезнуть и сделать вид что ничего и не было. он всегда был ненадежным, нестабильным и разбитым. но тенна полюбил его именно таким. он не мог его исправить, но и не мог принять. его любовь была удушающей для такого человека, как спамтон. это как любить ветер за его непредсказуемость, за его свободный полет, при этом желая загнать ветер в герметичную клетку, чтобы тот был спокоен. исправить все конечно можно было. они пытались много раз. но упрямства тенны не хватило, чтобы уговорить спамтона сходить вместе к терапевту, а спамтону не хватило умения поделиться своими чувствами и страхами, держа их в узде в угоду своей гордости и желанию казаться неуязвимым. и вот они здесь. точнее, тенна здесь. сжимает в руках обычный лист бумаги, который внезапно обрел такое большое значение для них двоих. он вчитывался в строки, в эти деловые размытые формулировки, которые казались лишь насмешкой над горем, что они несли. он пытался прочитать что-то между строк, надеясь что все это сон. он просто не мог поверить что это действительно конец. первой реакцией была ярость. жгучая, слепая ярость. да как он вообще посмел?! кем он себя возомнил?! горящие дедлайны и предстоящий эфир казались ничем по сравнению с этой душевной болью. тенну разрывало на кусочки, он швырял дизайнерские вазы, крича бессвязные обвинения, срывал их совместные плакаты, кидая смятые куски лица спамтона на пол. он разрушал весь интерьер, пытаясь выплеснуть всю боль и ярость, чтобы она не разрушила его самого. . . . . . . . не получилось. вспышка агрессии была долгой и мучительной, пока тенна не упал на колени перед единственным напоминанием о спамтоне, который тенна не трогал. подушка, на которой спамтон спал, когда оставался на ночь. его грудь тяжело вздымалась, дыхание было сбито после такой истерики. он уставился на эту подушку, которая хранила так много приятных воспоминаний. его взгляд был пустым, оттого и бездонным. ярость ушла, оставив после себя лишь отрезвляющую пустоту, в которой зияла лишь жгучая боль. он сидел на полу среди обломков своего счастья – осколков стекла, смятых бумаг, изодранных плакатов, на которых все еще улыбалось лицо, которое так предательски бросило его. воздух был густым и тягучим от пыли и несбывшихся обещаний. его руки, только что ломавшие все вокруг, теперь лежали ладонями вверх —безвольные, дрожащие, испачканные в собственной крови от осколков. он не чувствовал физической боли. поверхностная боль тонула в море агонии что он испытывал. его остекленевший взгляд был прикован к подушке. к этому жалкому немому свидетелю. он смотрел на нее, а перед глазами, словно заевшая пленка, крутились воспоминания. здесь он дурачился, зажимая ее над головой спамтона. тот ворчал, но его голос не мог скрыть эту ребяческую радость. здесь он, тенна, прятал свое лицо, стыдясь своих слез после очередной глупой ссоры, а спамтон молча лежал на другой половине кровати. тогда это казалось адом, но сейчас для тенны тот момент был благословением, ведь даже после ссоры они всегда были вместе – спамтон молча притянул его к себе, обнимая и безмолвно утешая. здесь они лежали в тишине, его рука под этой подушкой, а пальцы сплетены с пальцами спамтона. приятно. это была не просто ткань. это был архив его счастья, за который тот так отчаянно держался, чтобы не сойти с ума окончательно. и теперь этот архив стал просто архивом, недоступным для новых воспоминаний и запечатанный заявлением об увольнении. злость вернулась, но не ураганом, разрушавшим все на своем пути, а ядом, сжигающим его сердце. вопросы и обвинения кипели в нем с удвоенной силой. он искал ответы, натыкаясь лишь на новые потоки ненависти. как он ПОСМЕЛ? – шипел внутренний голос. он посмел решить за нас обоих? как он посмел сбежать как последний трус, не давая даже шанса на прощальный выстрел? эта трусость возмущала тенну больше всего. он был готов к драке, к крикам, к взаимным оскорблениям, к разбитой посуде – к чему-то живому, стоящему. но получил лишь это – тихий крысиный уход, и деловой листок. спамтон ушел, поджав хвост, оставив не прощальный поцелуй, а бесполезный кусок бумаги. будто это может оправдать его поступок. это было оскорблением всего, что между ними было. кем он себя ВОЗОМНИЛ? – теперь этот вопрос приобрел иной, горький оттенок. кем он возомнил себя, чтобы так просто стирать все годы их отношений? чтобы превращать их боль, их общий хаос в строчку по собственному желанию? в его стиле? да это было в его стиле. и от этого было только больнее. потому что тенна, считавший что знает спамтона как свои пять пальцев, ошибался. он не знал, что спамтон был готов на такую трусость и жестокость. он подполз к кровати на коленях. движения были скованными, будто каждое сухожилие было перерезано. коснулся подушки кончиками пальцев, совсем невесомо, будто боялся разбить эту хрупкую крупицу чувств своими руками, которые всего несколько минут назад были способны лишь на разрушения. тенна не обнял подушку. он упал на нее. всей тяжестью своего тела, своего горя. его пылающее лицо уткнулось в прохладную ткань, и рыдания вырвались наружу – уже не истерические, а глухие, животные, рвущие горло. он не просто плакал. он выл. задыхался. звук был приглушен тканью, оттого казался более жутким – хриплым, надрывающимся, совсем нечеловеческим. горячие, обжигающие слезы впитывались в ткань наволочки, вместе со слюнями и соплями, создавая на ткани грязный мокрый след. клеймо. его пальцы впились в наволочку, скручивая ее, пытаясь разорвать, но сил уже не было. он лишь сжимал ее в конвульсиях отчаяния. щека терлась о шероховатую ткань, и он вдыхал этот запах, этот проклятый, любимый запах, который теперь будет преследовать его как призрак. вдох.. сладковато-резкий аромат ударил в нос. его шампунь, его кожа, его дым от сигарет, что-то неуловимо спамтоновское, что сейчас сводило его с ума. тенна ненавидел когда тот курил прямо здесь. но в этом было что-то, что пахло лучше всего на свете. запах дома, которого больше нет. его собственные глупые ворчания гудели в голове эхом. он ненавидел когда спамтон дымил здесь, вопреки всем попыткам тенны сказать что ему это неприятно. но сейчас тенна отдал бы все, чтобы снова почувствовать этот едкий дым в воздухе, чтобы снова увидеть, как тот закатывает глаза в ответ на раздражение тенны. чтобы они оба посмеялись с этого. исправить все можно было, – пронеслось в его сознании, и эта мысль была острее любого лезвия. потому что она была правдой. они могли. он мог. мог быть менее навязчивым. мог дать тому ветру дышать, не пытаясь гнаться за ним. мог уговорить, мог настоять на терапии, мог.. он мог все сделать иначе, если бы спамтон захотел. но тенна не сделал. а спамтон, кажется, совсем не хотел. и теперь этот нереализованный потенциал, эта альтернативная вселенная, где они были счастливы, давила на него тяжелее всех разбитых ваз вместе взятых. он ненавидел спамтона за уход. но в эту секунду он возненавидел себя — за то, что не смог его удержать. за свою удушающую любовь. за свое упрямство. за то, что был тем, кто загнал ветер в клетку, и теперь удивлялся, что ветер сбежал, оставив клетку пустой и разбитой. ярость и горе сплелись в тугой, неразрывный узел у него в груди. он бы хотел, чтобы спамтон увидел его сейчас – этого сломленного, рыдающего на полу мужчину, прижимающегося к подушке как младенец. он бы хотел, чтобы спамтон увидел его среди всех этих руин и почувствовал хотя бы часть этой боли. но он знал – тому уже наверняка все равно. ветер не запоминает лиц тех, кого радует своим присутствием. тенна бы хотел чтобы этот ветер утешил его своим ненавязчивым потоком. или сбил его с ног окончательно. он сидел так час, может больше, пока все его силы не иссякли вместе со слезами. его живот ныл, все завязалось в тугой, мертвый узел, а конечности ныли от судорог и ран от конвульсий. хотелось кричать, расплакаться вдвое больше, но слез не осталось. слезы высохли, оставили лицо обожженным и стянутым. раньше спамтон дарил ему ссадины от укусов и засосов, а сейчас лишь сорванный голос и невозможность нормально дышать. тишина в комнате была оглушительной, пронзительной. без его смеха, без его хихиканья, без звука его зажигалки все казалось серым и унылым. он поднялся, медленно прошелся по пентхаусу, смотря на разруху. его взгляд упал на смятый плакат. два совершенно чужих в этом счастье лица смотрели на него. их старый, дурацкий проект. жирный шрифт внизу кричал: вместе до конца эфира! ирония была настолько горькой, что он снова рассмеялся. тихо, с надрывом. “до конца эфира”. их личный эфир только что оборвался на самой пиковой ноте, не дойдя до финальных титров. он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. город жил своей жизнью, мигая огнями, совершенно не подозревая, что в одной из его клеток-домов только что умерла целая вселенная. тенна стоял и смотрел в закат. злость не ушла. она затаилась, превратившись в твердое, холодное ядро где-то под ребрами. горе не прошло. оно разлилось по всему телу, как тяжелый, токсичный металл. но теперь в нем появилась новая нота – не надежда, а ее полная, беспросветная противоположность. признание поражения. он проиграл. не в ссоре. в войне за того, кого любил. и теперь ему предстояло жить с этим. в этой тишине. с этим запахом на подушке, который рано или поздно выветрится, но навсегда останется с ним. с этим ядром злости и этим свинцом горя внутри. он повернулся от окна. его взгляд снова нашел то самое заявление, лежащее среди мусора. он не стал его рвать. он оставил его там. как надгробную плиту. как памятник своей первой, самой страшной ошибке и своему первому, самому сокрушительному падению а потом он пошел готовиться к эфиру. потому что мир не останавливается, а телевидение все еще крутится вокруг
