Аквамарин

      Первое правило жизни в «Аквамарине» — элитной стеклянной башне на набережной — звучало так: ты не существуешь.       Люди платили безумные деньги за панорамные виды, консьерж-сервис и, главное, за анонимность. Здесь царили вежливые кивки в лифте и тишина в коридорах, пахнущие свежим кофе и деньгами.       До них.       Гермиона Грейнджер въехала в пентхаус на 20-м этаже в пятницу, и к вечеру субботы о ней знал весь комплекс. Не потому что она устраивала вечеринки — нет. Потому что её лицо, знакомое по новостным выпускам, мелькало в холле, когда она с яростной скоростью дискутировала по телефону о нарушениях процедуры экстрадиции. Потому что её кот, рыжий гигант по кличке Живоглот, с первого дня принял весь фасад здания с его бесчисленными балконами и лоджиями за свою личную паркур-трассу. И потому что в её квартире, судя по доносящимся сквозь дверь звукам, жил виолончелист-виртуоз, практиковавший Шостаковича ровно в час ночи, когда Гермиона возвращалась с очередного заседания, пытаясь сбросить напряжение.       Драко Малфой занимал пентхаус прямо под ней, на 19-м этаже. Он ценил «Аквамарин» за стерильную, почти больничную тишину. Он был хирургом-ортопедом в лучшей частной клинике города, и его мир состоял из идеального порядка: скальпель должен ложиться точно, кость — срастаться правильно, тишина в палате — способствовать выздоровлению. Его квартира была продолжением операционной: минимализм, холодные тона, ни пылинки. И два его спортивных автомобиля в подземном паркинге всегда занимали два смежных места — №19A и №19B. Это был его ритуал, его территория.

***

      Война началась с Живоглота.       Ранним утром в понедельник Драко вышел на свою лоджию с первой чашкой эспрессо, чтобы оценить вид на залив, и обнаружил на безупречном стеклянном столе рыжего исполина, с невозмутимым видом вылизывавшего лапу. На дорогом столике для завтрака отпечатались чёткие следы грязных лап, а в центре лежал полуобглоданный хвост какой-то трофейной ящерицы.       Драко замер. Кот посмотрел на него пренебрежительно-оранжевым взглядом, будто оценивая нового слугу, и, громко облизнувшись, спрыгнул со стола. Его пушистый хвост метёлкой прошёлся по подоконнику, сбрасывая на каменный пол кактус редкой формы.              Горшок разбился с душераздирающим треском. Не обращая на это ни малейшего внимания, Живоглот грациозно прыгнул на перила и исчез, взметнувшись на балкон этажом выше.       Через час, когда Гермиона в безупречном деловом костюме и с тяжёлым чемоданом документов вышла из лифта в подземный паркинг, её ждала первая записка. Она была отпечатана на плотной кремовой бумаге с водяными знаками, шрифтом «Times New Roman», будто официальный иск.       «Уважаемый сосед/соседка с 20-го этажа. Ваше домашнее животное, предположительно из семейства кошачьих, совершило несанкционированное вторжение на частную территорию (лоджия, №19), повредив имущество в виде кактуса и оставив биологические следы (шерсть, слюна, останки неустановленного позвоночного). В соответствии с п. 4.7 Правил содержания дома, прошу обеспечить надлежащий контроль за животным. В случае повторных инцидентов оставляю за собой право обратиться в правление и ветеринарный контроль. С уважением, Драко Малфой, этаж 19.»       Гермиона прочла, фыркнула, достала из сумки свою верную красную гелевую ручку (орудие, которым она кромсала в клочья недобросовестные контракты) и, прислонившись к капоту своего скромного, но экологичного гибридного седана, нацарапала на обороте разящий ответ:       «Уважаемый Драко Малфой, этаж 19. Живоглот — не «животное, предположительно из семейства кошачьих», а личность с именем и высокой судебной практикой по отлову мышей в подвале. Спасителе утопающих в тоске соседей снизу. Если ваш кактус пал жертвой его исследовательского интереса, примите мои поздравления. Он обрёл смысл. Чек, впрочем, приложите — изучу. Пока вы составляете циркуляры, ваши два автомобиля-монополиста занимают ДВА парковочных места, что является вопиющим нарушением п. 3.1 Правил об «равном доступе к ресурсам». Освободите одно. Сегодня. «Ветеринарный контроль» над Живоглотом не властен. Учтите. Без малейших намёков на уважение, Гермиона Грейнджер, этаж 20.»       Она приколола записку булавкой к стойке возле его блестящего авто, прямо под глазом камеры, чтобы весь «Аквамарин» был в курсе происходящего.       Война была объявлена. И консьерж Аргус Филч, наблюдавший за этой перепиской через мониторы, лишь вздохнул и отлил себе крепкого кофе. Он-то знал, что Живоглот — лишь первая ласточка. А эти двое... с ними будет долго, шумно и абсолютно предсказуемо. Он уже мысленно готовил попкорн.

***

      Конфликт перешёл из холодной в горячую фазу с рекордной скоростью. Филчу, консьержу, уже не требовался попкорн — события развивались как захватывающий сериал, который транслировался прямо в холле «Аквамарина».

      День второй. Парковка.

      Драко проигнорировал «требование» об освобождении парковочного места. Более того, на следующее утро между его двумя автомобилями появился изящный дорожный конус чёрного цвета с белой надписью «Reserved. Dr. Malfoy».       Это был вызов.       Гермиона, увидев это, не дрогнула. Она аккуратно припарковала свой гибрид в сантиметре от конуса, заблокировав ему выезд с соседнего места. А на лобовое стекло его основного автомобиля водрузила новую записку, на этот раз на фирменном бланке своей правозащитной организации «Феникс»:       «Ув. Д.М. Ваш конус нарушает не только п. 3.1, но и эстетическое восприятие общественного пространства. А также является пожароопасным объектом. В соответствии с законом о защите прав соседей на визуальный покой, подлежит немедленному изъятию. Копия жалобы направлена в правление. С уважением (дежурным), Г.Г.»

День третий. Ночная серенада.

      Это была основная битва.       Драко, вернувшись после 36-часовой смены, мечтал только о тишине и сне. Ровно в 23:47 через потолок полились первые, полные скорби и гнева, звуки виолончели. Это был Шостакович. Соната для виолончели и фортепиано. Самое депрессивное и сложное произведение, какое только можно было выбрать.       Драко продержался пятнадцать минут. Потом, движимый чистейшей яростью, он надел халат, поднялся на этаж выше и несколько раз резко постучал в дверь пентхауса №2001.       Дверь открылась.       Гермиона стояла на пороге. На ней были мягкие спортивные штаны и футболка, которая едва прикрывала живот, в руках она держала смычок. Её волосы были собраны в небрежный, но очаровательный беспорядок. От неё пахло чаем и старой бумагой.       — Можно подумать, у вас нет слуха, — сказала она, не дожидаясь его тирады. — Это Шостакович. Он требует громкости.       — У меня есть слух, — сквозь зубы процедил Драко. — И он сообщает мне, что в половине двенадцатого ночи нормальные люди спят. Или, на худой конец, смотрят тихие, унылые сериалы. А не устраивают репетицию похоронного марша для всего дома.       — Нормальные люди, — парировала Гермиона, опершись о косяк, — в это время уже спят. А я только что закончила работать над апелляцией по делу, которое спасает человека от пожизненного. Мне нужно сбрасывать напряжение. Музыка — мой метод. Ваши же машины, насколько я вижу, — ваш. Метод у всех разный.       — Мой метод не будит весь дом!       — Ваш метод занимает место, которое могло бы спасти чью-то машину от царапины соседской дверью. Задумайтесь об общественном благе, доктор.       Они смотрели друг на друга — он в чёрном шелковом халате, источающий холодную ярость, она в растрёпанной футболке, с горящими глазами адвоката, нашедшего слабое место в аргументации оппонента.       — Я позвоню в полицию, — заявил он, уже отступая.       — Пожалуйста. Номер участка я знаю наизусть. Спросите капитана Поттера. Скажите, что это Гермиона Грейнджер мешает спать. Посмеёмся вместе.       Дверь закрылась у него перед носом. Виолончель заиграла с новой силой, теперь с явными, издевательскими фортиссимо.

День пятый. Общественное пространство.

      Война выплеснулась на главную арену — доску объявлений в холле. Обычно там висели сухие уведомления о проверке пожарных систем или приглашения на собрание акционеров.       Теперь же там красовался шедевр. Слева — распечатанное на фотобумаге четкое фото двух машин Драко, занимающих два места, с жирной красной надписью: «НАЙДИТЕ ЛИШНЕЕ. Конкурс для жильцов. Приз — моральное превосходство».       Это была работа Гермионы.       Справа — не менее изысканный ответ. Драко вывесил скриншот из интернета:       «Допустимые уровни звука в жилых помещениях в ночное время (с 23:00 до 7:00) — не более 30 дБА». Рядом рукописная приписка: «Виолончель Шостаковича: ~85-90 дБА. Рекомендую к прочтению. Всем спокойной ночи.»       Жильцы, проходившие мимо, задерживались, перешёптывались и прятали улыбки. «Аквамарин» обрёл новую достопримечательность.

День седьмой. Перемирие Живоглота.

      Устав от человеческой глупости, Живоглот решил взять дело в свои лапы.       Драко, вернувшись вечером домой, обнаружил его не на столе, а на своём диване из белоснежного кашемира. Кот спал, свернувшись калачиком на подушке, громко похрапывая. Рядом на полу валялась новая, только что доставленная курьером, перчатка для гольфа — явно использованная как игрушка.       Первая мысль — вышвырнуть наглеца на балкон. Но Драко замер. Он посмотрел на мирно спящего зверя, на его доверчиво расслабленные лапы. Он был хирургом. Он умел наблюдать. И он увидел не врага, а... существо. Уставшее, нашедшее самое мягкое и тёплое место в доме.       С циничным вздохом он прошёл на кухню, налил в блюдце сливок (дорогих, для кофе) и поставил рядом с диваном.       «Чтобы не трогал перчатки, — сказал он себе. — Они ручной работы».       Когда через час он услышал наверху яростный зов Гермионы: «Живоглот! Ужин!», кот лишь лениво приоткрыл один глаз и продолжил спать.       Драко, к своему собственному удивлению, отправил SMS. Первое сообщение не-войны.       «Д-р Малфой (19): Ваш хищник дезертировал. Находится на моей территории. В состоянии добровольного плена. Не беспокойтесь, не травил.»       Ответ пришёл почти мгновенно.       «Г. Грейнджер (20): Дезертирство — его обычная тактика. Если предложите сливки, перейдёт на сторону врага окончательно. Не поддавайтесь. Возвращайте срочно, у него вечерний допрос мыши-свидетеля.»       Уголки губ Драко дёрнулись. Он снова посмотрел на спящего кота, потом на телефон. Война продолжалась. Но в ней появилась первая, крошечная трещина. Ирония. А там, где есть общая ирония, рано или поздно может появиться и что-то ещё. Например, диалог. Но для настоящего диалога им потребовалась бы экстремальная ситуация.       И «Аквамарин», как идеально отлаженный механизм, уже готовил её для них. Отключение электроэнергии было запланировано на следующую среду с полуночи до шести утра. И их лифтовые кабины, эти движущиеся клетки, уже ждали своих главных актёров.

***

      Ситуация в лифте была чудовищна. Гермиона Грейнджер, победившая в апелляционном суде, спасшая от депортации целую семью и только что покинувшая благотворительный ужин в свою честь, оказалась в ловушке. И не где-нибудь, а со своим личным воплощением всех принципов мещанства и эгоизма — Драко Малфоем.       Она была неотразима. Это бесило его больше всего. Платье цвета тёмного изумруда, облегающее, с одним оголённым плечом. Замысловатая причёска, из которой уже выбивались непослушные пряди, мерцая в тусклом свете аварийной лампы. И лицо — уставшее, лишённое привычной брони, с размазанной по ресницам тушью. Она не плакала.              Она была в шаге от этого, и это читалось в каждом её вздохе.       — Великолепно, — прошипел Драко, в очередной раз нажимая на бесполезную кнопку связи. — Моя ночь тоже была испорчена. Я только что провёл десять часов, собирая по кусочкам ногу семилетнему мальчику после ДТП. И знаете, что было бы прекрасно? Тишина. А не заточение в клетке с… — он жестом показал на неё, с головы до ног, — с этим.       — «С этим»? — её голос дрогнул не от страха, а от нарастающей ярости. — Я только что слушала, как мать троих детей, не говорящую по-нашему, пыталась благодарить меня за то, что её не разлучат с ними. И знаете, что было бы прекрасно? Не видеть в своём доме человека, для которого единственная ценность в жизни — это его машины и его покой! Вы — ходячая иллюстрация равнодушия!       — Равнодушия? — он резко обернулся к ней. В тесном пространстве его холодная энергия казалась почти осязаемой. — Я каждый день сражаюсь с болью и смертью. Я создаю порядок из хаоса сломанных тел. А вы… вы сражаетесь с ветряными мельницами системы, которая никогда не изменится. Кто из нас более бесполезен в глобальном смысле, Грейнджер?       Она отшатнулась, словно он ударил её пощёчиной. Не из-за слов о бесполезности. Из-за чего-то другого. Её дыхание сбилось.       — Вы не понимаете, — прошептала она, и её голос вдруг стал хрупким, как лёд на луже. — Вы не понимаете, что эта «ветряная мельница» сегодня позволила той матери обнять своих детей. Что из-за моего «ветряного» кейса завтра пятерых таких же, как вы, равнодушных бюрократов, отправят в отставку за фальсификацию доказательств. Что…       Она замолчала, сжав кулаки. Слёзы, которые она сдерживала весь вечер — не из-за работы, нет, — наконец вырвались наружу. Одна, потом другая, оставляя тёмные следы на щеках.       — Сегодня на том ужине, — её голос стал тихим и разбитым, — ко мне подошёл человек. Из моего прошлого. Из университета. Он… напомнил мне. О том, что я выигрываю дела для других, но сама живу в стеклянной башне, одна. Что я спасаю чужие семьи, а сама… боюсь завести свою. Что, возможно, он прав. Что я просто загоняю себя в работу, чтобы не чувствовать этой… пустоты.       Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав тушь ещё больше. Она выглядела не побеждённой, а уязвимой. Настоящей. Не адвокатом, не соперницей, а просто женщиной, выдохшейся до дна.       Драко смотрел на неё. Всё его раздражение, вся усталость вдруг куда-то схлынули, оставив после себя лишь странную, пронзительную ясность. Он видел не противника. Он видел её. Ту самую, которая писала ему язвительные записки о моральном превосходстве, которая играла Шостаковича, чтобы заглушить боль мира. Ту, которая только что призналась в том же одиночестве, что гложет и его по ночам в его стерильной, идеальной квартире.       — Глупость, — сказал он тихо, неожиданно мягко.       Она подняла на него взгляд, полный гнева и боли.       — Что?       — То, что он сказал. Полная, беспросветная глупость, — повторил Драко. Он сделал шаг вперёд, сокращая и без того крохотное расстояние между ними. — Вы не прячетесь. Вы строите крепость. Чтобы было, что защищать. Чтобы было, откуда наносить удары. В этом мире крепость — не признак трусости. Это признак стратега. И тот идиот, — его голос стал твёрже, — не понимает, что стоять в осаждённой крепости одной — это не слабость. Это невероятная, дурацкая сила. Которая сводит с ума соседей снизу.       Он не планировал этого. Это случилось само. Его рука сама поднялась, пальцы коснулись её щеки, смахивая следы слёз. Кожа под его пальцами была горячей, живой.       — И ваш идиотский кот, — добавил он шёпотом, глядя в её расширенные, удивлённые глаза, — возможно, самый умный из нас всех. Он просто ищет тепло. В самой крепости врага.       И прежде чем она смогла что-то ответить, прежде чем разум успел протестовать, Драко наклонился и прижал свои губы к её.       Это не был нежный поцелуй. Это была вспышка. Взрыв всего накопленного напряжения, ярости, раздражения и этого нового, ослепительного понимания. В нём было признание, вызов и тихое, отчаянное «наконец-то».       Гермиона замерла на секунду. А потом ответила. Со всей страстью, на которую была способна. Её пальцы впились в ткань его дорогого пиджака, притягивая его ближе, стирая последние миллиметры между ними. В этом поцелуе не было больше войны. Была капитуляция перед чем-то гораздо более мощным и неизбежным. Была тишина, оглушительная и полная, нарушаемая только их прерывистым дыханием и далёким гудением застрявшего механизма где-то далеко над ними.       Когда они наконец разъединились, щёки Гермионы горели румянцем, губы — припухли, а в глазах бушевала буря из непонимания, шока и чего-то дико яркого. Драко отстранился, его собственное дыхание было неровным. Он посмотрел на неё, на её размазанную тушь, сбитую причёску, на платье, которое теперь казалось не доспехами для светской битвы, а свидетельством совершенно иной, личной уязвимости.       — Вот, — хрипло произнёс он, сглатывая. — Теперь моя очередь нарушать правила. Пункт… какой-нибудь. О недопустимости контакта с противником в небоевой обстановке.       Внезапно что-то над ними щёлкнуло, и лифт дёрнулся. Тусклый свет сменился ярким, панель загорелась зелёными цифрами. Механизм с глухим скрежетом пришёл в движение, плавно пополз вниз.       Они стояли, не двигаясь, глядя друг на друга в ослепительном свете, как два шпиона, застигнутые с поличным на нейтральной полосе. Всё изменилось. Всё и ничего. Лифт мягко остановился на первом этаже. Двери разъехались с тихим шипением, открывая вид на холл и лицо консьержа Петра, выражающее живейшее участие.       — Доктор Малфой, мисс Грейнджер! Слава богу! Вы целы? Мы уже…       Он замолк, увидев их. Вид у них был более чем красноречивый.       — …вызвали лифтёров, — закончил Аргус, и в его глазах мелькнуло самое настоящее, профессиональное удовлетворение.       Гермиона первой пришла в себя. Она выпрямилась, провела рукой по волосам в тщетной попытке восстановить порядок и шагнула вперёд, высоко подняв голову.       — Всё в порядке, мистер Филч, спасибо, — сказала она голосом, который старался быть твёрдым, но всё ещё дрожал. Она не оглядываясь направилась к другому, исправному лифту.       Драко молча последовал за ней. Они вошли в новую кабину. Двери закрылись.       Наступила тишина, теперь гулкая и неловкая. Он нажал кнопку «19». Она, не глядя на него, — «20».       Они поднимались, глядя в противоположные углы, но отражение друг друга в полированных стальных стенах было не избежать. На 19-м этаже лифт остановился. Драко вышел.       Он обернулся, прежде чем двери закроются.       — Грейнджер, — сказал он тихо.       Она подняла на него взгляд. В её глазах больше не было слёз. Только вопрос. И вызов.       — Завтра, — произнёс он, — я освобожу одно парковочное место. В честь… в честь осаждённых крепостей.       Двери начали сходиться. Он успел увидеть, как на её губах дрогнул едва уловимый, непроизвольный след улыбки.       — А я, — её голос прозвучал уже из-за щели, — подумаю над наушниками.       Двери закрылись, оставив его одного в тихом, пахнущем деньгами и свежей покраской коридоре. Он прикоснулся пальцами к губам, где всё ещё горел отпечаток её помады и её жара. Мир вокруг не изменился: те же бесшумные кондиционеры, та же идеальная чистота.              Но внутри него всё перевернулось. Он не хотел, чтобы этот вечер заканчивался. Не хотел, чтобы она уходила за дверь своего пентхауса, пряталась обратно в свою «крепость».       Его ноги, будто сами по себе, понесли его обратно к лифту. Он нажал кнопку вызова. Когда кабина приехала, он вошёл и, не раздумывая, нажал «20». Сердце колотилось с непривычной силой — не от страха, а от предвкушения риска, от желания нарушить все свои же правила.       Он подошёл к её двери и постучал. Через несколько секунд она открыла. Она уже сняла туфли, но всё ещё была в том самом изумрудном платье. Её волосы были распущены, а с лица она только что смыла остатки макияжа. Она выглядела моложе и уязвимее, но в её взгляде по-прежнему читался вызов.       — Малфой? — удивилась она, держась за край двери.       — Я передумал, — сказал он, глядя прямо на неё. Его голос звучал твёрже, чем он ожидал. — Вино. У меня есть бутылка «Шато Марго» 2005 года. Она требует компанию, а я… не хочу пить один. И, кажется, я задолжал тебе за место.       Она изучала его лицо, ища подвох, шутку. Но увидела только странную, непривычную для него искренность. Уголки её губ дрогнули.       — Это что, новый тактический ход? Ослабить бдительность противника дорогим алкоголем?       — Самый прямой из всех возможных, — парировал он. — Без скрытых условий. Только вино и… возможно, перемирие. На одну ночь.       Она колебалась всего мгновение, затем кивнула.       — Ладно. Но только из уважения к тому кактусу. И если Живоглот уже не разграбил твою квартиру.       Они спустились на этаж ниже.       Его квартира поразила её. Не роскошью — она ожидала роскоши, — а почти хирургическим минимализмом. Всё было идеально, стерильно и холодно. И посреди этого безупречного пространства, на белоснежном диване, развалясь на спине и демонстрируя пушистый живот, лежал Живоглот. Увидев их, он лениво потянулся и издал короткое довольное «мрр».       Они переглянулись и рассмеялись. Лёд был окончательно сломан.       Он налил вина в два огромных бокала. Они сели на диван, по разные стороны от мирно храпевшего кота. Сначала говорили осторожно, о нейтральном: о вкусе вина, об абсурдности правил в «Аквамарине». Но постепенно, под влиянием тёплого бархатистого напитка и странной, новой близости, разговор углубился.       Он рассказывал о первом самостоятельном дежурстве в травматологии, о чувстве головокружительной власти и ужасающей ответственности. Она — о своём первом громком деле, о том, как её коллеги-мужчины не воспринимали её всерьёз, пока она не разнесла их аргументы в пух и прах в суде. Он признался, что ненавидит шум, потому что после тишины операционной любой звук кажется вторжением. Она сказала, что музыка — это единственный способ заглушить внутренний диалог, который иначе не умолкает никогда.       Смех становился всё более естественным, позы — более расслабленными. Живоглот перебрался к ней на колени, а потом и на его. Границы их личных пространств окончательно стёрлись. Второй бокал вина затуманил разум сладкой, развязывающей нежностью.       Гермиона отставила бокал и повернулась к нему. Её глаза в полумраке горели тёплым янтарём.       — Знаешь что, Драко? — произнесла она тихо, впервые обращаясь к нему на «ты». Её голос был низким, немного хриплым от вина и эмоций.       Он замер, чувствуя, как воздух вокруг сгустился.       — Что? — выдохнул он.       — Можно?..       Она не стала ждать ответа. Возможно, увидела его в его расширившихся зрачках. Она прильнула к нему, уткнулась носом в шею, чуть ниже линии челюсти, и глубоко, медленно вдохнула.       — Ты очень вкусно пахнешь, — прошептала она прямо в его кожу. Её губы коснулись его шеи — не поцелуй, а скорее ощущение, изучение. — Дорогим мылом, старой бумагой и… чем-то ещё. Чистым. Как снег.       Затем её язык, горячий и влажный, провёл по чувствительной мочке его уха. Это было настолько интимно, настолько откровенно, что у него перехватило дыхание. Вся его выстроенная годами защита, вся циничная броня рухнула в одно мгновение.       Он ответил не словами, а действием. Его руки, привыкшие к точности, вцепились в её бёдра и перетащили её к себе на колени. Его рот нашёл её губы в яростном, жаждущем поцелуе. В нём не было больше ни намёка на сдержанность. Была только потребность — оглушительная, всепоглощающая.       Их одежда стала помехой, которую они устраняли с взаимной, нетерпеливой помощью. Пуговицы его рубашки разлетелись под её натиском. Молния на её платье застряла, и он, рыча от нетерпения, просто стащил его с неё через голову. Бельё — кружевное, тёмное — было сброшено в считанные секунды.       Они не пошли в спальню. Остались на том самом широком диване, где ещё недавно лежал Живоглот (кот, фыркнув, с достоинством удалился в соседнюю комнату). Их тела сплелись в отчаянном танце, где не было места робости. Он изучал её каждую кривую, каждый шрам (крошечный на колене — с детства, говорят) и родинку словно карту сокровищ. Она, в свою очередь, водила пальцами по старым, едва заметным шрамам на его руках — следам студенческих практик, целовала их.       Когда он вошёл в неё, оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, поражённые обжигающей глубиной этой связи. А потом началось движение — сначала медленное, выверенное, будто он боялся её сломать. Но она, обвив его ногами и вцепившись пальцами в спину, потребовала большего. Страсть нарастала, как шторм. Её стоны, глухие и прерывистые, смешивались с его хриплым шёпотом её имени — «Гермиона», снова и снова, будто заклинанием.       Они достигли пика почти одновременно, в сплетении тел, пота и сбитого дыхания, в мире, который для них двоих в тот момент сузился до размеров этого дивана.

***

      Утро застало её в его постели. Лучи солнца пробивались сквозь автоматические жалюзи, рисуя золотые полосы на его идеально заправленных простынях. Она проснулась первой. Её голова лежала на его груди, рука была перекинута через его живот. Он спал, и в расслабленном лице не было и тени привычной надменности.       Она осторожно приподнялась на локте, рассматривая его. Вдруг его глаза открылись — холодные, серые, мгновенно ясные, как у хирурга на операции. Но в них не было ничего от их прежней войны. Была лишь глубокая, спокойная внимательность.       — Я, наверное, выгляжу ужасно, — прошептала она, чувствуя, как краснеет.       — Ты выглядишь так, будто всю ночь нарушала правила, — ответил он, и в уголке его рта дрогнула улыбка. Его рука легла на её талию, твёрдо и властно. — И я намерен подать встречную жалобу. За преднамеренное лишение сна.       — Какой ужасный сосед, — вздохнула она, притворно возмущённо, но её пальцы принялись рассеянно чертить круги на его груди. — Что предлагаешь в качестве компенсации?       Он приподнялся, заглянул ей в глаза.       — Завтрак. И… постоянную прописку на этом парковочном месте. Моём. Не только для машины.       Она замерла, понимая весь вес этих слов. Не просто «ещё раз». Не «забыть». Предложение. Вызов.       — Это очень серьёзное нарушение всех наших предыдущих договорённостей, доктор Малфой.       — Я знаю.       Она посмотрела на него — на этого надменного, циничного, прекрасного человека, с которым она так отчаянно воевала. И поняла, что не хочет никакой другой войны, кроме этой.       — Тогда, — сказала она, наклоняясь и целуя его в уголок губ, — я принимаю. Но предупреждаю, условия будут жёсткими. Живоглот требует отдельную подушку. И я играю Шостаковича по воскресеньям.       Он рассмеялся — низко, искренне — и притянул её к себе для нового поцелуя, в котором уже не было вчерашней бури, а была утренняя, солнечная уверенность. Война закончилась. Начиналось нечто гораздо более интересное.