Падает снег

POV Владимир - Приятных вам сновидений Анна… - тихо выдохнул я, садясь на ступени около кибитки с закрытым тканевым пологом и запрокинув голову назад, глядя в черное ночное небо со сверкающими кристаллами звезд. Как расставалась я с душой, С красотой твоей… Когда сегодняшним вечером верхом я подъезжал к табору, дабы узнать у Седого о местонахождении Миши, и услышал нежный мелодичный голос Анны, под гитару поющей дуэтом с кем-то из цыган, то решил, что мне это попросту чудится. Мысленно усмехнувшись игре подсознания, подсовывающего желанные, но нереальные звуки и образы, а быть может, то было влияние еще не до конца выветрившегося из крови алкоголя, я продолжил путь. Однако реальность смогла удивить, певицей действительно оказалась Анна, которой, как выяснилось, помешал уехать в Петербург к господину Оболенскому Карл Модестович, и нужный мне Репнин также обнаружился рядом с ней, они вместе сидели у костра среди цыган и ели мясную похлебку под цыганскую музыку. Судя по всему, они помирились… Сейчас моя любимая женщина находилась за моей спиной, в одной из цыганских кибиток, готовясь ко сну, так близко, что достаточно протянуть руку, чтобы коснуться, и в то же время бесконечно далеко, поскольку это прикосновение было невозможным. Мы с Мишелем договорились охранять ее по очереди, и эту ночь нам троим предстояло провести в цыганском таборе, стоящем на земле этого скользкого проходимца господина Забалуева. Нищий, как церковная мышь, Андрей Платонович обнес свое пустое поместье со сползшими от сырости обоями высоким металлическим забором и поставил вооруженных сторожей с собаками, дабы те никого не пускали вовнутрь, тем самым создавая видимость богатства, и даже стал предводителем уездного дворянства, сумев обмануть всех. Теперь стало кристально ясно, почему он так жаждал жениться на Лизе, ради приданого, моего поместья, попавшего в руки княгини Долгорукой. Только об его мошенничестве стало известно и нам, и княгине, а уж она не преминет поделиться этой сногсшибательной новостью со всем Двугорским уездом, потому в предводителях Забалуеву осталось ходить явно недолго. Я же сделаю всё возможное, чтобы наказать убийцу отца и вернуть родовое поместье Корфов, уже несколько столетий, принадлежащее моей семье. На улице стояло градусов пять мороза, а с темных небес падали мелкие снежинки, для декабря в принципе совсем не холодно, и ветер к ночи почти полностью стих, длинное зимнее драповое пальто, меховая шапка и кожаные перчатки долженствовали помочь мне в сохранении тепла. Табор успокаивался и готовился ко сну, цыгане разбредались по своим кибиткам, мужские, женские и детские голоса постепенно стихали, костры догорали, и примерно через час прозрачную тишину зимней ночи периодически нарушало лишь тихое редкое ржание дремлющих лошадей. Репнин ушел в одну кибитку с Радой, и надо признать, я бы и сам не отказался провести ночь с такой красоткой, хоть это и не имело никакого отношения к чувствам, просто цыганка внешне была весьма привлекательной женщиной. Горьковатый дым от потухших костров уносился в черное звездное небо, и вместе с ним вдаль уносились и мои мысли… «Я уже призналась Михаилу в своих чувствах», невольно всплыли в голове недавние слова Анны, отозвавшиеся горечью в душе, Сычиха оказалась права, «Её сердце принадлежит другому, а тебя это гложет», а ведь так оно и есть. «Владимир Корф всегда добивался того, чего хотел», также говорила в трактире ведьма, с ее слов читающая лица людей, как открытые книги, и это тоже было правдой моей жизни, но вероятно, не в этот раз. Моя любимая женщина любит другого мужчину, моего лучшего друга, мои же чувства ей и даром не нужны, узнав о моей любви, наверняка, она рассмеется мне в лицо. Но она не узнает, ибо это невыносимо больно, когда тебя отвергает дорогой человек… Вместе с душевной болью мысль о чувствах Анны к Мише невольно вызывала во мне и обжигающую черную ревность, заставляя ее поднять свою уродливую голову, вонзиться своими острыми когтями в мое сердце, пуская алую кровь, отравляя ее своим медленно убивающим ядом. Сладостно-горькие воспоминания о Саломее, наверное, останутся со мной навсегда… Гибкое полуобнаженное тело желанной женщины, подобно змее призывно извивающееся в первобытном танце страсти и соблазнения под тягучую восточную мелодию, ее широкие округлые бедра под моими ладонями, нежная шелковистая кожа плоского живота под моими губами, тонкие холодные бледные пальцы в моих руках, легкая дрожь, проходящая по всему девичьему телу, и тихое, но в тоже время оглушающее, презрительное, «Хозяин…», подобно размашистому удару кнута… Внезапно пред моим внутренним взором вспыхнули стихотворные строки, заставив мысленно усмехнуться, вдохновение – странная вещь, посещает тебя, когда ты этого совершенно не ждешь. В моем окне горит свеча, такая яркая она. Сейчас уйдёшь ты и вослед мне снова бросишь слово «Нет». А где-то там за далью дней я вновь пойду опять за ней. Но догорит моя свеча, сгорев дотла и без следа. Падает, падает, падает, падает снег, Ночь замедляет свой последний разбег. В доме моём горит одиноко свеча, Сейчас ты уйдёшь навсегда, и погаснет она…* Одинокая свеча – это надежда на взаимность, но ей, увы, суждено погаснуть, сгореть дотла и без следа, ибо у моей любимой для меня есть только «Нет». «Молчание еще хуже: все замолчанные истины становятся ядовитыми», вспомнилась мне фраза известного немецкого философа, так оно и есть, безответная любовь, которую ты не можешь выразить, проявить наружу, невыносимо горька, она ядом растекается по твоим венам, медленно, но верно, отравляя тебя изнутри. Растущая луна заливала своим холодным мистическим потусторонним серебристым светом усыпанную снегом землю, морозный зимний воздух бодрил, спать не хотелось абсолютно, ко всему примешивалась еще и мучающая меня после Кавказа бессонница, что в данный момент была на пользу делу. Мое собственное размеренное дыхание вырывалось облачками белесого пара, тающего в ночи, в тишине и одиночестве всегда хорошо думается, вот только мысли эти, увы, были совсем не веселыми. Я ведь жил всегда на грани исступления, Я ведь жил всегда на грани тишины. Жизни крик, вдруг словно озарение, Я нашел тебя среди зимы. Ты моё, моё от неба Воздаянье, Ты мой свет среди обманутых надежд. Ты моё, моё спасенье и страданье, Ты Любовь моя и ты мой Крест…* *** POV Анна Проснувшись из-за прохлады, я открыла глаза и огляделась в темноте, в цыганской кибитке из плотной ткани стояла непроглядная тьма, значит, до рассвета еще далеко, в то же время внутри без притока свежего воздуха было душновато. Решив выйти наружу, дабы подышать и немного проветриться, я откинула в сторону цветастое кусковое одеяло, зябко поежилась, обулась и накинула поверх цыганского платья, которое дала мне Рада, помогая прятаться от рыщущего по всей округе в моих поисках Шуллера, свое коричневое пальто. Барон с князем ранее решили охранять мой сон, сменяя друг друга через два часа, и я искренне надеялась, что сейчас очередь Михаила. Рядом с Мишей я чувствовала себя спокойно и комфортно, а с Владимиром даже не представляла о чем говорить, он всегда был для меня далеким и чужим, хоть и вырос со мной в одном поместье. Однако моим ожиданиям не суждено было оправдаться, когда я, отодвинув тканевый полог, встретилась взглядом с серыми глазами повернувшегося на шорох мужчины, он легко поднялся с деревянных ступеней около кибитки и отошел на пару шагов, давая мне спуститься. Медленно вдохнув свежий морозный воздух и сделав плавный выдох, возвращая себе видимость спокойствия, я спустилась по ступеням и ступила на замерзшую укрытую снегом землю, с черных небес падали мелкие снежинки, серебрясь в лунном свете, а вокруг стояла прозрачная ночная тишина, залившая спящий мир. - Почему не спите?.. До утра еще полно времени… - через пару минут напряженной тишины между нами первым нарушил молчание Владимир, в силу своего высокого роста внимательно глядя на меня сверху вниз. - Проснулась из-за духоты внутри… Я думала, сейчас очередь Михаила… - честно ответила я, не видя смысла лгать, параллельно пряча начинающие замерзать руки в карманы пальто. - Видимо, Рада его не отпустила… - усмехнувшись уголком губ, произнес барон своим низким насыщенным тембром, взглядом указывая на одну из одинаковых кибиток с закрытыми пологами. Или он сам не пожелал покидать жаркие объятия красивой цыганки, явно не равнодушной к нему. Сердце болезненно кольнуло из-за проснувшейся обиды и ревности, конечно, князь имел полное право проводить свое время, с кем считает нужным, но тогда зачем было говорить, что собирается сторожить мой сон… - Почему вы спасали меня от Карла Модестовича?.. Михаил – понятное дело, но вы… Почему?.. - решила я задать мучающий меня вопрос, раз уж выдалась такая возможность, надеясь получить на него честный ответ, быть может, и напрасно. - Поверьте, Анна, я не желаю вам зла… - неопределенно изрек мужчина, продолжая рассматривать мое лицо, и этот обтекаемый ответ, за которым может скрываться все, что угодно, вызвал во мне прилив раздражения. - И именно поэтому заставили танцевать Саломею?.. - поддавшись эмоциям, на волне раздражения достаточно резко промолвила я, невольно повышая голос. На красивом бледном лице Владимира с правильными аристократичными чертами на мгновение треснула «маска» вежливого спокойствия, и наружу проступили его истинные эмоции, промелькнувшее удивление сменилось явственной горечью, но уже в следующий миг он скрыл их за нейтральностью. - Мне жаль… - тихо с легкой грустью выдохнул барон Корф, уходя от ответа и переводя свой серый взгляд с моего лица на спящий табор, а я вспомнила, с кем говорю, если сын дядюшки не желает отвечать, то мне не удастся получить от него ответ, так было всегда. В прошлом я многократно пыталась узнать, «За что вы меня ненавидите, Владимир Иванович?», но каждый раз тщетно… А ведь если так подумать, то те разы, когда я видела Владимира настоящим, без «маски», можно пересчитать по пальцам одной руки. Совсем недавно, когда вместе с ним и Михаилом мы общались в таборе, улыбались и даже смеялись, когда наутро после Саломеи он пришел просить у меня прощения, выглядя виноватым и искренне раскаивающимся, и, конечно же, в тот самый знаменательный вечер Саломеи, когда барин стоял передо мной на коленях, гладил по бедрам, целовал живот и руки, желая меня, как только мужчина может желать женщину. Но не сейчас… Почему?.. Очевидно, мы больше не были врагами, но барон явно не видел во мне человека, которому доверял… А доверял ли он вообще хоть кому-то в полной мере?.. Может, своему давнему другу Михаилу, и то не факт… И с Мишей у нас всё было сложно… Я простила князя за то, что оставил меня одну сидеть в снегу, а сам уехал в ночь после злополучной Саломеи, узнав о моем крепостном происхождении, но словно осталась невидимая глазу трещина на старательно склеенной вазе. Нет, чувства не исчезли, но наши отношения как-будто неуловимо изменились… В очередной раз смирившись с тем, что сегодня мне правды от Владимира не добиться, я вновь взглянула на его строгий профиль, высокий красивый статный темноволосый мужчина в черном пальто в пол, в меховой шапке и с задумчивыми серыми глазами, и вспомнила наш недавний разговор с Варварой в поместье Корфов. - Ну, теперь понятно, зачем Владимир Иванович устроил эти полуголые пляски… - вздохнула Варя, когда на следующий день я поведала ей о произошедшем после Саломеи и отъезда Михаила из усадьбы, не забыв упомянуть об утреннем визите барина ко мне в спальню с просьбой о прощении. Мы сидели за простым непокрытым деревянным столом на господской кухне, близилось время обеда, недавно закипел самовар, кухарка заварила нам травяной чай и теперь размешивала мед в кружках с горячим ароматным напитком. - И зачем?.. Чтобы напакостить нам с Мишей?.. Владимир ведь еще на балу-маскараде у графа Потоцкого угрожал, что расскажет Михаилу о моем низком происхождении… Вот и рассказал, точнее показал… - невесело промолвила я, придвигая к себе одну из полных чашек, с поверхности которой поднимался терпкий травянистый аромат, на кухне с большой каменной печью, как и всегда, было тепло и уютно, а рядом с Варварой, что заменила мне мать, мне было спокойно. - Молодая ты еще и глупая, Аня… - по-доброму рассмеялась дородная женщина. - Скажешь тоже, напакостить… Ревновал тебя наш барин к князю, видать, еще с того самого бала, вот и устроил вчера это представление, дабы отвадить от тебя князя… Видать, сильно нравишься ты ему, да гордый больно – крепостную любить, вот и фыркал на тебя, как рассерженный кот… - Любить… Думаешь, Владимир может меня любить?.. - пораженно выдохнула я, с наслаждением грея руки о горячие бока кружки. - Ну, то что я ему нравлюсь по-женски, вчера я и сама догадалась… Но любить… Это даже звучит невероятно… - А ты думаешь, благородные господа перед своими крепостными каждый Божий день на колени встают?.. - уверенно возразила мне Варя и сделала небольшой глоток обжигающего чая. - А тебе-то самой как наш барин?.. Как ты к нему относишься?.. - Как к барину, с почтением… А как еще я могу к нему относиться?.. - подумав несколько мгновений, ответила я и тоже отпила горячего терпкого травяного отвара с нотами медовой сладости. Вчера вечером и даже сегодня утром мне казалось, что я ненавижу Владимира за устроенное им и теперь буду ненавидеть всю оставшуюся жизнь, но успокоившись, я поняла, что вовсе не испытываю к нему ненависти и вообще к своему собственному удивлению простила его за Саломею. - Ну, Владимир Иванович, конечно, наш барин, но еще он – молодой красивый мужчина… Сама небось видела, как женщины заглядываются на него, что крепостные девки, что благородные барышни… Вон Лизавета Петровна как его любила, замуж за него хотела… - озвучила всем известные истины кухарка, на что мне нечего было возразить. - Так, то оно так, но я никогда не думала о нем в таком ключе… - без капли лукавства откликнулась я и сделала еще пару глотков согревающего насыщенного отвара из трав. - Необычный чай, никогда такого раньше не пробовала, но приятный… - А ты подумай… Князь твой теперь далеко, а наш барин рядом… Когда вы с Никитой сбежали из поместья, барин был не столько зол, сколько тревожился за тебя… Только поэтому я ему и сказала, где вы… - с теплой материнской улыбкой промолвила Варвара и заботливо добавила. - А чай, это Сычиха травяной сбор как-то приносила, говорила, успокаивает… Пей, тебе полезно… «Я не могу жениться на Лизе… Я увлечен… Нет, я влюблен в другую женщину…», тем же вечером сказал сам барон, на тот момент я подумала, что он говорит о красивой полячке Ольге Калиновской, из-за которой стрелялся на дуэли с самим Цесаревичем, о чем мне ранее рассказывал Михаил. А что если Владимир тогда подразумевал меня саму?.. Хотя по-прежнему это предположение казалось мне слишком невероятным… - Анна, возвращайтесь внутрь, а то замерзнете… - донесся до моего слуха негромкий низкий мужской голос, заставивший вынырнуть из недавних воспоминаний и вернувший в настоящее, я молча кивнула и стала подниматься по лесенке, спиной чувствуя пристальный взор барона. Скрывшись за пологом кибитки, я скинула пальто, разулась, забралась под одеяло и закрыла глаза, натянув его до подбородка, здесь было всё также прохладно, а мои мысли в полудреме сами собой плавно потекли в направлении вечера Саломеи. Темный обжигающий желающий взгляд барина, опаляющий мое полуобнаженное тело во время этого греховного танца страсти, а после его горячие ладони, уверенно оглаживающие мои бедра, оставляющие невидимые ожоги на горящей коже и вызывающие невольную дрожь, горячие жадные мужские губы, мимолетно целующие ложбинку между грудями, а далее уже неторопливо мой живот и руки… Это было слишком… Слишком откровенно, слишком пугало внезапным откликом собственного тела… Нужно было немедленно это остановить… Золотистый свет горящих свечей в бронзовых канделябрах рассеивает ночную тьму в просторной спальне в зеленых тонах и отбрасывает причудливые тени на стены, обитые шелком, в камине уютно потрескивает огонь, даруя свое живое тепло, атласный изумрудный балдахин подвязан к четырем резным стойкам широкой кровати. Гладкий шелк простыней приятно холодит кожу, а тяжелое сильное горячее мужское тело наоборот обжигает, его красивое лицо с правильными чертами в паре сантиметров от моего, серые глаза с расширенными от желания зрачками всматриваются в мои голубые, его длинные горячие пальцы легко касаются моих скул, а после наши губы встречаются в таком желанном поцелуе. Он целует долго, медленно, глубоко, но одновременно властно, требовательно, наши языки соприкасаются, переплетаются, это рождает огонь во всем моем теле, искры страсти вспыхивают в крови и пламенем несутся по венам, сосредотачиваясь тягучей сладостью внизу живота, между ног становится влажно, а из моего рта выскальзывает тихий стон наслаждения. Мужчина на мгновение отстраняется и довольно улыбается уголком четко очерченных губ, а после склоняется к моей шее, оставляя на светлой коже дорожку влажных поцелуев с касанием горячего языка, переходит на ключицы и далее на грудь. Барон мягко сжимает мои полные груди в своих больших горячих ладонях, лениво перекатывая большими пальцами затвердевшие от возбуждения розовые горошины сосков, ставших слишком чувствительными, заставляя меня снова простонать от удовольствия с прикрытыми веками и невольно сжать бедра от усиливающегося желания, пульсирующего сладкой тяжестью внизу живота, выделившаяся смазка размазывается между ног. Он вновь лукаво улыбается и накрывает своими губами один из набухших сосков, обводит языком по ареоле, интенсивно посасывает его и даже чуть прикусывает зубами, вынуждая меня вскрикнуть от неожиданности, едва ощутимой приятной боли и слишком ощутимой волны наслаждения, омывшего меня. Выпустив влажный покрасневший сосок изо рта, он переходит ко второму, лаская его губами, языком и даже зубами, я же вновь сладко стону, мечась на постели, елозя ягодицами по простыням, дыхание давно сбилось, дышу тяжело и рвано, мне жарко и так хорошо. Мои тонкие пальцы сами собой оказываются в его темных волосах, таких гладких, шелковистых и невероятно приятных на ощупь, а мужчина тем временем дорожкой из нежных влажных поцелуев спускается к моему плоскому животу, горячим гладким языком чувственно обводит пупок и целует чуть выше лобка, покрытого мягкими светлыми чуть волнистыми волосками. С легкой полуулыбкой Владимир отстраняется, кладет свои руки на мои бедра и без усилий тянет меня вниз, мое разгоряченное обнаженное тело легко скользит по шелку простыней, и я оказываюсь у края постели, для удобства сгибая ноги в коленях. Сам же он приседает около любовного ложа, его горячие ладони ложатся на мои колени, он уверенным движением плавно разводит их в стороны и укладывает мои ступни себе на плечи, теперь его взору открывается самое сокровенное место моего тела, мокрая от выделившихся соков возбуждения промежность, размазанных по внутренней стороне бедер. Несколько долгих мгновений он просто смотрит на мое женское естество, а после склоняется ниже, его руки оказываются на моих бедрах, крепко сжимая их и лишая меня возможности двигать попой, а обжигающие губы и язык касаются моих влажных складок, пробуя меня на вкус и заставляя вздрогнуть от неожиданности. Происходящее кажется мне нереальным, но оно более, чем реально, горячий гладкий язык мужчины по-хозяйски медленно проходится по всей промежности снизу вверх, касаясь лона и задерживаясь на набухшем клиторе, жаждущем его ласк, обводя кончиком языка чувствительную горошину по кругу, посылая мощную волну удовольствия по всему моему телу. Я бесстыдно стону «Володя…», прикрывая глаза, запрокидывая голову назад и комкая в пальцах шелк простыней, мой мир сужается до размеров спальни и сосредотачивается на смелых откровенных умелых оральных ласках барона, без малейшего смущения ртом ласкающего мое самое сокровенное местечко, то играя с налившимся кровью клитором кончиком языка, то посасывая его губами, тем самым просто сводя меня с ума. И мне не оставалось ничего, кроме как сладко стонать от наслаждения, горячими приливными волнами заливающего меня, и прерывисто шептать «Володя… Володя… Володя…», желая, чтобы это райское блаженство не заканчивалось, как можно дольше… Открыв глаза, я не сразу сообразила, где нахожусь, лишь через пару-тройку секунд осознав, что я по-прежнему в цыганском таборе, а на улице, судя по свету, проникающему внутрь через плотную ткань кибитки, уже наступило утро. «Это был сон, всего лишь сон…», вслух негромко успокоила я саму себя. «Господи, и приснится же такое… Стыд, да и только…» При всё той же прохладе вокруг сейчас мне было почти жарко, по всему телу разлилось приятное сладкое томление, между ног отчетливо ощущалась влажность возбуждения, а при одной лишь мысли о том греховном откровенном сне мои щеки заливал румянец смущения. Еще мне было безумно стыдно перед Мишей, которого я люблю… Если бы мне привиделось подобное сновидение с участием Михаила, это еще можно было бы как-то понять, и наверное это было бы нормальным, ведь у меня есть к нему чувства. Но Владимир, с какой стати ему приходить ко мне в таких бесстыдных снах?.. Разумное и логичное объяснение случившемуся я, увы, найти не могла… Летом, когда еще был жив дядюшка, в обширной библиотеке поместья мне случайно попался эротический роман на французском «Фанни Хилл. Мемуары женщины для утех», и я прочла его, в книге куртизанка рассказывала о своей жизни, в подробностях описывая интимные встречи с разными мужчинами, в том числе и оральные ласки. А в опочивальне молодого барина в имении я была лишь однажды, не совладав с чисто женским любопытством, я открыла дверь и вошла в комнату в зеленых тонах на несколько минут, когда ее хозяин воевал на Кавказе и соответственно не мог узнать о моем непрошеном визите. В этом же бесстыдном откровенном сне всё каким-то неведомым образом переплелось воедино, и обстановка спальни во всех подробностях, и я полностью обнаженная и возбужденная в кровати барона под изумрудным атласным балдахином, и оральные ласки в его исполнении. Еще это обращение, «Володя», порой так называл своего сына Иван Иванович, у меня же язык не повернется так к нему обратиться, да и он сам вряд ли одобрит подобное. Хорошо, что Владимир никогда не узнает об этом греховном сне со своим участием, иначе я просто сгорю со стыда и обращусь в пепел под его серым взглядом. А во сне ведь всё происходящее казалось мне совершенно нормальным, вовсе не стыдным, и ласковое «Володя…» было таким естественным… Не факт, что ему вообще нравится заниматься подобным в постели, та же Фанни Хилл в своих нескромных мемуарах делилась, что далеко не все мужчины желают ласкать женщину между ног своим ртом. Как же мне хотелось забыть этот проклятый сон, будто его никогда и не было, дабы впредь не вспоминать, только я сильно сомневалась, что у меня получится забыть, не думать об этом. Неужели барон всё же привлекает меня, как мужчина?.. А как же тогда мои чувства к князю?.. Ведь я же люблю Мишу… Или после вечера Саломеи уже не так сильно люблю?.. Рядом с Михаилом я чувствую себя комфортно и спокойно, я его понимаю, мне с ним просто. Владимир же всегда был для меня слишком сложным, непонятным, закрытым, чужим, не дающим мне шанса его понять и не нуждающимся в моем понимании, всю жизнь я не знала, о чем он думает, что чувствует, о чем мечтает. А что теперь, что изменилось?.. Мы больше не враги, я не испытываю к нему ненависти, не желаю зла, я простила его за Саломею… Но есть ли у меня к нему романтические чувства, любовные эмоции?.. Не знаю, не могу дать ответа на этот вопрос… Откинув одеяло в сторону, я поднялась на ноги, поправила растрепавшиеся после сна длинные светлые волосы, обулась, надела пальто и, игнорируя сладкую истому в теле и влажность между бедер, вышла из кибитки на свежий воздух с несколькими градусами мороза, в полной мере убедившись, что уже действительно наступило утро. Со всех сторон звучал характерный цыганский говор, мужские, женские и детские голоса смешивались воедино, женщины на кострах готовили еду, изредка доносилось негромкое ржание нескольких лошадей, привязанных к ветвям ближайших деревьев, притаптывающих выпавший за ночь снег и жующих сено, проснувшийся табор жил своей жизнью. Дабы не так сильно ощущать резкие порывы холодного северного ветра я повязала на голову платок и надела на руки перчатки, от Рады я узнала, что еще рано утром князь с бароном покинули табор, скорее всего они ушли на поиски доказательств виновности господина Забалуева в смерти дядюшки. И я от всего сердца желала, чтобы этого мошенника наказали, а поместье Корфов вернулось к барону, ибо для меня нет сказки страшнее той, где я беглая крепостная, и теперь я понимала, что Владимир далеко не самый худший барин, по крайней мере, он не собирался продавать меня в Архангельск. Хотя, безусловно, мечтала я о свободе, о вольной, о возможности самой распоряжаться своей жизнью… Ветер гонял падающие с низкого пасмурного неба снежинки, закручивая их на замерзшей покрытой снегом земле небольшими вихрями, а мне вспомнились строки одного из множества разученных ранее романсов. Иван Иванович любил слушать мое пение, я с удовольствием играла на фортепиано и пела для дядюшки, а теперь мне петь не для кого, Владимира мое пение, увы, всегда лишь раздражало. Вот и я опять вернулась к городу на побережье, Я забыла гордость, но я узнала, что такое нежность. Снег на моей голове, Снег первый раз в этом городе, Снег, а он метёт и метёт, Заметёт ли мое сердце, Заживёт ли, оживёт ли…** Полюбив Михаила, я познала, каково это чувствовать непередаваемую словами нежность, разливающуюся в груди, при виде любимого человека, и, позабыв о всякой гордости, я умоляла его не уходить после Саломеи, не бросать меня, не оставлять одну. Но ведомый обидой Миша ушел, не пожелав выслушать, ускакал в зимнюю ночь, и мое любящее его сердце разбилось, разлетевшись на сотню ледяных осколков, оставивших после себя лишь тихий угасающий звон в пустой душе. Мы помирились, я попыталась собрать свое разбитое сердце воедино, но возможно ли склеить то, что однажды уже разбилось?.. Не знаю… Заживет ли мое сердце, оживет ли?... «Видать, сильно нравишься ты ему…», неожиданно прозвучал в моей голове голос Варвары, а следом низкий бархатистый тембр самого Владимира, «Я увлечен… Нет, я влюблен в другую женщину…», еще и этот постыдный сон с участием барона… И что мне со всем этим делать?..