Птичье молоко

Они поругались, как обычно, из-за какой-то ерунды. Начал, разумеется, не Вова, хотя Лёне доказать обратное было практически невозможно. По мнению Хабаровска, виноват как раз-таки Приморский — ну как можно было не ответить на четырнадцать звонков друг за другом? И плевать, что Владивосток тусовался на предновогодней вечеринке, которую устроил Харбин (в честь интернациональной дружбы, потому что китайский новый год последует месяцем позже. И туда Вова тоже обязательно укатится), а после её окончания сразу же перезвонил — настроение Лёни было безбожно испорчено. А испорченное настроение Лёни никогда ни к чему хорошему не приводило. Вот он и кинул "встречай новый год со своими узкоглазыми", а потом злостно бросил трубку. Праздновать новый год они должны были вместе. А как, собственно, иначе? Они всегда встречали первый день января вдвоём, с той лишь разницей, что делали это то у Вовы, то у Лёни. Даже часовой пояс не вынуждал никого из них перестраиваться, пусть Владивосток и хихикал, что у него год начинается раньше. Словом, каждый декабрь, как бы они оба не были загружены, Вова с Лёней стремились друг к другу — без приглашения, оговорок; просто потому, что так правильно; просто потому, что иначе и быть не может. Кроме того года, перед которым перенос столицы ДФО устроили, конечно. Вова тогда расстроенно сидел в компании подбадривающей его Веры, а Лёня встретил ту ночь в гордом одиночестве. Никому из них не понравилось, поэтому на следующий год традиция встречать праздник вместе вернулась на круги своя. А в этот раз всё как-то... по-дурацки складывалось. Владивосток ощутил, что Лёню раздраконило сильнее обычного, где-то в полдень тридцать первого числа. Крайнее время, к которому он мог бы появиться прямиком с вокзала или аэропорта. Хабаровск не звонил, не писал, да даже в тугисе его отследить не получалось — будто Лёня решил устроить внезапный цифровой детокс. Или телефон со злости об стену слишком сильно приложил, такое с ним тоже бывало. Даже подарок новогодний не отправил! Бывало, он дулся, но Вова внезапно получал незапланированную доставку или презент: Лёня так частенько извинялся. И чем сильнее на улице смеркалось, тем более понурым становился Владивосток. Его что, действительно ждёт участь встречи нового года в одиночестве? Нет, то есть, один в эту ночь он точно не останется: позвонит, может, приятелям по кавер-дэнсу (те как раз давно звали его в новенький бар), или заобщается с кем-то на центральной площади (тем более, там ёлка такая красивая!), или, что уж там, к соседям по лестничной площадке пойдёт — те всегда безумно рады его видеть, ещё и голодным никогда не отпустят. Хотелось, конечно, встретить год с кем-то близким, но у всех давным-давно планы: у Веры в гостях Хэйхэ, Коля вырубается сразу после полуночи — не привык нарушать режим, Юка пригласила Клима на горнолыжку встречать рассвет. У одного только человека — Вова точно знает, — больше никаких планов не предвиделось. Владивосток, гуляя по торговому центру и как-то бессознательно набирая продукты к праздничному столу, сильно призадумался. Его не то чтобы пугала перспектива остаться в этот день одному. Хотя, если быть честным, сорок лет статуса закрытого города не исчезли бесследно: если была возможность, Вова заполнял свободное время встречами, разговорами и объятиями. Но новый год? Для Вовы он всегда ассоциировался с чем-то радостным, уютным и родным, и далеко не каждая компания могла воссоздать ощущение... правильного праздника. Монотонно шагая по супермаркету, Владивосток машинально сгребал ингредиенты для салатов, фрукты, сладости и их любимую с Лёней газировку. Ещё Вова пригрёб ла тяо и чипсы со вкусом креветки (что они с Хабаровском часто пожёвывали во время киновечеров), и даже без особой радости забрал последний торт "птичье молоко". Придя домой, Вова твёрдо решил, что на площадь в полночь не сунется — ветер на улице дул обжигающе холодный; в баре, куда его звали приятели, ожидаемо не осталось свободных столиков; а соседи по площадке, как оказалось, вообще укатили на дачу, хоть и доброжелательно позвали заглянуть его через три дня на остатки блюд с новогоднего фуршета. Владивосток глубоко вздохнул, и, подключив колонку (он практически никогда не сидел в тишине, если оставался дома один), стал смиренно нарезать салаты. В последний день года время летит сильно быстрее обычного, — обязательно ведь находятся какие-то незаконченные дела, которые в срочном порядке нужно закрывать, — так что Вова проморгал момент, когда стрелки циферблата стали показывать десять вечера. На столе уже ютились несколько салатов, тортик, зажжённая свечка с ароматом имбирного пряника и даже крохотная живая ёлочка в горшочке. А ещё две тарелки и два стакана друг напротив друга — Владивосток их машинально поставил, а сейчас, взглянув на вторую пару посуды, лишь грустно усмехнулся. Хлопушки ведь он тоже купил две. Как и упаковки с бенгальскими огнями. Как и две бутылки их любимой газировки. Внутри уже почти неприятно защемило, как входную дверь кто-то шумно открыл. Владивосток ошарашенно выбежал в коридор. Лёня был похож на напыженного голубя и раздражённого кота-британца одновременно. Шапку он, как обычно, не надел, поэтому кончики ушей до красноты покусал колкий приморский мороз. В руках он держал три или четыре до отказа набитых продуктами пакета. — Я на такси до города, — с наездом начал Лёня, раздражённо снимая ботинки пятками. — Потратил больше, чем на субсидированный билет аэрофлота. В секунду Вову наполнило такое всеобъемлющее чувство радости, что он моментально расплылся в растроганной улыбке. Вечерний рейс. Последний в году: Хабаровск никогда не приезжал так поздно. — И твоё вонючее птичье молоко закончилось, — уже как-то по-привычному, незлобно цокнул Лёня. — Какой-то говнюк забрал последнее в самбери три часа назад. Вова похлопал глазками, будто загружаясь, а в следующую секунду звонко рассмеялся. Он в пару шагов метнулся на кухню, откуда вышел с тортом, ярко презентуя, какой именно говнюк забрал последнее птичье молоко в ближайшем самбери три часа назад. Лёня точно так же похлопал глазками, прогружаясь, после чего обречённо вздохнул. — Будет два торта, — закатив глаза, объявил Хабаровск. — Против медовика ты тоже ничего не имеешь. — Совсем не имею, — глядя на Лёню со всей любовью и благодарностью, ответил Вова. Владивосток опустил взгляд на один из белых пакетов, из которого торчали подозрительно знакомые бутылки. — Тоже газировку купил? — хихикнул Вова. — Очевидно, — хмыкнул Хабаровск. — Две полуторалитровых, — в унисон произнесли они. Тишина квартиры, помимо негромкой новогодней музыки из колонки, разбавилась звонким смехом. — Что на ужин? — попытавшись состроить серьёзную физиономию, уточнил Лёня. — Твой нелюбимый салат с курицей и ананасами, — довольно улыбаясь, ответил Вова. — Я домой, — Лёня кинематографично развернулся к двери. — И твоё любимое оливье! — поспешил добавить Вова. Хабаровск тяжело вздохнул и громко цокнул. Он повернул голову к плечу. — И целая куча ла тяо, — зазывающе промурлыкал Владивосток, несильно кивнув. Лёня хмыкнул. — И чипсы, — вкрадчиво добавил Вова. Они помолчали пару секунд. — С креветкой? — нахмурился Хабаровск. — С креветкой. Лёня снова тяжело вздохнул, словно делал Владивостоку одолжение, что тут задержался. — Ладно, так уж и быть, зайду.