Больше не будет больно и плохо

«Сон и смерть — два сумрачных беркута

Шумели всю ночь над моей головой»

Георг Тракль «Плач»

      Ричард умер — это он знал совершенно точно. Впрочем, не менее точно он знал и то, что он не мёртв — хотя и не жив тоже.       Он думал, ему было больно — значит, он ещё и чувствовал. Выходит, он больше жив, чем мёртв? Я должен понять это. Ричард понял, что его знание о жизни и смерти было абсолютно бесполезно здесь. Где?       Ричард лежал под звёздным сводом — высокий и тяжёлый, он хранил в себе немую угрозу, — но это было не небо, а лишь его подобие.       Ричард понял, что он должен идти, но не знал, почему и кому — нет, не себе — он должен.       Он встал — и едва не закричал от боли в груди. Сердце! Но Ричард помнил своё сердце и знал: оно сгорело от ненависти. Так откуда эта боль? Моя ли она? Смятенный и страдающий, он побрёл вперёд.       Он вышел из тайного прохода, сокрытого в нише монастырской ограды, в сад, где среди пурпурных гроздьев цветущей акации и белых гиацинтов его ждала та, что разожгла в его сердце закатное пламя, — жестокая царственная блудница. Раньше Ричард ненавидел её, ещё раньше — любил, но сейчас он не чувствовал ничего кроме боли.       Королева обернулась — кажется, раньше тихий шелест её платья мог обратить Ричарда в соляной столп — нежно улыбнулась ему и спросила: — Герцог Окделл, какие отношения связывают вас и Первого маршала Талига?       Даже в посмертии Ричард был абсолютно безразличен ей. Неужели эта простая истина стоила всего лучшего и светлого, что было во мне?       Как и в тот день, когда она спросила это, Ричард смотрел на королеву, не зная, что ответить, и чем дольше он смотрел, тем яснее видел то существо, что скрывалось за её белым ликом.       Ричард и сам не заметил, как вместе с дыханием с его губ сорвалось древнее отвращающее беду заклятие — он шептал, словно в бреду: — Пусть Четыре Волны унесут злые проклятия от меня, сколько б их ни наделали. Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было. Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было. Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было.       Когда он пришёл в себя, то вновь оказался под звёздным сводом, в темноте, и снова побрёл вперёд. Кажется, когда он двигался, боль отступала…       Ричард вошёл в двери старой парковой часовни — Надор! — и, как подкошенный, рухнул на надгробные плиты своих предков, оплакивая горечь земного мира. Он долго плакал и, когда слёзы наконец иссякли, понял, что боли не стало меньше. Откуда эта боль? Моя ли она?       Он поднялся, увидел гроб с телом отца у алтаря и, едва передвигая окаменевшими ногами, побрёл к нему — совсем как в тот день, когда на него легло проклятие древнего угасающего рода (под этой тяжестью его хрустальное детство разбилось бы вдребезги, если бы Ричард не успел схоронить его в воде и прохладе горного ручья ещё утром, до часовни).       Приблизившись к гробу, Ричард понял: в нём лежит отец, а не его мёртвое тело. Он смотрел на Ричарда и молчал, а Ричард смотрел на него — и тоже молчал. Им было нечего сказать друг другу, и чем дольше Ричард смотрел, тем меньше видел отца и всё больше — то существо, что скрывалось за его серебряным ликом. Но в этот раз Ричард не произнёс отвращающего беду заклятия — он лишь развернулся и вышел из часовни, а существо осталось там, в гробу.       Минуя парк, в корнях которого перешёптывались его предки, гордые тем, что получили и передали в наследство ледяную вечность бескрайнего звёздного неба, Ричард вышел во двор своего родового замка. В раскрытых дверях толпились смутно знакомые сумрачные тени — они ждали его.       Ричард поднялся по обветшалым ступеням и вошёл в свой дом; тени бесшумно следовали за ним.       Замок был в точности таким, каким он запомнил его: те же тусклые окна, изъеденные жучком панели, выцветшие шпалеры, холод едва протопленных комнат и бессмысленно плесневеющий скарб — всё те же нищета и запустение. Кажется, раньше Ричард жутко стыдился их…       Он вошёл в свою комнату, лёг в холодную постель — и только тогда понял, каким каменно-тяжёлым было его тело всё это время. Ричард прислушался к нему — и ощутил новый прилив боли, настолько сильный, что он вдруг начал задыхаться — совсем как от удушья, совсем как в детстве…       Тени, что встретили Ричарда в дверях замка, обступили его кровать, но ни одна из них не пожелала помочь ему — они лишь смотрели и молчали, эти безучастные мертвецы, так не похожие на него — не вполне мёртвого, но и не вполне живого. Так было всегда: чужое равнодушие, чужая нелюбовь — самое твёрдое и незыблемое, что было в его жизни. Как же хорошо, что я умер.       С этой освободительной мыслью Ричард закрыл глаза и уснул.       Ему снилось детство, обласканный солнцем осенний день, бескрайнее голубое небо, кудрявые кроны одетых в золото деревьев.              Он, совсем ещё мальчишка, выбегает из замка, кусает тёплый ломоть свежего хлеба и бежит к воротам, наслаждаясь дробным стуком башмачков по мощёному булыжником двору. Дикон любит слушать звук своих шагов: он наполняет его невыразимой гордостью и презрением к человеческому роду — Дикон любит эти возвышенные чувства.              Вдруг из-за стены выскакивает тень во́рона. Дикон пугается, роняет хлебный ломоть — и дурная птица тут же утаскивает его, но он на неё ничуть не злится.              Дикон бежит к ручью. Он любит бывать здесь: опускать руки в ледяную воду и держать их, пока не замёрзнут, любоваться своим отражением, внимать сказаниям камней, живущих на дне, и разговаривать с ними, как он не может говорить ни с кем больше, даже с родными, особенно с родными.              Дикон бежит по бурым лугам, бежит мимо речки — вечерами приятно лежать на её травянистом берегу, наслаждаться тянущейся от воды прохладой, смотреть на звёзды и слушать пение лягушек, утопающее в шелесте камыша — и дикий восторг переполняет его. Ему хочется пить эту жизнь, как холодную воду горного ручья, жадно впитывать её каждой частичкой себя — и никогда не возвращаться в замок, где нет ничего, кроме стен, одиночества и родовых долгов — тяжёлых, точно Надорские горы. Дикон бежит, бежит, убегает — и уже никогда не вернётся.              Когда Ричард проснулся, он снова был один — равнодушные тени предков оставили его. Что мне снилось? Ричард закрыл глаза и увидел как бы со стороны: он камнем лежит на дне ручья, а над ним непрерывно и безучастно течёт вода, сквозь которую он пытается разглядеть плывущие по небу облака. Вдруг над ним склоняется светлый мальчик — мальчик любуется своим отражением, и Ричард тоже очень хочет полюбоваться мальчиком, но бурный поток искажает его отражение, дробит на множество частей и уносит прочь — прямиком в ледяную вечность.       Новый укол боли — многим сильнее прежних — вырвал его из зыбкого видения. Едва переведя дух, Ричард поспешил прочь из спальни, надеясь, что бегство хоть немного задержит это проклятое чувство, отсрочит… Он устремился к выходу из замка, но вдруг услышал, словно из-под толщи воды, приглушённый голос матушки — и что-то оборвалось внутри него, сорвалось, да и рухнуло в раскалённую закатную бездну.       Не помня себя, Ричард вошёл в столовую, где уже сидели матушка и сёстры. Их взгляды обратились в нему — и Ричард застыл, как изваяние, не смея шагнуть вперёд. Боль нахлынула на него с новой сокрушительной силой, перед лицом которой вмиг померкло всё, что он когда-либо испытывал. Казалось, она вот-вот разорвёт его на части! Больно, больно, больно! Не могу! Как же больно! Ричард едва сдерживал крик — лишь бы не напугать матушку, не напугать сестёр… Боль сдавила горло, отчаянно захотелось выпить — не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы…       — Вы снова опоздали, — хлёстко упрекнула мать, и Ричард так опешил, так внутренне обмер, не зная, что ей ответить, что даже боль будто бы поутихла. Неужели они ждали меня? — Займите своё место, Ричард.       Пристыженный и совершенно растерянный, он на негнущихся ногах приблизился к столу и сел по правую руку от матери. Его взгляд тут же встретился с тревожным взглядом Айрис, и на душе стало совсем уж муторно.       Неодобрительно поджимая губы, матушка взяла в руки хлеб, преломила его — и он закровоточил, словно сердце. Ричард с ужасом уставился на её тонкие костлявые пальцы, перепачканные в крови, на хлеб, что прямо на его глазах темнел и твердел, пока и вовсе не обратился в камень, и медленно-медленно поднял взгляд к её лицу. Конечно, конечно! Это была вовсе не его мать! Серебряный лик Мирабеллы Окделл истончался, сквозь него всё отчётливее проступали черты совершенно иного существа, которое не имело ничего общего с человеческой природой! Ричард осоловело моргнул, взглянул на сестёр — и увидел то же самое. Охваченный каким-то первобытным ужасом, он шарахнулся из-за стола и побежал прочь из замка, из раза в раз мысленно твердя отвращающее беду заклятие: «Пусть Четыре Волны унесут злые проклятия от меня, сколько б их ни наделали! Пусть Четыре Ветра разгонят тучи, сколько б их ни было! Пусть Четыре Молнии падут четырьмя мечами на головы врагов, сколько бы их ни было! Пусть Четыре Скалы защитят от чужих стрел, сколько б их ни было! Пусть… Пусть… Пусть!».       Выбившись из сил, Ричард рухнул на каменный пол. Он снова оказался в темноте, под высоким звёздным сводом. Ричард закрыл глаза, и перед его мысленным взором вдруг возникло лицо Алвы — красивое, насмешливое, злое; он сказал: «Захочешь кричать — кричи!». Тогда эти слова звучали, как издевательство, но сейчас… Ричард хотел — и закричал. И боль хлынула из него вместе с этим отчаянным душераздирающим криком.       Из тёмных глубин памяти начали всплывать обрывки воспоминаний. Полёт? Нет, падение. Свист ветра. Холодный блеск блуждающих огоньков в ночной долине. Ущелье. Стая ворон. Горный ручей. Пение чёрных дроздов. Он ехал на лошади в окружении чужих людей. Они презирали и ненавидели его. Ему было всё равно. Он убил Катари. Она была беременна. Она была королевой. Она никогда не любила его. Боль. Ненависть. Алая, в цвет Ариго, кровь на его руках. Он зарезал её, как свинью, — кинжалом своего святого предка. Его семья… Ему сказали, что они мертвы: замок Окделлов рухнул в горные пустоты, его матушка и сёстры оказались заживо погребены в проклятых стенах… Боль. Ужасная боль! Это полностью его вина. Он нарушил кровную клятву. Он не знал. Это не было оправданием.       Ричард вспомнил всё и понял, что не хотел это помнить… Я был ужасным человеком и не заслужил забвения.       Ему больше не хотелось кричать. Ему вообще ничего не хотелось. Боль, что разрывала Ричарда и казалась ему неизбывной, медленно, словно нехотя, отступала, уступая ужасающе безликой пустоте.       Ричард лежал, смотрел на звёздный свод и больше не видел в нём ни тяжести, ни угрозы. Воспоминания и мысли, что прежде неслись сквозь его усталое сознание подобно бурному горному потоку, постепенно распадались на отдельные образы и слова, утрачивали смысл и меркли, пока не осталось ничего, кроме холодного мерцания звёзд и темноты — так, раздавленный грузом обрушившихся на него откровений, Ричард не заметил, как уснул.       Ему не хотелось просыпаться, но он проснулся — от ощущения присутствия. Кто-то находился совсем близко к нему — на расстоянии вытянутой руки, не больше. Ричард завозился, открыл глаза, и первым, что он увидел в темноте, был возвышавшийся над ним силуэт.       — Юноша, — снова это насмешливо-снисходительное обращение, снова этот красивый, ленивый баритон. — Я уже и не надеялся вас отыскать.       Это был Алва. Или очередное существо, что в этот раз решило прикинуться именно им.       Ричард не спешил ему отвечать. Он медленно поднялся с каменного пола, повёл затёкшими плечами и напряжённо уставился на лицо, черты которого были едва различимы в темноте Лабиринта. Вот, где я оказался…       Ричард пристально смотрел на Алву, ему отчаянно хотелось спросить: «Вы настоящий?», — но он не решился. Этот вопрос был слишком сложным для этого места, а Ворона он бы только развеселил. Ричарду не хотелось, чтобы он веселился; не хотелось, чтобы Алва смеялся над ним после всего, что произошло и чего не произошло между ними.       Но он усмехнулся: — Что же вы, юноша, даже не поприветствуете своего бывшего монсеньора? — в его голосе сквозила усталость.       — Здравствуйте, эр Рокэ, — не задумываясь отозвался Ричард.       Алва шагнул к нему и, глядя каким-то сложным, непонятным взглядом, спросил: — Можно я возьму вас за руку?       Его просьба показалась Ричарду настолько необычной, что он не смог ответить ничего, кроме сдавленного, грудного «да».       Алва взял его за руку — и тут же нахмурился.       — Ричард, да вы совсем заледенели! Неужели не чувствуете?       Ричард прислушался к себе… И ничего. Внутри было как никогда глухо. Он и вправду не чувствовал холода — лишь тяжесть в теле.       — Пойдёмте, скорее, вам нужно согреться.       Согреться? Здесь? Разве это возможно?.. Не дожидаясь его ответа, Алва повлёк Ричарда за собой. Его рука обжигала, словно раскалённый металл, но боли не было — соприкосновение их ладоней ощущалось так, точно цепь, что долгое время оставалась разорванной, наконец-то замкнулась. Отчего-то это показалось Ричарду очень правильным. И очень смущающим.       Они долго шли сквозь темноту и тишину, пока не очутились в одной из комнат особняка на улице Мимоз. Ричард сразу узнал её — именно в этой комнате они с Алвой пили в первый и последний раз; именно в этой комнате Ричард пытался отравить его. Он замер на пороге, оглядываясь: как и в первый раз, комнату освещал лишь горящий камин; как и в последний — по полу были в беспорядке разбросаны бумаги.       Когда, тихо щёлкнув, за ними закрылась дверь, Алва отпустил его руку, и ощущение тепла стало медленно отступать.       — Налейте нам вина и садитесь к камину, — велел Ворон; сам он уже направился к огню, по пути как-то неловко задев кресло бедром, а Ричард… Невольно замер у безликой чёрной двери, с досадой отмечая, что её поверхность лишена тех причудливо вырезанных вихрей, что намертво отпечатались в его памяти в тот злополучный день, когда он стоял возле неё и понимал, что должен отравить своего эра, — но искренне не хотел этого. Тогда победил долг, теперь же… Ричард был никому и ничего не должен, разве что… — Юноша, — Алва резковато окликнул его, — вы так и будете стоять в дверях?       Даже после смерти, в Лабиринте, Ворон оставался совершенно невыносим! Раздражённый, Ричард подошёл к секретеру. Скользнув беглым взглядом по пустым книжным корешкам, лишённым названий и авторов, он вновь убедился, что всё вокруг — очередная иллюзия, и извлёк наружу несколько бутылок выдержанного кэналлийского вина. Ричард мстительно подумал, что было бы забавно, окажись здесь не безликие тома, а так презираемые Вороном трагедии Дидериха, сборники сонетов Веннена и рыцарские романы, и, откупорив бутыль, перелил вино в кувшин, чтобы оно подышало.       Кажется, когда он впервые пил с Алвой, вино было очень тёмным, ещё темнее «Чёрной крови», — и отдавало горечью. Кажется, Рокэ Алва пил и пел, а Ричард Окделл пил и слушал. Кажется, ему было тепло и уютно. Кажется… Нет, так всё и было! Ему не хотелось уходить — ни в первый, ни в последний раз! Никогда!       Но почему он понял это только сейчас? Почему не изменил всё в тот вечер? Ведь Алва дал ему шанс! Он всегда давал ему шанс, а Ричард так и не воспользовался ни одним из них!       Вспомнив об этом, он ненароком зацепил ещё одно воспоминание о том вечере — сон, которому он не придал значения тогда, но который обрёл его теперь. Во сне Ричард очутился среди бесконечных тёмных переходов — в Лабиринте. Он бежал, шёл и, кажется, даже полз — тело было тяжёлым, как камень. Он слышал ритмичный стук позади, слышал зов, обращённый к нему, крик ужаса, перешедший в стон, и какой-то жуткий хруст. Когда он наконец нашёл в себе силы, чтобы обернуться, — позади оказалась стена. Он понял, что спасен, но вместо радости испытал лишь жгучий стыд, словно совершил нечто бесчестное и… И зачем я только вспомнил об этом? Ричард брезгливо отбросил бесполезное воспоминание, взглянул на секретер — и с удивлением обнаружил, что на книжных корешках красовались имена Дидериха и Веннена. Разве это возможно? Уверенный, что это — лишь очередная игра его разума, Ричард отвёл взгляд, но… Любопытство взяло верх. Он вновь взглянул на книги, убеждаясь, что буквы не исчезли. Они были настоящими! Вернее, такими же настоящими, как и всё здесь. Но… Что это значит?       В смятении подхватив бокалы и кувшин, Ричард направился к огню и поставил их на пол, возле кресел; затем, следуя примеру Алвы, сел на шкуры, расстеленные подле камина. Ворон говорил, что ему нужно согреться, но как, если камин — лишь очередная иллюзия?       — Расскажите мне, что вы видели в Лабиринте, — неотрывно глядя на огонь, попросил Алва.       Ричард скользнул по нему взглядом и поймал себя на мысли, что Алва всё также возмутительно красив, как и в далёкий день святого Фабиана, когда Ричард принёс ему присягу и осознал, что никогда прежде не видел человека красивее. Никого красивее он не видел и после — даже Катари была лишь бледной тенью в сравнении с ним, пусть и стыдно было сравнивать их — что тогда, что сейчас…       Ричард вздохнул — и рассказал обо всём, что видел, пусть это и было крайне… Интимно.       Когда он закончил свой рассказ, Алва усмехнулся: — И угораздило же вас забрести в гнездо изначальных тварей.       Ричард вспомнил, как лица матери и сестёр истаяли, подобно свечам, явив его взору чудовищные кровожадно оскаленные морды здешних обитателей, — и внутренне содрогнулся.       — Да уж, — пробормотал он. — Угораздило.       Ему стало неожиданно зябко. Ричард вздрогнул — и с удивлением заметил, что ощущает тепло, исходящее от камина. Он взглянул на огонь и увидел, что воздух над ним слегка подрагивал от жара. Ричард ухватился за это наблюдение, и внезапная догадка пронзила его, подобно шпаге: быть может, Лабиринт подстраивается под мои мысли? Взволнованный, Ричард дрожащей рукой разлил вино по бокалам и в пару глотков ополовинил свой, но… Увы, не ощутил никакого вкуса.       Какое-то время они молчали, затем Алва поинтересовался: — Как вы погибли, Ричард?       — А вы… — его голос сорвался на полуслове, — не знаете?       — Знаю, но предпочёл бы услышать эту историю из первых уст.       Как я умер?       Ричард задумался.       Кажется, в лесу пели чёрные дрозды.       Кажется, он напился воды и прохлады горного ручья.       Кажется, во́роны кружили над чёрными лесными вершинами — и вдруг двинулись на север, словно похоронная процессия.       Кажется, он оказался в окружении безлюдных Надорских гор, что сберегли его тёмное детство. Они же взяли страшную плату за нарушенную кровную клятву своего Повелителя — жизни его матушки и сестёр, их проклятый замок…       Кажется, был синий вечер, на небе блестели золотые звёзды; он стоял над ущельем, которого не видел раньше, вглядывался в ночь, опустившуюся на бескрайнюю долину, силясь разглядеть раскинувшиеся впереди надорские деревеньки, но видел лишь холодный блеск блуждающих огоньков. «Ну здравствуй, моё кладбище!» — равнодушно подумал он.       А потом… Была бесконечная неизбывная боль, злой, обжигающе-холодный ветер, бешеное вращение звёздного неба и падение в ледяную вечность, темноту и смерть.       Он не просто умер — его убили выстрелом в спину. Это было подло, но большего он был не достоин.       Ричард закончил свой рассказ, сделал глоток безвкусного вина, чтобы смочить пересохшее горло, и только тогда заметил, что Алва даже не притронулся к своему бокалу — он всё также смотрел на огонь, и казалось, словно в мерном потрескивании поленьев он всё ещё ловит отзвуки чужого рассказа. Странно, ведь Ворон всегда любил выпить, а тут… Неужели и он?.. То же, что и матушка, сёстры, отец, Катари?.. Внутренне обмирая от ужасающей догадки, Ричард всмотрелся в его лицо, причудливо озаряемое огненными бликами… Но не увидел в нём ни единого изменения.       Наконец, Алва медленно, с едва заметным усилием, оторвал взгляд от камина и повернул голову к Ричарду. Его изящная бледная рука потянулась к бокалу, но… Скользнула мимо — кончики пальцев лишь слегка задели ножку. Алва нахмурился и, помедлив, осторожно поднял бокал.       — О, не смотрите на меня так пристально, юноша, — он ухмыльнулся, поднёс бокал к губам, и лишь тогда Ричард осознал, что всё это время, затаив дыхание, следил за его неуверенными движениями, — а не то я могу неверно истолковать ваш интерес, — он пригубил вина и довольно прищурился.       — Эр Рокэ… — тихо начал Ричард, пропустив его насмешку мимо ушей. Алва чуть повернул голову на звук его голоса, но их глаза не встретились — взгляд Ворона остался странно неподвижным. Он был устремлён куда-то сквозь Ричарда, словно бы в темноту комнаты за его спиной, — вы… не видите меня, да?       Алва дёрнулся, как от удара, и лёгкая игривая усмешка растаяла в углах его недовольно поджавшихся губ.       — Вы, как всегда, поразительно наблюдательны, юноша, — язвительно упрекнул он и осушил бокал. — Налейте мне ещё вина, будьте так добры.       Охваченный смешанными чувствами, Ричард не задумываясь исполнил его грубоватую просьбу. Перед ним сидел слепой человек, что прежде всегда и во всём казался Ричарду безупречным, — это осознание ужасало, потрясало, смущало и бесконечно печалило.       — Эр Рокэ… — он запнулся. — Как вы… Как вы ослепли?       — Не знаю. Может, это ты захотел увидеть меня таким? — в голосе Ворона прозвучала прежняя усталость, но только теперь Ричард понял, что эта усталость была куда глубже той, что проходит после хорошего отдыха.       Ричард внутренне содрогнулся. Да, он жаждал мести — за отца, за унижения, за всё! Он мечтал убить Алву на дуэли, оклеветал его на суде… В той жизни он и вправду желал Ворону смерти, но он никогда не хотел видеть его слабым, тем более слепым. Впрочем, Алва никогда не поверит в это. Никогда не поверит ему.       Ричард осушил бокал вина, следом за ним ещё один — и замер, поражённый осевшим на языке терпким горьковатым послевкусием выдержанного кэналлийского. Ощущение вкуса подтверждало его догадку: рождённая Лабиринтом иллюзия обрастала плотью не случайно — она лишь отражала изменения, что происходили в самом Ричарде, но почему, а главное — зачем?       Он вновь наполнил бокалы и взглянул на Ворона — одно из поленьев в камине, громко треснув, осыпалось искрами, и неожиданный всплеск света озарил его красивое, бесконечно уставшее лицо.       Ричард задумался.       Книги обрели названия и авторов, когда он захотел их увидеть. Когда Ричард захотел согреться, то ощутил тепло камина. Вино обрело вкус, когда… Когда Ричард захотел забыться. И если принять, что Лабиринт — этот гигантский механизм, что читал его душу, как открытую книгу, — исполнил эти желания… «Может, это ты захотел увидеть меня таким?» Но Ворон уже был слеп, когда нашёл его, да и Ричард никогда не хотел… Он вспомнил, как Алва обычно смотрел на него — снисходительно, насмешливо, словно бы видел его насквозь. И если допустить, что… В самой тёмной глубине своей души Ричард и вправду хотел увидеть Алву сломленным…       — Я рассказал вам, как умер, — тихо, едва слышно сказал Ричард, и его голос прозвучал так отчуждённо, точно принадлежал кому-то другому, — можете… Рассказать, как умерли вы?       Алва медленно повернул голову на звук его голоса.       — А разве я говорил, что умер? — с вызовом ответил он и, осушив бокал вина, зло улыбнулся. — Дикон, Дикон… Ты же уже всё понял.       Мысли заметались в голове, подобно встревоженным морискиллам, бьющимся о прутья клетки. Алва, его дурацкое «юноша», тепло его руки, насмешки, даже его слепота — значит, всё было лишь эхом памяти, омрачённой отзвуками желаний и страхов самого Ричарда?       Отчаяние захлестнуло его, словно огромная ледяная волна. Иллюзия комнаты на улице Мимоз задрожала, как мираж в степном зное. Ричард моргнул. Очертания предметов расплывались. Ему показалось, что комната накренилась, точно палуба корабля, и пол начал стремительно уходить из-под ног. Ричард ухватился за твёрдый подлокотник кресла, но не увидел своей руки — лишь огромное бледное пятно на тёмном фоне. Ему захотелось кричать, но крик застрял комом в горле. Воздух стал настолько плотным, что было невозможно сделать даже один-единственный вдох. Закружилась голова. Он попытался вдохнуть, но грудь будто бы сдавило стальным обручем. По вискам стучала назойливая мысль: я один! Один! Абсолютно один! Ричард задыхался от удушья, совсем как в детстве… Его объял первобытный ужас — чистый, беспредметный. И всё исчезло — остался лишь громкий шуршащий ток его собственной крови, да стремительно сгущающийся сумрак. Ричард тонул.       Вдруг — удар. Хлёсткая пощечина, огнём лизнувшая щёку, и следом за ней ещё, ещё, ещё одна! Сильные, жгучие. Потом — резкая встряска. И так тошно, муторно, тяжело. Твёрдые сильные пальцы, больно вцепившиеся в его плечи. И голос, едва различимый сквозь громкий шуршащий шум, — кажется, он зовёт его. Давление на челюсть. Что-то вливается в его рот, стекает по пищеводу… Сглотнуть, он должен сглотнуть! Судорожно дёргается кадык. Чужой громкий вздох прорывается сквозь медленно стихающий гул крови в голове. Наконец — глаза. Большие синие глаза. «У Смерти синий взгляд». Её здесь нет. Это глаза Алвы. Его здесь нет.       — Ты не Алва, — едва шевеля губами, прошептал Ричард. — Ты — часть Лабиринта.       — Ты и сам сейчас — часть Лабиринта, — равнодушно парировал не-Алва.       И Ричард заплакал.       Слёзы потекли по его горящим от пощёчин щекам — и не-Алва принялся стирать их прохладными огрубелыми пальцами настоящего Рокэ Алвы. От его рук исходил густой тяжёлый аромат морисских благовоний — кажется, что-то древесное… И это было так больно! Потому что Ричард был жив! Потому что он был гораздо живее, чем ему казалось и… Хотелось быть. Да ему вообще не хотелось быть!       Ричард разрыдался ещё сильнее.       Не-Алва не мешал ему и не пытался успокоить — он лишь гладил его горячее мокрое лицо своими прохладными пальцами, и это было лучше любых ободряющих слов.       Когда слёзы наконец иссякли, Ричард впервые за долгое время вдохнул полной грудью. Он чувствовал себя первозданно чистым и спокойным — это было очень приятно.       — Что дальше? — тихо спросил он.       — Тебе выбирать, — не-Алва запустил пальцы в его волосы, медленно перебирая их. — Существует множество путей — и ни одного неправильного. Ты можешь продолжить существование или навсегда раствориться в небытие. Если выберешь последнее — я провожу тебя к изначальным тварям, они помогут, — он грустно, но одновременно понимающе улыбнулся. — Ты можешь уйти вперёд или назад, а можешь остаться здесь, если хочешь — со мной; да с кем угодно. Наконец, ты можешь помнить или забыть. Я разделю любой твой выбор и провожу тебя в последний путь, но, что бы ты ни выбрал, помни: ты больше никому и ничего не должен и волен поступать, как хочешь.       Ричард задумался, а после возразил: — Ты не прав. Я должен кое-что самому себе.       — Как скажешь, — легко согласился не-Алва.       Тогда Ричард взял его за руку, закрыл глаза и вспомнил своё видение: он камнем лежит на дне ручья, а над ним непрерывно и безучастно течёт вода, сквозь которую он пытается разглядеть плывущие по небу облака. Вдруг над ним склоняется светлый мальчик — мальчик любуется своим отражением, и Ричард тоже очень хочет полюбоваться мальчиком, но бурный поток искажает его отражение, дробит на множество частей и уносит прочь — прямиком в ледяную вечность. Теперь и Ричард — часть этой вечности. Преодолевая сопротивление каменно-тяжёлого тела, он поднимается со дна ручья и обнимает маленького Дикона, возвращая себе — себя.       Потом он открывает глаза и говорит: — Теперь я готов.       Ричард улыбается — легко, как в детстве, — и не-Алва крепче сжимает его руку в знак одобрения.       — Тогда выбирай.