Сахар

Полуденное солнце Тосканы билось в закрытые ставни спальни, но не могло пробиться внутрь. Антон проснулся не от света, а от внутреннего пожара. Сладкая, мучительная волна, исходящая из самого низа живота, заставила его выгнуться на шелковых простынях. Не томление, не предвкушение – а звериная, всепоглощающая течка. Такая сильная, что из его зеленых глаз сразу же брызнули слезы, потекли по вискам в золотистые русые кудри, растрепавшиеся на подушке. «Папочка…» – прошептал он в пустоту, но в спальне, кроме него, никого не было. Он сжал коленки, пытаясь унять дрожь и пульсацию. Стало только хуже. Жар разлился по внутренней поверхности бедер. Он провел ладонью внизу, через тонкую ткань своих шелковых шорт, и застонал громко, отчаянно. Прикосновение было подобно удару тока – желанного и невыносимого. Он вскочил с кровати, его стройное, почти женственное тело с изящными изгибами и тонкой талией затряслось. Он прижался к резной спинке кровати, стал тереться о нее, ища хоть какое-то облегчение, но волна накатила с новой силой, заставив его сползти на пол, рыдая от беспомощности. Разум расплывался, оставался лишь инстинкт, запах, цель. Его альфа. Арсений. Кося на ногах, закусив губу до крови, чтобы не кричать на весь дом, Антон кое-как добрел до гардероба. Его пальцы, дрожа, нашли не свое, а его – большую, просторную рубашку из темного шелка, пахнущую сандалом, дорогим табаком и холодной сталью. Он накинул ее на себя, и запах ударил в голову, усилив спазм внизу живота. Из нижнего ящика, почти не глядя, вытащил единственное, что нашел – жалкий лоскут черного кружева, трусики, которые ничего не скрывали, а только подчеркивали. Натянул их. И поплелся, как сомнамбула, по мраморным коридорам к его кабинету. Кабинет Арсения был сердцем его империи и отражением его души. Огромная комната, погруженная в полумрак. Стены из черного ореха поглощали свет от единственного источника – массивной бронзовой люстры с тусклыми, приглушенными лампами. Воздух был густым, тяжелым – смесь аромата старой кожи с переплетов книг, выдержанного коньяка в хрустальном графине и едва уловимого, вечного запаха пороха. В центре стоял колоссальный письменный стол, похожий на гробницу, вырезанную из цельного куска темного дуба. Его полированная поверхность, заставленная лишь аккуратными стопками документов и тяжелой чернильницей, холодно и безжизненно отражала свет. За спиной у хозяина кабинета – высокое окно, но его почти целиком скрывали бархатные портьеры цвета запекшейся крови. Тишину нарушало лишь размеренное, гулкое тиканье напольных часов в углу, отсчитывающих время, которое принадлежало ему. Арсений, несмотря на выходной, сидел за этим столом. Его мощная фигура в идеально сидящей белой рубашке с расстегнутым воротом и жилетке казалась частью этого мрачного интерьера. Брюнет с волосами, убранными с высокого лба, он изучал донесение. Его лицо с резкими, словно высеченными из мрамора чертами и пронзительными голубыми глазами цвета зимнего неба было спокойно и сосредоточено. Ничто не нарушало его концентрацию. Пока за дверью не раздался стон. Не стук. Не просьба. А сдавленный, влажный, отчаянный стон. И сразу за ним – рыдания. Арсений медленно поднял взгляд. Дверь тихо отворилась, впустив клин света из коридора и… его. Антон стоял на коленях на самом пороге, в этом луче света, похожий на ангела, изгнанного из рая. Рубашка Арсения съехала с одного его плеча, обнажая хрупкую ключицу и гладкую кожу. Из-под подола выбивался жалкий черный кружевной край. Лицо было залито слезами, зеленые глаза, обычно ясные и лукавые, теперь были мутными от животного страдания и желания. — Папочка… — голос сорвался, стал тонким, визгливым. — Папочка, прошу… умоляю… не могу… там… горит, сводит с ума… Возьми меня. Пожалуйста. Он припал лбом к косяку, его плечи судорожно вздрагивали. Запах течки, сладкий и густой, уже витал в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом власти и старого дерева. Арсений отложил ручку. Ни одна мышца на его отточенном, атлетичном теле не дрогнула, но в глубине ледяных глаз вспыхнул осознанный, хищный огонек. Он медленно откинулся на спинку кресла. — Войди, — произнес он, и его голос, низкий и властный, прозвучал как приказ и как прощение. Антон пополз. Буквально. Он дополз до стола на коленях, его пальцы цеплялись за дорогой персидский ковер. Он был жалок, прекрасен и абсолютно искренен. Арсений наконец поднялся. Его тень накрыла Антона целиком. Без лишних слов, одним плавным, демонстрирующим силу движением, он подхватил омегу под колени и спину и водрузил его на холодную, полированную поверхность стола. Бумаги безжалостно смахнуты на пол. — Папочка, пожалуйста, просто… возьми меня… сейчас же… — Антон лежал, запрокинув голову, обнажая горло в жесте полной капитуляции. Рубашка распахнулась, открывая плоский, гладкий живот и тот мокрый, кружевной лоскут, который уже никого не обманывал. Арсений молча сел на край стола рядом с ним. Его большие, теплые ладони легли на живот Антона. Прикосновение было твердым и в то же время невероятно нежным. Он начал эротический массаж. Его руки скользили по бокам, чувствуя каждый мускульный спазм, разминали низ живота, едва касаясь линии под кружевной резинкой, заставляя Антона извиваться и хныкать, но никогда не касаясь самого нужного места. Это была пытка отсрочкой. Арсений наклонился, его губы коснулись пульсирующей точки на шее, и Антон взвыл. — Тише, малыш, — прошептал Арсений ему прямо в ухо, горячим дыханием. — Я решаю, когда ты получишь то, что просишь. Пальцы альфы поползли вверх, к груди. Они нашли маленькие, розовые, уже набухшие и твердые как камешки соски. Арсений задержался на них. Сначала просто водил подушечками больших пальцев кругами, чувствуя, как они становятся еще тверже. Потом сжал. Слегка. Антон вскрикнул. Потом сильнее, закручивая, растягивая нежную кожу. — Ай! Папочка! — Здесь тоже хочешь внимания? — риторически спросил Арсений и наклонился, взял один сосок в рот, зацепив его зубами, а пальцами продолжая играть со вторым – щипать, теребить, заставляя Антона биться в истерике наслаждения. — Да! Прошу! Больше! Кончай с этим… войди в меня, папочка, я с ума сойду! Арсений молча, взглядом заставив его замолчать, сбросил с него остатки кружев и освободил себя от одежды. Он не стал готовить его больше. Он вошел одним долгим, безжалостным толчком, заполняя, разрывая, поглощая. Антон вскрикнул, его ноги обвились вокруг талии альфы, а когти впились в его спину. Первые яростные толчки были жесткими, утверждающими власть. Но затем Арсений, не выходя из него, поднял Антона, сел в свое кресло и усадил его сверху, лицом к себе. Теперь Антон оказался выше. — Ну? — сказал Арсений, его руки легли на бедра омеги. — Ты так просил. Бери свое. И Антон, с новой силой отчаяния и желания, начал скакать. Сначала неуверенно, потом все быстрее, отчаяннее насаживая себя на него. Он правил этим движением, его кудри летали, по лицу струились слезы и пот, он кричал, спрашивая, хорошо ли он скачет, и получал в ответ хриплое одобрение. Его тело взмывало и падало, пока наконец не настиг его собственный, яркий, сокрушительный оргазм. Он кончил, обмякнув на груди альфы, размазав семя по его рубашке. Но для Арсения это было только началом. Антон, опустошенный, почувствовал, как глубоко внутри начинает набухать что-то еще – огромное, неумолимое. Узел. Биологический замок. — Чувствуешь? Он формируется, — прошипел Арсений, его пальцы впились в бедра Антона, не давая тому пошевелиться. Он поднялся с кресла, держа омегу на себе, и за несколько шагов вернулся к столу, уложив Антона на живот. Поза «догги-стайл», но еще более покорная. Арсений, запертый внутри него узлом, не делал толчков. Он начал играть. Короткими, почти незаметными движениями бедер он водил набухшим узлом внутри самого чувствительного места Антона, растягивая его, заставляя сходить с ума. Это была изощренная, медленная пытка. — Вот он, мой замок. Ты никуда не денешься, — шептал Арсений ему в ухо, одной рукой прижимая к столу, а другой снова играя с его сосками, доводя до исступления двойной стимуляцией. Антон рыдал, умоляя его кончить, наполнить его. И когда мольбы стали невыносимыми, Арсений, наконец, позволил себе сорваться. С низким, звериным рыком он излился глубоко внутрь, заливая его горячим семенем. Наполняя его. Помечая. Только спустя долгие минуты узел начал сходить, и Арсений вышел. Антон рухнул на стол, разбитый, использованный, абсолютно принадлежащий. Арсений встал, поправил одежду. Его взгляд упал на лежащее тело, на следы их страсти на своем столе. Он наклонился, положил ладонь на вздрагивающую спину Антона. — Мой сахарный малыш, — произнес он тихо, и в этих словах звучало окончательное одобрение. — Теперь ты по-настоящему полон. Он взял на руки потерявшего сознание омегу, чтобы отнести его в спальню. Дела могли и подождать. Его собственность требовала ухода.