праздничный адвент для двоих

Когда наступал декабрь, Лондон становился похож на город, который изо всех сил делал вид, что мрак и возвращение Тёмного Лорда остались где‑то далеко и касались кого угодно, но не его. Особо острым подтверждением тому служили магловские районы. Здесь без помощи волшебства простые люди создавали сказку и открывали двери в мир, где каждый мог почувствовать себя ребёнком. Улицы сияли гирляндами, витрины переливались золотом и алым свечением, двери украшали венки из остролиста, а в воздухе витал запах жареных каштанов и сладкого глинтвейна, а над всем этим — будто тонким зачарованным куполом — висело ощущение ожидания Рождества. Поэтому даже самому опытному волшебнику трудно было не поддаться столь умелому и не требующему великой магической силы предвкушению. Желание впустить в душу праздник рождалось само собой, стоило оказаться на одной из улочек и, увидев улыбчивые лица, которые то и дело мелькали перед глазами и обсуждали житейские хлопоты: планы, подарки, поездки и прочую кутерьму, напоминающую о семейных заботах и дружских посиделках. Ремус Люпин неторопливо шёл рядом с Нимфадорой Тонкс, пряча руки в карманах пальто, и одновременно осматривал пространство привычным, чересчур внимательным взглядом. Рождество приближалось, но дел от этого не становилось меньше. Недавно Орден Феникса получил информацию о возможном открытом нападении Пожирателей смерти, и патрули были усилены, но сейчас — здесь, среди смеха, музыки и света — угроза казалась нереальной и напоминала дурной сон, который можно прогнать, если не думать о нём слишком долго и сосредоточиться на чём‑нибудь или ком‑нибудь приятном. Ремус усмехнулся, замечая, как Тонкс пошла чуть медленнее, на мгновение замерев возле витрины и разглядывая забавного плюшевого оленя. В последнее время им часто выпадали совместные рейды, и это стечение обстоятельств вызывало у Ремуса много противоречивых чувств. Счастье смешивалось с беспокойством, и Люпин ловил себя на мысли, что он — всё‑таки беспросветный дурак. Потому что присутствие Тонкс и то, с какой лёгкостью она умудрялась входить в его потускневшую жизнь, пробуждало в нём нечто забытое. Он вспоминал ушедшие годы юности, себя двадцатиоднолетнего, ещё не успевшего погрязнуть в несправедливости и тяжело переживающего потери близких друзей и любимой девушки. Тонкс умела заразительно смеяться, демонстрировала блистательные аврорские навыки подготовки, пусть и вызывала у Ремуса временами приступы волнения из‑за того, что готова была рисковать собой. В Ордене никому не обеспечивали стопроцентную безопасность, и сейчас, когда сформировался второй состав, Ремус признавал, что ситуация складывалась чуть радостнее, чем в прошлый раз. Об этом твердил и Сириус, когда бесился из‑за невозможности проявить себя на поле сражения вместе с остальными. Но Люпин всё равно не мог избавиться от беспокойства за Нимфадору, которая, несмотря на все отрицания с его стороны, вышла за рамки понятия «просто подруга». Ибо друзья от обычных случайных касаний, будь то задетое плечо или тёплые пальцы на ладони, не вызывали столь бурной реакции и не заставляли всё внутри приятно сжиматься от наслаждения и чувствовать себя мальчишкой, который впервые понял, каково это — терять голову от невероятной во всех смыслах девушки. Нимфадоре, к слову, очень шёл зимний гардероб. Вещи у неё всегда были разные, и у Ремуса даже появилась теория, что она подбирала их под настроение. Точно также, как меняла оттенок волос. Так, более женственные образы удачно гармонировали с дерзкими. Сегодня на ней было надето длинное тёплое пальто, шарф небрежно обмотан вокруг шеи, локоны приобрели светло‑розовый оттенок — почти в тон рождественским огням. Во взгляде Тонкс замечалось то самое упрямое жизнелюбие, которое всегда выбивало Ремуса из равновесия: будто она отказывалась позволить миру стать мрачным окончательно. Она то и дело останавливалась, чтобы оглядеться, прислушаться, сделать вид, что проверяет периметр, но Ремус видел — она тоже ощущала этот хрупкий покой, смешавшийся с праздничной суетой, и не хотела его разрушать. Когда они приблизились к Гайд‑парку, шум стал громче и насыщеннее: незамысловатые разговоры прохожих удачно дополняли звучавшую музыку, а откуда‑то даже умудрялся доноситься звон коньков по льду. Или Ремус слышал это благодаря своему волчьему чутью. Хоть какая‑то польза от ненавистного недуга. «Зимняя страна чудес» развернулась перед ним и Нимфадорой как ослепительная ожившая открытка — огромная ярмарка с деревянными домиками, украшенными еловыми ветками и миниатюрными светильниками в форме снеговиков, карусель, колесо обозрения, на которые маги тоже умудрились прикрепить гирлянды, и каток, сверкающий под фонарями, словно кусок зимнего неба упал прямо в сердце города. Ремус замедлил шаг, невольно позволив себе пару секунд просто смотреть и наслаждаться этим зимним великолепием. Он поймал себя на мысли: ради этого они сражались в прошлом и сейчас. За семьи, смеющиеся у ограждения катка, за беспечных подростков, радующихся мелочкам, с горячим шоколадом в руках, за эту наивную веру в то, что декабрь — это время чудес, а не холода и тревоги, которая с наступлением Нового года превратится в беспросветный страх перед будущим. — Мы отвлекаемся, — заметила Тонкс, но в её голосе не слышалось упрёка. — Немного, — кивнул Ремус. — Но, пожалуй… это не худшее место, чтобы не терять бдительность. Слишком много людей, согласна? Тонкс бойко усмехнулась, подняла взгляд на колесо обозрения, медленно вращающееся в темноте, и её лицо на мгновение стало удивительно нежным. Вся дерзость куда‑то исчезла, а потом в глазах проступила грусть. — Знаешь, Ремус, — протянула Нимфадора, — ты прав. Если Пожиратели Смерти захотят провести демонстрацию силы, лучше места им не найти… А ведь скоро Рождество… — Не будем думать о плохом, и без того дурных вестей достаточно, — Ремус постарался улыбнуться, но вышло слегка натянуто. Вместо ответа Тонкс вдруг привстала на цыпочки и потянулась к нему. Брови Люпина поползли вверх, а выражение лица демонстрировало недоумение. Нимфадора еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться, но миссию не провалила и ловко стряхнула с его русых волос снежинки. В некоторых местах они удачно совпали с седыми прядями. У Тонкс это наблюдение вызвало умиление и несвойственную ранее ей нежность. Она догадывалась, что Ремус считал себя слишком старым для неё. И наверняка, скажи она, что находит в этом особое очарование, он бы впал ещё в больший ступор, чем сейчас. — Тебе надо носить шапку, Ремус, если не хочешь заболеть в сочельник, — строго сказала Тонкс, и тут же засмеялась. — А то я пропишусь в твоей квартире и буду варить куриный бульон… Правда, готовить я не умею, и придётся, наверное, обратиться за помощью к Молли, чтобы не отправить тебя на тот свет. Неудачное получится тогда Рождество, согласен? Тонкс покраснела, радуясь, что ее румянец вполне себе можно списать на проделки мороза, вызванного ледяным Джеком, а не за смущение из-за которого она несла полнейшую чушь! Тонкс прикусила губу и, наверное, впервые в жизни почувствовала укол белой зависти по отношению к девушки Билла Уизли — Флер Делакур. Она недавно познакомилась с ней и не сказала бы, что осталась довольна обществом француженки. Нимфадора предпочитала людей более простых и менее манерных, но два таланта возлюбленной Билла трудно было не заметить. Во‑первых, Флёр умела флиртовать и не вела себя при этом как глупая школьница, а во‑вторых, выглядела так женственно, неудивительно, что Уизли потерял голову. Нимфадора не претендовала на сердце Билла, пусть и была в курсе надежд Молли, которая ещё много лет назад поделилась ими с Тедом и Андромедой при встрече в Косом Переулке. Но ей бы тоже хотелось произвести впечатление на одного немного замкнутого, но очень приятного мужчину, который видел в себе больше недостатков, чем достоинств. Ремус, конечно, никогда не критиковал её несколько ребяческое поведение и неуклюжесть, но Нимфадора всё равно почему‑то умудрялась накручивать себя. С виду об этом не скажешь — она казалась ходячим эталоном уверенности в себе. Но как только рядом оказывался Ремус Люпин, всё становилось вдруг так сложно. Даже сейчас Тонкс испытывала неловкость, встречаясь взглядом с его голубыми глазами. Ремус посмотрел на неё так нежно, заставив щёки предательски покраснеть вновь. А ведь она ещё совсем не подозревала о том, как в его груди разлилось тепло — долгожданное и, по его мнению, незаслуженное. — А я бы сказал, что это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — тихо произнёс Ремус и жестом предложил им продолжить идти. Они и в самом деле могли продолжать патрулирование, делая вид, что являются парой друзей, вышедших на прогулку. Музыка — что‑то старое, рождественское — доносилась приглушённо, и Тонкс на секунду замедлилась, словно поддавшись ритму. Её былое смущение стало отступать под напором желания затанцевать прямо на улице. Такие ретрокомпозиции, кажется, из репертуара Фрэнка Синатры и Дина Мартина, обожал её отец. В рождественские вечера Тед любил ставить пластинки в проигрыватель и приглашать Андромеду на танец. Родители выглядели такими счастливыми, кружа по небольшой гостиной, и Нимфадоре всегда нравилось смотреть на них и наблюдать, сколько любви передавали их взгляды. Шли годы, а они до сих пор хранили это чувство. Нимфадора улыбнулась Ремусу и немного ускорила шаг. Её походка стала какой‑то невесомой и танцующей, пусть и пришлось пару раз подхватывать её, удерживая за плечи, чтобы не упала, когда сапоги скользили. Её улыбка в эти моменты была такой живой и настоящей, что Ремусу захотелось забыть обо всём: о заданиях, о Пожирателях, о вечной осторожности, которой он привык прикрывать свои чувства с детства. Он позволил себе незначительный жест — чуть ближе наклонился, чтобы серьёзно сказать: — Если станет опасно, ты сразу вызываешь Патронуса, пока я прикрываю тыл. Тонкс закатила глаза, ожидая от Люпина в столь романтический момент чего‑то предсказуемого, однако ей была понятна его забота. Аж локоны сменили цвет на фиолетовый, немного выдавая ее чувства. — Мы одна команда, Ремус, не забывай об этом, — кивнула она, стряхивая с его плеч снежинки. — А сегодня — даже если совсем чуть‑чуть, ради дела — можно притвориться, что мы просто… вместе. Что скажешь? — Пожалуй… Так будет достовернее, — согласился Ремус, прекрасно понимая, что они уже проиграли, пойдя на поводу у своих иррациональных сердец и предвкушению наступающего Рождества. Они остановились у одного из киосков. Пар поднимался от больших кастрюль с глинтвейном, люди смеялись, кто‑то уронил перчатку и поднял её под аплодисменты друзей. Ремус поймал себя на том, что давно не чувствовал такой странной смеси эмоций: тревоги и покоя, любви и ответственности за дорогого человека. Он смотрел на Тонкс, освещённую гирляндами, и думал, что Рождество — это не только про чудеса. Иногда приближение этого светлого праздника открывало простые истины. Торжество могло начаться даже тогда, когда идёшь рядом с кем‑то особенным, встречаешь морозный вечер и помнишь, что страх можно победить.

***

Ярмарка раскрывалась перед Ремусом и Тонкс с новой стороны и действительно напоминала ожившую сказку, созданную специально для того, чтобы люди на несколько часов забывали о реальности. Деревянные домики с резными крышами не заканчивались, а продолжали тянуться плотными рядами, каждый оказался украшен по‑своему: где‑то еловые ветви подвязаны золотыми лентами, где‑то они светились тёплым янтарным цветом, а над прилавками висели бумажные звёзды и стояли стеклянные шары. В воздухе витала смесь ароматов корицы, ванили, карамели, свежего теста и хвои. Ремус считал, что для идиллии не хватало только горячего шоколада — с ним ничто не могло конкурировать! Тонкс, слушая его, хихикала: слишком воодушевлённо Люпин вещал о лакомстве и напоминал мальчишку, который собирался спустить все карманные деньги на любимые сладости. В свою очередь Нимфадора останавливалась у очередного прилавка, рассматривая украшения, которые вызывали у неё неподдельный восторг. Тонкс казалась удивительно умиротворённой. Война, тревога, ожидание нападения — всё это будто отступало на шаг назад, когда Нимфадора умилялась, показывая Ремусу деревянные игрушки ручной работы, или наклонялась ближе, чтобы рассмотреть стеклянные фигурки — оленей, снежинок, крошечных домиков, внутри которых мерцал огонёк. Она взяла одну такую фигурку в руки, повертела, и её лицо в этот момент светилось счастьем, а Ремус залюбовался ею. Он даже не заметил, как она невольно придвинулась к нему ближе, и машинально накрыл её ладонь своей, оставив пальцы на тыльной стороне её руки. Потом они все-таки умудрились отыскать небольшую палатку, в которой готовили горячий шоколад и остановились чуть в стороне от основного потока людей. Пар поднимался от кружек, щёки у Тонкс снова порозовели от холода, а глаза блестели отражением гирлянд. Она сделала глоток, довольно зажмурилась. — А я говорил, что глинтвейн не сравнится с горячим шоколадом! — заметил Ремус и довольно улыбнулся. — Я и не спорила с этим утверждением, — Тонкс хитро улыбнулась. С ней было удивительно легко — так, как не бывало уже очень давно. Ремус так отвык от всего этого. Что можно просто стоять рядом, обсуждать напитки и даже возникающая тишина не отталкивала, а создавала ореол какой-то интимности что ли. Тонкс даже забавно вытирала образовавшиеся шоколадные усы и совсем не смущалась, шутя на эту тему. Эта искренность тоже подкупала. Ремуса никогда не впечатляли чересчур манерные девушки. Он не считал таких особ плохими, но проведя с ними немного времени, создавалось впечатление, что они покрыты ледяной коркой. Красивы, элегантны и уточнены, но не вызывают внутри ответного тепла, только забирают чужое и дарят холод. Чуть дальше начиналась зона катка, и лёд казался почти прозрачным. Любители кататься на коньках скользили, держась за руки, падали, смеялись и вставали снова. Музыка лилась ненавязчиво, и Тонкс, поймав в ладонь снежинку, заявила: — Маглы устраивают отличные ярмарки. Тут так красиво! — Да, очень, — Ремус кивнул, не отрывая от Тонкс взгляда и позволяя себе думать вовсе не о ярмарке… И вдруг идея пронзила его, заставив задуматься об одной причине шалости. Оставалось только сделать всё, чтобы Нимфадора не разгадала его намерений прежде времени.

***

Ремус и Нимфадора разговаривали, а потом, когда она заслушалась песней про белое Рождество, он предупредил, что ему нужно осмотреться, и чуть отошёл в сторону. Тонкс не должна была заподозрить подвоха, но действовать всё равно нужно быстро! Ремус исчез между деревянными домиками ярмарки. Это импульсивное решение пришло к нему внезапно, и в этом было что‑то непривычное, вновь напоминавшее о том, что раньше Люпин, в общем‑то, был тем ещё романтиком. Он остановился у прилавка с пряниками — аккуратно выложенными, расписанными белой глазурью, с узорами в виде снежинок, звёзд и маленьких человечков. Продавец улыбнулся, когда Ремус выбрал несколько — самых красивых и аккуратных, напоминавших иллюстрации из детской книги. Рядом висели ёлочные игрушки ручной работы, и среди них он увидел её сразу: тонкую балеринку в розовом платье, с вытянутыми руками и едва заметной улыбкой. В ней было что‑то хрупкое, изящное и в то же время дерзкое. Ремус без колебаний выбрал её, ощущая приятное волнение, будто этот маленький предмет способен сказать за него больше, чем слова. Он убрал покупки во внутренний карман пальто, к которому применил заклинание расширения. Возможно, получится даже незаметно приобрести красивую упаковку или, ещё лучше, самостоятельно что‑нибудь трансфигурировать в более подходящем месте, в котором было меньше маглов. Тонкс в это время стояла у ограждения катка. Нелепый предлог, под которым Ремус отошёл, заставил её немного погрустить. Свет от фонаря делал её лицо почти прозрачным, а глаза — необыкновенно задумчивыми. Тонкс в самом деле на мгновение перестала сетовать на отсутствие Люпина, ибо слишком захватила её сцена, развернувшаяся перед глазами. Коньки скользили по льду, люди смеялись, кто‑то едва не падал, другие неловко поднимались, держась за руку партнёра или бортик. Музыка являлась только фоном, и в движениях незнакомых пар и семей мелькнуло что‑то болезненно знакомое. Воспоминание стремительно посетило Нимфадору. Эдинбург. Ворох снежинок и большой каток на центральной площади. Родители давно планировали эту поездку — мама очень обрадовалась, а папа крепко держал её за руку, чтобы она не упала. А у маленькой Нимфадоры было самое вольготное место — на плечах у папы. А потом они все вместе катались. Родители держали её за обе ладони, и им вместе было так хорошо! Не портил впечатление даже дурацкий и чересчур большой шарф, в котором можно запутаться. Тонкс чувствовала себя в безопасности просто потому, что она вместе со своими мамой и папой. Это было так давно, и от осознания этого воспоминание стало ещё дороже. Нимфадора даже не заметила, как мечтательно улыбнулась, словно на секунду снова стала той девочкой. Когда Ремус вернулся, он увидел её именно такой — неподвижной, чуть наклонившейся вперёд, с этим редким выражением задумчивости, которое появлялось у неё нечасто. Он остановился в нескольких шагах, не желая нарушать момент, и сердцебиение ускорилось, но на этот раз не из‑за бега, а из‑за нахлынувших чувств. Ремус поравнялся с Тонкс, проследил за её взглядом — и улыбнулся. — Хочешь покататься, Дора? — негромко спросил он, надеясь, что правильно сопоставил факты своих наблюдений. Но Тонкс вдруг вздрогнула, словно её застали врасплох и поймали за чем-то слишком личном. Она резко повернулась к Ремусу, и неловкая улыбка воспринималась совершенно иначе. Будто она служила ей хорошим щитом. — Я? Нет, что ты… — Нимфадора махнула рукой, отступая на полшага. — Это глупо. Я давно не каталась, наверняка сразу упаду. И потом… у нас патруль. Мы не должны отвлекаться, Ремус, ты же сам ходил что‑то подозрительное проверять! Тонкс говорила быстро, будто уговаривая саму себя, и Ремус заметил, как она скрестила руки на груди и отвела взгляд — не от катка, а от него. В этом внезапном приступе застенчивости было что‑то несвойственное ей. Нимфадора Тонкс, смелая, дерзкая, не боящаяся почти ничего, вдруг терялась перед простым предложением. Ремус не стал настаивать. Он просто стоял рядом, позволяя тишине растянуться между ними — чтобы Тонкс пришла в себя и забыла об этом недоумении. — Мы можем просто… посмотреть, — мягко сказал Ремус, замечая, что Нимфадора всё ещё чувствует себя неуютно. — Не бери в голову, я это так… Просто неудачно предложил. Как и предполагала Тонкс, Ремус повёл себя тактично и не стал лезть с расспросами. Он лишь с особым вниманием посмотрел на неё так, будто ей не нужно было ничего объяснять. И именно этот взгляд, тёплый и принимающий, сломал ту хрупкую защиту, за которой Тонкс попыталась спрятаться в те моменты, когда чувствовала себя неуютно и не могла контролировать ситуацию. Она неловко вздохнула, плечи её чуть опустились, а губы тронула смущённая, почти виноватая улыбка. — Я… — Нимфадора замялась, потом рассмеялась, качнув головой. — Вообще‑то я не умею кататься. В детстве меня просто держали за руки родители, и мы вместе скользили по льду. И я думала, что это проще простого! А потом… случился самостоятельный поход на каток в Хогсмиде. Она поморщилась, будто одно упоминание о воспоминании было способно вернуть её в тот день. Нимфадоре в то время очень нравился однокурсник, имя которого она сейчас вряд ли вспомнит, и такое досадное фиаско во время той прогулки не входило в её планы. С тех пор почему‑то желание кататься на коньках у Тонкс пропало, а гораздо больше её увлекал квиддич. Во время игр случалось разное, но сам процесс захватывал, да и полёты на мётлах занимали особенное место в сердце Тонкс. Ей нравилось чувство полной свободы. — Я упала несколько раз. Все смотрели. Кто-то даже аплодировал, представляешь? — она фыркнула, но в глазах мелькнуло что-то уязвимое. — После этого я решила, что коньки — не моя история. И больше не пыталась. Она говорила просто, без лишнего драматизма, но Ремус уловил суть между строк: речь шла не только о коньках. А, скорее, о нежелании снова выглядеть неловкой. О том, как легко один неудачный момент может лишить желания пробовать ещё раз. Он медленно кивнул, принимая её признание, и на мгновение посмотрел на лёд — на людей, которые падали и поднимались снова, смеясь и держась за руки. — Знаешь, — сказал Ремус, возвращая взгляд к ней, — большинство людей здесь тоже не умеют кататься. Они просто… не сдаются после первого падения. Он заговорщически улыбнулся, и Нимфадора вскинула брови вверх. — Мы можем попробовать вместе. Совсем немного. Один круг. Или даже полкруга, — продолжил Ремус. — Я буду рядом. Если не понравится — уйдём, и я больше никогда не заговорю о коньках. Честное слово. Он всё же протянул ей руку, но не торопил, давая ей возможность выбрать самой. В этот момент Тонкс воодушевила одна только мысль о том, что они будут держаться за руки, и она ощутит тепло его ладони. И лишь потом осознала, что Ремус сделал ей предложение покататься вместе, будто у них было настоящее свидание. — Иногда, — мягко добавил он, — стоит попробовать ещё раз. Но если у тебя совсем нет желания, то можно продолжить гулять. Мы, правда, очень отвлекаемся сегодня! Тонкс, усмехнувшись, посмотрела на руку Ремуса, потом на его лицо. Сейчас в её взгляде вновь мелькнула мечтательность, но уже с оттенком привычной для неё решимости, и она вложила свою ладонь в его руку.

***

Прокат оказался чуть в стороне от основного катка и представлял собой павильон, в котором тоже господствовал сладкий и даже приторно-рождественский аромант. Тонкс сидела на скамье, натягивая коньки крайне сосредоточенно. Она хмурилась, поджимала губы, пыталась вспомнить, как правильно шнуровать коньки. Иногда она бросала на Ремуса быстрые взгляды — словно проверяла, не передумал ли он кататься с ней... Всё-таки он был весьма осведомлен об ее неуклюжести. Однако Ремус был удивительно спокоен. Он даже помог ей завязать шнурки, наклонившись слишком близко, и его пальцы двигались ловко и уверенно. — Главное — не чувствуй себя скованно и, как бы выразиться, не зажимай ноги, — дал совет Ремус. — Лёд чувствует напряжение. — Отлично, — фыркнула Нимфадора. — Значит, я обречена. — Ты не видела на коньках Джеймса! — Ремус улыбнулся, и в его голубых глазах словно появилась пелена, будто он сейчас находился не здесь, а переместился в другое место. — Он тоже не умел кататься, но так хотел произвести впечатление на Лили, что пришлось пойти на жертвы. Ремус говорил об этом забавном и памятном эпизоде с теплотой, но взгляд в конечном итоге стал грустным. Нимфадора, кажется, видела пару раз Поттеров, но была слишком мала, чтобы хорошо их запомнить. Тем не менее ей тоже было жаль, что они погибли так рано по вине Волдеморта. — Всё хорошо, Ремус? — осторожно поинтересовалась Тонкс, и рука невольно коснулась его скулы, призывая устремить взгляд на неё. — Да, извини, — Ремус виновато улыбнулся. — Я просто продолжаю жить прошлым. Дурацкая привычка. Нимфадора улыбнулась, понимающе кивая, и вместе с Ремусом направилась ко входу на каток. Когда они вышли на лёд, Тонкс тут же ухватилась за руку Ремуса. Её движения были неуверенными, а шаги — короткими и слишком осторожными. Она скользнула вперёд, не проехав даже метра, и тут же попыталась остановиться, едва не потеряв равновесие. Ремус удержал её без усилий, даже не пошатнувшись, и улыбнулся — той самой спокойной, ободряющей улыбкой, которая словно говорила, что в этом нет ничего страшного. — Я же говорила, — пробормотала Тонкс, уткнувшись в его плечо. — Это плохая идея. — Ты стоишь, — спокойно возразил Ремус. — А это уже успех. Он придерживал её за талию одной рукой, другой — за ладонь, направляя, подсказывая, почти незаметно поддерживая каждый шаг. Тонкс то и дело спотыкалась, скользила не туда, куда собиралась, смеялась слишком громко, когда ей удавалось проехать хотя бы метр без происшествий. Несколько раз она чуть не упала — и каждый раз Ремус ловил её, не торопясь, без резких движений, будто заранее знал, в каком месте она оступится. Его не пугала и нисколько не раздражала её неуклюжесть — напротив, в этом было нечто удивительно трогательное. Ремус смотрел на Нимфадору так, словно каждая её крохотная удача становилась маленьким чудом. Вокруг них каток жил своей праздничной жизнью: гирлянды отражались на льду, голос Фрэнка Синатры создавал винтажную атмосферу, кто‑то катался крайне профессионально, другие, наоборот, по‑любительски. Дети проносились мимо, держась за бортик, пары кружились медленно, будто танцевали. И в этом общем движении Ремус и Тонкс выглядели странно гармонично — он, спокойный и уверенный, она — неловкая, смеющаяся, цепляющаяся за него, но не отступающая. — Ты слишком хороший учитель, — сказала она, отдышавшись после очередного круга вдоль бортика. — Я бы давно потеряла терпение, катаясь с такой неумелой ученицей. — Я просто не тороплюсь, — ответил он, наклоняясь ближе. — Мне нравится быть здесь. — И спустя небольшую паузу он добавил: — С тобой. Тонкс внимательно посмотрела на него. Щёки горели от холода и постоянного движения, розовые волосы выбились из‑под шапки, а в взгляде было столько доверия, что у Ремуса на мгновение перехватило дыхание. Он позволил себе чуть больше — притянул Тонкс ближе, так, что она почти полностью опиралась на него. Они скользили неспешно, никуда не торопясь, и Тонкс вдруг поняла, что страх отступил. Осталось только ощущение тепла, его уверенных рук, музыки и этого восторга от того, что она всё‑таки решилась — Кажется… — протянула Тонкс, — мне тоже начинает здесь нравиться. — Я рад, — улыбнулся Люпин. — И хочу заметить, что ты поразительно быстро делаешь успехи! В самом деле Тонкс почти освоилась — насколько это вообще было возможно в её случае. Она уже не стремилась развернуться и направиться к бортику, осмеливалась отпустить руку Ремуса на мгновение, скользила неровно, но упрямо, и каждый такой успех отмечался торжествующим смешком. Именно в момент небольшого ликования она и потеряла равновесие — лезвие конька поехало не туда, тело резко накренилось, и Тонкс, не успев даже вскрикнуть, врезалась прямо в Ремуса. Он успел только произнести её имя, прежде чем она буквально повисла на нём, уткнувшись лбом ему в плечо. Они не упали — Ремус умудрился удержать Нимфадору, — но закружились на месте, неловко и забавно, привлекая несколько любопытных взглядов. — Я же говорила! — рассмеялась она, всё ещё цепляясь за него. — Я опасна на льду! — Это был тактический манёвр, я угадал? — усмехнулся он, чувствуя, что сам начинает смеяться. — Признайся: ты всего лишь решила проверить мою реакцию, да, Дора? Нимфадора попыталась выпрямиться — и тут же снова поехала, на этот раз окончательно теряя равновесие. Второе падение вышло ещё менее грациозным: Тонкс ударилась коленом о ногу Ремуса, а её руки инстинктивно обхватили его за плечи. Они находились так близко, что дыхание смешалось, а смех зазвучал ещё звонче. Ремус опустил подбородок ей на макушку, и именно в этот момент из кармана его куртки что‑то выскользнуло. Небольшой свёрток упал на лёд, мягко скользнув по поверхности, а за ним — аккуратно упакованная ёлочная игрушка и пряники. Балеринка в розовой пачке повернулась, поймала свет гирлянд и замерла между ними, словно сама кружила в танце на этой снежной сцене и была неотъемлемой частью этого вечернего представления. Ремус застыл, и его веселость в миг улетучилась. Сюрприз теперь испорчен. — Ох… — Ремус наклонился, чтобы поднять вещи, чувствуя редкую для себя неловкость. — Я… это не совсем так должно было выглядеть. Я хотел подарить тебе это позже. В более подходящей обстановке. Без… — он кивнул на лёд, на коньки, на их смятый смех. — Без акробатики. Тонкс смотрела на балеринку так, будто та была чем‑то гораздо большим, чем просто украшение для рождественской елки. Она медленно присела рядом, держась за его руку, аккуратно взяла игрушку. Потом развернула свёрток с пряниками — расписанными так красиво, что они казались домашними, и от них словно веяло теплом. Нимфадора подняла на него глаза, и в них было столько нежности, что Ремусу отчаянно захотелось поцеловать её. — Ты шутишь? — воскликнула она. — Это идеальный момент! Она счастливо рассмеялась, держа в руке балерину. — Полный хаос на льду и обмен подарками, — продолжила Тонкс. — Правда, у меня для тебя ничего нет, Ремус... Ремус смотрел на неё и понимал, что все его тщательно продуманные планы, все аккуратные сценарии никогда бы не сравнились с этим моментом: с её румяными щеками, сбившимся дыханием, с тем, как она держит его обычный подарок так, будто он бесценен. Он чуть склонился и порывисто обнял её, и они стали осторожно подниматься на ноги. Осуществить это простое действие получилось не сразу. Сначала потому, что Тонкс никак не могла перестать дурачиться, уткнувшись лбом ему в плечо, а потом из‑за того, что Ремусу вдруг показалось правильным задержать этот момент ещё на несколько минут, словно лёд под ними превратился в островок вне времени. Ремус помог Нимфадоре встать, придерживая за локоть, потом аккуратно вернул её руку себе на предплечье — так, как было удобнее и безопаснее. Музыка сменилась на что‑то медленное, почти сказочное, и ритм движения катающихся сменился: они словно замедлили темп, чтобы надолго запомнить столь дорогие и приятные мгновения. Ремус и Нимфадора продолжили путь вдоль бортика, скользя медленно, осторожно, но теперь уже увереннее. Тонкс двигалась всё ещё неровно, иногда покачивалась, но в этом не было прежнего опасения — только азарт и радость. Она подняла голову, глядя на огни над катком, и вдруг с восторгом призналась: — Знаешь… Ремус, ты сегодня исполнил мою давнюю мечту. Прямо как настоящий Санта‑Клаус! Ремус рассмеялся, и его смех будто растворился в музыке. — Я надеюсь, что всё‑таки не настолько стар, чтобы меня путали с Сантой, — пошутил он, наклоняясь к ней. — К тому же… ты сама всё сделала. Я всего лишь поддержал тебя, Дора. Нимфадора посмотрела на него снизу вверх — и в её взгляде было столько благодарности и тепла, что слова стали лишними. В следующий миг Тонкс резко подалась вперёд и поцеловала Ремуса. Неожиданно и страстно, словно в этом поцелуе слились искренняя радость, сильная влюблённость и вся нежность, накопленная за вечер. И закон подлости тут же дал о себе знать, грозя испортить романтику: коньки разъехались в стороны, и они снова едва не упали. Ремус среагировал мгновенно. Его руки легли на талию Доры, прижимая ближе, удерживая и возвращая равновесие. Он улыбался, довольный тем, что льду не достанутся поцелуи. — Осторожно, — прошептал он, почти касаясь её губ. — Я, конечно, готов ловить тебя, но только после того, как мы закончим начатое! Но предостережение не прозвучало всерьёз. Ремус наклонился и поцеловал Нимфадору в ответ — уже намного медленнее, глубже, полностью отрешившись от всего вокруг. Музыка звучала, создавая мягкий фон, а сам каток словно растворился, и остались лишь они двое, их общее дыхание и тепло, несмотря на окружающий холод. И именно в этот момент с неба снова начал падать снег. Сначала редкий, почти робкий, потом всё гуще — мягкие хлопья оседали на волосах, которые теперь приобрели фиолетовый оттенок, на его плечах, на льду, превращая вечер в настоящую зимнюю сказку. Тонкс тихо рассмеялась прямо ему в губы, а Ремус, не отстраняясь, подумал, что, возможно, чудеса всё‑таки не перестали случаться тогда, когда их меньше всего ждёшь. Просто иногда они проявляются в мелочах — таких, как смех, коньки, неуверенно скользящие по льду, и поцелуй под падающими белыми пушинками в самом сердце зимнего Лондона.