История из прошлого

      Я хочу поведать историю о моём бывшем учителе.              Прежде чем начать этот рассказ, позвольте мне вкратце представить свою семью. Я родился и вырос в Верьере — этот живописный городок, разумеется, не сравнить с Парижем, но я твёрдо убеждён, что среди всех других уголков Французской провинции нет его милее. Верьер процветал ещё и потому, что у него был успешный мэр — мой отец. Де Реналь — моя фамилия; вы можете называть меня Станислав-Ксавье.              Я с самых ранних лет осознавал, насколько отличаюсь от остальных. Выходя весной на прогулки, мы непременно прохаживались под зонтиками вдоль реки. Вода ослепительно мерцала на солнце, её едва заметные сверкающие волны соединились в моей памяти с шёлком рубашек, которые мы носили, тоже гладких и поблёскивавших. В это же время на другом берегу трудились лесорубы в грубых льняных блузах и с потемневшими от пота спутанными кудрями. Я был тогда совсем маленьким и, потянув маму за руку, тыкал в них пальцем, гордо демонстрируя, какое у меня острое зрение.              Моя мать была исключительно элегантной и красивой женщиной, на мой взгляд, не уступающей любой утончённой парижанке. Она была кроткой и нежно любила своих детей, всегда говорила с нами ласково, рассказывала сказки, с особым тщанием выбирала нам одежду и наряжала, словно очаровательных ангелочков. Мать никогда на нас не злилась, вернее, я никогда и не замечал, чтобы она могла таить на кого-то обиду. Я был младшим и пользовался особой любовью матери: когда мы, вернувшись с прогулки с другими господами и дамами, пили чай у кого-нибудь в особняке или беседке, матушка всегда держала меня при себе, чтобы я не пострадал от сорванцов постарше. Рассказывая о простодушии и даже некоторой робости, присущей её характеру, я не могу не вспоминать о том, как на таких чаепитиях верьерские кокетки насмехались над нашей матерью за неумение улучить момент и заставить мужа купить модное платье или изысканные шляпы с цветами и лентами. Матушка просто опускала взгляд, делала маленький глоток дымящегося чая и не возражала, пропуская колкости. Женщины полагали, видно, что их насмешка была уместной, однако даже для такого маленького ребёнка, как я, это было совершенно невежливо. Из-за этого я часто путался: отец говорил, что наша мать скучная простушка, но я всё равно считал её самым мудрым человеком на свете.              Ах, конечно, отец мой также был человеком большого ума, иначе как он бы смог превратить маленький скромный Верьер в райский уголок Франш-Конте? Отец — прирождённый, талантливый градоначальник — противопоставлялся у нас г-ну Вально, этому лицемерному захолустнику, только изображающему сострадание, а на деле без всяких угрызений совести набивающему собственные карманы. Но, в конце концов, это мой отец был мэром, образованным светским человеком, способным продекламировать несколько строк из стихов Горация на латыни, а моя мать — мягкой и благородной женой мэра, несравненной с простыми людьми. Это поистине достойно восхищения.              Я слишком долго разглагольствовал… Простите, пожалуйста, сейчас же начну рассказ о гувернёре.              Ранее я говорил, что почти никогда не видел, чтобы моя мать с кем-то конфликтовала. Это не преувеличение, однако в очень редких случаях её мнение всё же сталкивалось с отцовским. Например, мама неоднократно предлагала отцу отказаться от идеи нанять гувернёра. В то время приезд воспитателя мнился мне просто диковинкой, как будто этот гувернёр был новой игрушкой. Но мама так не думала. Она представляла себе нашего будущего учителя обязательно вульгарным и раздражительным священником, строгим и жёстким, заставляющим её дорогих чад усердно изучать латынь и даже побивающим их плетью. Сердобольная матушка так нас любила, что эти невесёлые мысли заставляли её несколько раз проливать по ночам слёзы, пока она укладывала нас спать. Тем не менее, отца было невозможно переубедить, так что гувернёр всё равно появился у дверей нашего дома.              Вопреки ожиданиям матери, наш воспитатель оказался красивым молодым человеком. У него были короткие, мягкие, вьющиеся тёмно-каштановые волосы, стройная фигура и лицо, как у юной девушки. За его подчёркнуто спокойным поведением скрывалась застенчивость и ещё что-то, что я не мог до конца разгадать. Я слышал, что он был младшим сыном плотника Сореля, но в его внешности на это не было ни малейшего намёка. Во-первых, вместо типичного крепко сбитого работяги с внушительной мускулатурой нам представили хрупкого вида юношу, во-вторых, одет этот юноша был опрятно, не в грубую льняную куртку, а в чёрный шерстяной костюм, и в-третьих, его познания были настолько обширны, что он мог прочесть наизусть толстую Библию на латыни задом наперёд, так, что даже Гораций мерк в сравнении с этим. Я полюбил нашего учителя; он был мягок, но величественен, строг, но не слишком суров, очень внимателен и заботлив — при первой встрече, во время испытания с чтением Священного писания, он заметил меня и предложил:              — Пусть Станислав-Ксавье тоже укажет отрывок из Библии, который я прочту.              Я сказал, что раз я младший сын, и мать меня обожает, это ещё не означает, что меня особенно ценят. Кто будет проявлять столько внимания к маленькому ребёнку, который ничем не выделяется? Если дети и хотели что-то сказать, то всегда от нашего имени выступал старший брат Адольф. Как же я обрадовался, что учитель попросил меня выбрать для него стих! Хотя мне было трудно выговорить первое латинское слово, я всё равно почувствовал себя несказанно счастливым. Неудивительно, учитель вспомнил всю страницу.              Мы называли его месье Сорель. Днём он учил нас латыни, и эти непонятные письмена расцветали в его устах, вызывая даже у младших удивление и восторг. Вечером он провожал нас обратно в детскую, напоминая, что самодисциплина и крепкий сон помогут нам лучше служить Богу. Затем мы обычно засыпали и не виделись до утра. Я никогда и не знал бы о том инциденте, но однажды вечером на банкете я съел слишком много сладостей, потакая своей детской натуре, а потом не смог уснуть и вскоре снова поднялся, чтобы выпить холодной воды.              Графин на нашем ночном столике был совершенно пуст, и мне пришлось пойти в буфетную, которая находилась на первом этаже. Детская отделялась от лестницы длинным коридором, и, кроме того, нужно было пройти мимо гостиной, где мужчины и женщины всё ещё пили чай и общались. Я был совсем маленьким, и пересечь тускло освещённый коридор в одиночку казалось мне настоящим подвигом. Я пустился чуть не бегом и, достигнув лестницы, вихрем понёсся по ней вниз — в гостиной было совершенно темно, а это означало (я слишком хорошо знал эти посиделки), что гости всё ещё в саду. Напуганный и уже не думавший ни о каком кувшине с водой, я надеялся броситься в объятия матери или месье Сореля и умолять их, кого угодно, отвести меня обратно в детскую и подождать, пока я усну. Дитя! Какой ребёнок не боится темноты? Я побежал в сад; постепенно тени собравшихся проступили во мраке, и я полетел к ним, шурша мягкой травой. Часы отсчитали десять, и, прежде чем их мелодия стихла, я замедлил шаг, чтобы никого не напугать. Когда я приблизился настолько, что мог разглядеть всех присутствующих, я увидел, как месье Сорель схватил за руку мою мать!              Наступила тишина. Я стоял под низкой липой, прячась в ночи и едва смея дышать. Тогда я не мог постичь, что на самом деле представляла собой эта сцена. Я не смел заговорить; мои детские заботы исчезли без следа. Я просто стоял, ветер шелестел густой листвой старой липы, редкие капли начинающегося дождя стучали, падая на нижние листья. Рука моей матери оставалась в руке месье Сореля, о чём сидящая рядом мадам Дервиль не подозревала. Через некоторое время я услышал, как она предложила вернуться в гостиную, и немного приподнялся духом: так меня тоже можно было отвести в детскую. Матушка встала, но, так как месье Сорель всё ещё сжимал её руку, откинулась на спинку кресла и слабо произнесла:              — Я чувствую себя немного нехорошо, но свежий воздух, пожалуй, пойдёт мне на пользу.              К тому времени я совершенно позабыл, что бросился в сад, не в силах преодолеть свой страх перед тем, чтобы вернуться в детскую в темноте, и решил потихоньку возвратиться из ночного сумрака в свою уютную постель. Оказалось, тепло одеял ещё даже не рассеялось. Когда я снова откинул голову на мягкую подушку, Адольф что-то недовольно пробурчал себе под нос.              Ночью я плохо спал, и следующим утром та сцена в саду также не давала мне покоя. Интуиция подсказывала: «Станислав-Ксавье, никогда никому об этом не рассказывай — ни матери, ни месье Сорелю, ни уж тем более отцу». Эти сцепленные вместе руки глубоко запечатлелись в моём сердце и приводили меня в необъяснимый ужас. Пусть я и не мог ничего себе растолковать, но подспудно чувствовал: если эта тайна раскроется, семью де Реналь постигнет катастрофа! Я не хотел, чтобы мать печалилась, и не хотел, чтобы месье Сорель нас покинул; а что касается отца, я всё ещё верил в его всемогущество настолько, что был убеждён: стоит ему узнать об этом, все будут обречены.              На следующий день после этого инцидента наши занятия латынью пошли не так, как обычно. Проснувшись, мы как обычно ждали, когда месье Сорель отведёт нас к себе читать Библию. Долгие томительные минуты спустя я даже задремал у брата на коленях. Затем вернулся Адольф и сказал, что месье Сорель, предположительно, читает в своей комнате и никому не отвечает. Все просияли, и я тоже. В конце концов, мы были ещё детьми; как можно ожидать, что компания мальчишек будет любить изучение грамматики больше, чем игры? Конечно, я догадывался, что месье Сорель начал усердно читать уже в мои годы. И он читал; я был в этом уверен. В тот день мы наслаждались внезапными полудневными каникулами; другие, казалось, тоже были расслаблены — все, кроме отца, которого одолевала ярость. К обеденному времени спустился месье Сорель, исполненный какой-то особой радостью. Моё сердце снова заколотилось; я не мог не вспомнить руки, сцепленные в темноте сада. Выражение безмятежности, однако, исчезло с лица месье Сореля, как только он увидел моего отца, и почти мгновенно сменилось сдержанным равнодушием. Должен поклясться, что я всегда любил отца, но в тот момент — понимаете, месье Сорель был практически бесстрастен, а отец бушевал из-за нашего утреннего праздника — я вдруг почувствовал себя уродливым…              Служанка отвела нас обратно в детскую. Я понимал, что лучше не рассказывать братьям о том, что нас ждёт, и поэтому сидел, скучая, пока старшие дремали или играли. Стоило мне подумать о ещё не выученных уроках, я вспомнил холодный вид месье Сореля, и у меня застыла в жилах кровь. Трудно описать его взгляд; знайте только, что я боялся, и то был страх вперемешку с восхищением. Я нашёл сей факт странным, я ведь так ясно видел на лице своего учителя презрение. Достав свою Библию в чёрном переплёте и внимательно её просмотрев, я тут же стал предметом шуток братьев: они гадали, не пропущу ли я послеобеденные занятия. Я не знал, что ответить, и просто повторил, как сильно я люблю месье Сореля. Это была правда: он всегда казался спокойным и собранным, даже его отчуждённость была пленительной, не говоря уже о том, что он всегда уделял особое внимание мне, младшему ребёнку, которого все, кроме моей матери, всегда игнорировали…              Месье Сорель вернулся в нашу комнату, и я сразу пошёл его приветствовать. На бледном лице нашего учителя отражалось страдание. Я не совсем понимал, что теперь делать, поэтому подошёл к нему с книгой в чёрном переплёте, предлагая проверить мои уроки. Я взял его за руку и протянул Библию. Его страдальческое выражение немного смягчилось, и я снова взял его за руку, намереваясь отвести к своей кроватке. Пальцы месье были длинными, с твёрдо выступающими костяшками и холодными, как лёд; они снова напомнили мне о произошедшем в саду, и я отдёрнул ладонь, словно обжёгшись. Чтобы скрыть своё смущение, я смог лишь одарить учителя улыбкой, милой, но явно наигранной, и начать декламировать новый выученный отрывок. К этому времени я уже несколько отвлёкся, да и месье Сорель, казалось, тоже.              Вот история, которую я хотел рассказать. Она может показаться бессвязной, без ясного начала, конца и кульминации, но в любом случае я слишком долго хранил в своём сердце эти руки, переплетённые в ночи… Многое ещё произошло потом, слишком многое, чтобы рассказывать в подробностях, и во всех отношениях это был позор для семьи де Реналь. То, что я увидел в детстве, было всего только незначительным происшествием! Потом пришло письмо с доносом, и я никогда не видел свою мать такой сияющей и энергичной, и из-за него месье Сорель ушёл. Затем последовало заключение под стражу этого месье — я до сих пор хочу назвать его "господин"… А моей матери, похоже, было всё равно на его преступление! Как он посмел направить пистолет на нашу мать?! Она сказала тогда, что я слишком мал, чтобы понимать такие сложности. Я был в замешательстве, но, не желая ослушаться её, неохотно замолчал.              А потом? Я узнал об этом лишь позже, из слухов. Показания Сореля разлетелись по Безансону с поразительной скоростью, на какое-то время став предметом обсуждения всего города, а затем достигли и Парижа. С казнью нашего бывшего учителя людские толки стихли, и все вернулись к своей обычной размеренной жизни. Я тоже продолжал жить как богатый молодой господин. Я бы желал, чтобы история кончилась на этом, но через три дня после казни наставника мать обняла нас и покинула навсегда. Когда она уходила в мир иной, я взял её руку и с ужасом заметил, что нежное тепло медленно сменилось холодом, таким же, как холод, который я чувствовал, держа за руку своего учителя в тот день.              На этом заканчивается моя история из прошлого.