Фея и кот

Ехать из самого Альцура ради этой работёнки — то ещё удовольствие. Замок отстроен вдали от цивилизации, рядом только ленивая зажиточная деревня, по которой ходят, словно сонные голуби, толстые крестьяне и ещё более толстые торговцы. Что ж, герцог хотя бы людей своих содержит в сытости. Надеюсь, он будет красавчиком, а то мне же ещё с ним в постели кувыркаться. Не то чтобы меня за этим наняли, нет. Но как не покувыркаться с такой, как я? У меня и груди достойные, как у молодушки, и остальные изгибы в полном порядке, и волосы у меня как у госпожи, длинные, здоровые, и зубы. И добиваться меня не надо, слишком уж я стара, чтобы играть в невинную овечку... Одна проблема есть, и это — его фаворит. Об этом только ленивый не судачит уже на протяжении двух лет. Герцог Кенширский взял себе в постель мужчину и привечает его, словно любимую жену. Неслыханно. И давным-давно пора сбросить мальчишку с пьедестала. Он, конечно, весьма усложняет мне задачу, но с чем чёрт не шутит, как бы забавно это не звучало в моём случае... — Мисс Торстайн... мисс Торстайн! — А? — Вы что, своё имя позабыли? Мы приехали. Я вскакиваю с повозки и благодарю Андреса лёгким поцелуем в щёчку. Пусть грубиян немножко постесняется. — Кэтрин, — улыбаюсь я. — Кэтрин, — повторяет он, теряясь в румянце. Обворожить слугу, который в своей жизни разве что шлюху мял, и то — по нечётным пятницам — дело нетрудное. Дальше нужно идти через лес пешком, и Андрес просил быть осторожной: сегодня день охоты. К слову... О. О, боги несчастий. Если это он, то... если это — герцог, то я тут, возможно, даже подзадержусь свыше необходимого. Я хоть и предпочитаю дамочек, но... Красавец откидывает назад налипшие на лоб влажные пряди цвета пшеницы на закате. Он стоит в десятке метров от меня, но я могу заметить, как скользит капелька пота по загорелой шее... Никто ведь не будет против, если я поприсутствую на завершении мероприятия? Я стою на полянке, прибившись к стайке слуг, и наблюдаю за ним. Такой мужчина просто обязан быть герцогом. Или даже королём. Чтобы получать всё самое лучшее и быть таким сияющим и дальше. Удивительно, как только обычный человек умудряется блистать столь ярко... — Герцог хорош в охоте? — спрашиваю одну из служанок, миленькую и в чепчике. Она поднимает на меня очаровательные голубые глаза. — О, нет, миз...! Герцог в охоте лучший, но это не он. Я кривлю губы. Так значит, это подстилка его сиятельства. Что ж, тоже неудивительно. Чем выше ты стоишь, тем краше твои любовники. Не удивлюсь, если он ещё и в постели гибок, как циркач, изобретателен, словно учёный, и поёт, аки менестрель. Хотя совсем не обязательно. Ведь вполне закономерно, что именно такой мужчина подвинул своей харизмой всех остальных, включая и хорошеньких женщин, чтобы занять место, которое ему причитается по праву сильного. Очень жаль. Очень жаль, что против меня этот человек бессилен. Я бы и оставила герцога в покое только ради того, чтобы Красавец мог радоваться жизни, но, к сожалению для него, у меня есть важные дела. Герцог мне нравится тоже. Он, конечно же, меркнет по сравнению с любовником, но для своих лет вполне себе приятен. Будет несложно лечь под него. Почти не неприятно. Ухоженный внешний вид и безупречные манеры скрасят моё отвращение. Я уже догадываюсь, где лежит то, что нужно мне, осталось только его продавить. За завтраком Эштон обычно хмур и недоволен. Он ест яйца всмятку, свежий хлеб и никогда — сладкое. Я люблю наблюдать за тем, как его золотистые брови стремятся к переносице. Он очень мил в эти моменты, почти как ребёнок, которому не дали поиграть в любимую игрушку. Если поднять для него салфетку, которую он в приступе раздражения уронил, Красавец будет смотреть на тебя своими большими голубыми глазами и вежливо благодарить, хотя ты — всего лишь прислуга, к которой он не испытывает ни капли интереса. Герцог Кенширский, напротив, с утра вполне себе благодушен. Он любит читать газету и пить зелёный чай без молока и сахара, а ещё гладить любовника по коленке под столом. Судя по сплетням старых слуг, герцог встретил Эштона в игорном доме, где тот проигрался до последней монеты, а затем потребовал реванш, предложив в качестве ставки своё тело. Какая романтичная история. Быстрый, болезненный трах в уборной с зажиманием рта и горькими слезами по проигранной мужской чести. Но, как ни странно, именно это их и сблизило, уж не знаю почему. По крайней мере, этот сухарь, герцог, который (если верить тому, что я подслушала, стоя по ночам у двери их спальни) ещё ни разу не поддался уговорам и не позволил Красавчику себя объездить, в остальном, кроме своей гордости, вполне себе мил и никогда зазнобу не обидит. — Уилл, передай, пожалуйста, перец. — Голос у Красавчика ему под стать: сильный, высокий, горделивый. Перец ему передают, не отрываясь от газеты. В отличие от герцога, я прекрасно понимаю, что Красавчик способен взять солонку и сам, и нужна ему не она, а толика внимания. Будь я на месте Уильяма, я бы давала Красавчику свою любовь по первому его требованию. И, вероятно даже, сверх его требований. К обеду раздражение Эштона постепенно сходит на нет, он начинает смеяться, много и громко говорить и никогда не остаётся один. Благо, в поместье есть не только слуги, но и многочисленные родственники, приживальщики, друзья и новые знакомцы, с которыми Красавец проводит своё время. Всё эти люди с удовольствием греются в его лучах, заглядывают в рот, а иногда пытаются и в брюки заглянуть, не побоявшись влиятельного покровителя. Уж не знаю, ложился ли Красавец с кем-то из них на траву, но при мне такого не случалось. Вероятно, оттого что мне ещё недостаточно доверяют. Но Эштон и не будет мне доверять, не он моя цель. В отличие от молодого любовника герцог проводит дообеденное время носом в бумагах. В это время его нельзя отвлечь ничем. Если бы я зашла в его кабинет, сверкая голыми грудями, он бы и не заметил. После обеда они меняются местами. Герцог уходит отдыхать (обычно он бродит по саду, читает беллетристику или играет с псами), а Эштон садится за бумаги, и лицо у него в эти моменты такое сосредоточенное, что хочется подойти и поцеловать в лоб. Работает Красавчик недолго, от силы пару часов, но именно он занимается хозяйством в замке. Слуги, поставки, гости — всё на нём, и я бы сказала, что Красавчик — тот ещё трудяга и пашет поболе герцога, что мне, в принципе, на руку. После ужина они сидят вместе в библиотеке или же беседуют с гостями. Эштон немного играет на фортепиано. Достаточно сносно, но не настолько, чтобы его долго терпели за клавишами. Однако даже его попытки что-то выжать из своих неуклюжих пальцев мне кажутся очаровательными. Вообще у него есть и собственная спальня, но в ней Красавец ночует только после ссор, а так они обычно спят вместе, и, приходя будить господ, я могу заметить некоторые пикантные подробности, которые одновременно будоражат и злят меня до пара из ушей. Но как бы я ни хотела оставаться незаметной и дальше, придётся всё же распустить пёрышки. Красавец обращает на меня своё внимание почти сразу, хотя до этого едва ли помнил моё имя. И я ему очевидно не нравлюсь. Красавчик не нанимает на работу ярких особ, чтобы они не затмевали его, и тут я, сияющая ещё ярче, чем он сам. За ту неделю, что я перестала сдерживать себя, я получила около двух десятков предложений разной степени откровенности и от господ, гостящих в замке, и от слуг. Но Красавцу уже поздно меня отсылать из поместья, ведь меня уже заметил главный лев на прайде. Мне очень жаль, моё пшеничное чудо, но так надо. Герцог оказывается заинтересован так же, как и остальные, и я пускаю в ход не только своё природное обаяние, но и магию, потому что этот сухарь на удивление принципиален и, если и развлекается на стороне, то в безопасных условиях: так, чтобы любовник уж точно не прознал про его похождения и не оказался в смятении. Всё это я читаю в его глазах, пока мы стоим в чулане между мётел и тряпочек. Плохой, плохой Уильям. Хотя я его понимаю. Сложно быть исключительно верным даже такому сиятельному человеку, но можно оградить его от разочарований. Мне приходится отдаться ему два раза, прежде чем его защита начинает падать. Крепкий орешек, ничего не скажешь. После третьего Эштон ставит меня в список личной прислуги на охоту, хотя я не подхожу по половому признаку, и, когда мы остаёмся наедине, не принимается стрелять по уткам, а соскакивает с лошади и грубо стаскивает и меня тоже. — Ещё раз увижу тебя рядом с ним, и ты вылетишь из поместья с худшими рекомендациями, которые только можешь себе представить. — Его лицо в гневе так же прекрасно, как и в радости, а может быть, даже ещё больше. Не могу насмотреться на него. — Слышишь меня, поганая девка?! — Он встряхивает меня за ворот платья так, что меня аж приподнимает над землёй. Какой сильный. Страшно подумать, что такому мужчине приходится ложиться под другого. Надеюсь, ему это хотя бы нравится. Я ласково кладу свою маленькую ручку на его ладонь. Мне не стоит большого труда отодрать её от себя и наконец коснуться туфельками земли. Голубые глаза, окружённые пушистыми, светлыми ресницами, раскрываются почти в ужасе. Что, милый, не ожидал? Я сладко улыбаюсь Красавчику, продолжая сжимать его руку в своей так, что ему не вырваться, а затем заламываю назад. Красавчик шипит от боли, падая на колени. Человеческие особи всегда были весьма слабы. А всё потому, что не умеют использовать магию. — Не мешай мне, человек, — говорю ему в висок, всё сильнее заламывая руку. Вид страдания на его лице прекрасен. Я отхожу на пару шагов, дожидаясь, пока он вернёт подвижность раненой конечности и сможет открыть глаза. Я готов слизывать влагу с этих прекрасных глаз, но мне нужно закончить начатое, а мешающийся под ногами человек может только всё испортить. Поэтому на пару мгновений позволяю увидеть ему свою истинную форму. Испуг на лице Красавчика мешается с любопытством. — Что ты такое? — спрашивает с придыханием, баюкая больную руку. А затем промаргивается и скалится так зло, как кот, у которого отбирают добычу. — Зачем ты донимаешь нас? — Даже голос становится ниже. — Что тебе нужно, исчадие? Я смеюсь заливистым женским голоском. — Не твоего ума дело. — И в одно движение запрыгиваю на свою лошадь. Нам ведь нужно поймать что-то, иначе герцог решит, что мы ходили вовсе не на охоту. Но Красавец и не думает следовать моему примеру. Он с опаской подходит ближе и смотрит снизу вверх взглядом обиженного ребёнка. — Ты ведь ищешь корону, да? Я молчу, наслаждаясь видом. — Он никогда не расскажет тебе, где она, — внезапно говорит Эштон. — Думаешь, ты первый явился за ней? Я всё не отвечаю, прожигая его взглядом. Я не удивлён, что за короной уже приходили другие до меня. Удивительно то, что они не смогли отобрать её. Не похоже, что Эштон может противостоять нашей породе, как и его покровитель. Они всего лишь людишки, изжитая кровь. Скорее всего, Красавец врёт мне. — Если оставишь его в покое, я сам проведу тебя к ней... Слишком много фальши в твоих глазах, мальчишка. Я нагло ухмыляюсь ему и предлагаю продолжить охоту. И он не сопротивляется, внезапно понурый и такой трогательно-уязвимый. Я надеялся, что хотя бы в своей слабости этот человек будет мне противен, но нет. Он само совершенство. Вечером герцог ночует в моей каморке. Он очарован, словно юнец своей первой пассией. Я пою ему на уши сказку о том, что его Красавчик пытается украсть корону, и он хмурится, но верит мне. Старый дурак. Так легко настроить человека против любимого, если надеть правильную личину. Проходит месяц, и он ест из моих рук с блестящим колечком. Я не видела Эштона в поместье, но, кажется, он вернулся туда, откуда пришёл: в родной Альцур. Слуги болтали, что бывший хозяин напивается с горя, что проиграл в карты последние портки. Похоже, его здесь даже любили. Моя личная горничная даже помогла ему встать на ноги. Мэри обхаживает его и утешает и, вероятно, делит с ним постель. Это я слышу, пока незримой тенью гуляю по замку в поисках потайных дверей. Эштон так страдает, Эштон такой чувствительный, Эштон, Эштон, Эштон. Мэри говорит только о нём, словно другие темы кончились, а мне интересно, как скоро человек перестанет травить себя ядом и займётся своей жизнью вдали от покровителя. Который всё никак не ломается. Я продавил его на женитьбу, я продавил его прогнать всех его тётушек и сестричек, я даже продавил его повернуться ко мне спиной в постели... Из мести, наверное. Герцогу не понравилось, ведь я использовал целых три пальца за раз, а мне не понравилось ещё больше. Чёртов герцог с его родовой защитой. Оказывается, Красавец и сам не из простых людей. У него в Альцуре есть двухэтажный домик с садом, парочкой верных слуг и огромным добродушным псом. Говорили, он мог проиграть всё вплоть до панталон и собственной задницы, однако, видимо, есть кое-что, что ему дороже мужской гордости. Мамочкино скудное наследство. — Добрый день, любезный, чем я могу Вам помочь? — Я предстаю в личине интеллигентного старичка, а потому Красавец вежлив, как он вежлив со всеми, кроме меня. Но я вталкиваю его внутрь, закрывая за собой дверь. У меня нет времени на игры. Я хочу получить свою корону. — Здравствуй, Эш, — я говорю своим настоящим голосом, внезапно отмечая, как похожи наши тембры. Его красивые губы кривятся в гримасе отвращения. — Покажи, как мне найти корону. — Гнусная тварь, — плюётся Красавец. — Он носит на груди ключ. Вставь его в дуб, что у кладбища. — Хороший мальчик. — Я глажу его по щеке, довольный, что не пришлось применять силу, но он отбрасывает мою ладонь. — Убирайся из моего дома. Я смеюсь и наклоняюсь, чтобы клюнуть его губами в нос. Всё равно он не посмеет меня ударить. Он видел мою настоящую форму, он знает мои настоящие силы. Я мог бы без проблем насладиться им прямо сейчас, если бы решил. Просто такое солнце заслуживает нежно и по любви, а не насилу и впопыхах. Если только по любви и впопыхах, но это тоже не наш вариант. — Почему ты рассказал мне, человек? — спрашиваю, разглядывая синий ободок на радужке голубого глаза. Только по этому ободку я уже вижу, как ему больно. — Если любил его, зачем предал? — Он предал меня первым, — морщит породистый прямой нос. Я смеюсь. — Месть — это не выход, человек. Не такая мелочная. Лучше бы ты отомстил, как мужчина. А не как истеричный мальчишка. — Хочешь сказать, я не мужчина? — шипит диким котом. Таким рыжим в полосочку. Ты был бы самым красивым котом на свете. — Пройди хоть ещё полвека, по сравнению со мной ты всё равно останешься юнцом, — улыбаюсь я. Его обида очаровательна. — Поэтому слушай, что я тебе говорю, если уж бессмертный соблаговолил дать тебе совет. Как ни странно, Красавец в ответ лишь молчит, хоть и сжав губы в бледную полоску. Он вообще весьма побледнел за последний месяц и даже как-то поугас. Наверное, на улицу выходил разве что под луной и то, чтобы напиться. — Тебе не нужен этот гордый идиот с его родовыми тайнами, в которые он вмешивает тебя. Ты мог бы стать фаворитом короля или королевы. Ты можешь сделать себя и сам и быть счастливым. Вместо этого ты травишь своё прекрасное тело и душу. Как глупый юнец. Думаешь, кто-то вообще стоит твоих слёз, кроме тех, кто любит тебя? Большим пальцем я стираю влагу под его ресницами. Голубые кошачьи глаза смотрят на меня. Я вижу в них жажду внимания и любви, из-за которых Красавец и обманывался, позволяя герцогу иметь себя в душу. Если бы он был моим, я бы никогда не предал его. Я был бы верным, как собака. Однажды ночью я загоняю герцога до полусмерти и снимаю ключ с его шеи. Ни один фейри до меня не додумывался надавить на любовника герцога, чтобы добыть артефакт. А может быть, Красавцу просто надоело терпеть непонятных личностей в постели своего покровителя. Раскидистый дуб укрывает меня своей тенью. Отверстия для ключа нет, но оно и не предусмотрено, ключ просто разрывает иллюзии и пространства, и вот она, корона моих предков, сияет в конце тоннеля. Я спускаюсь по деревянным ступеням и бережно беру её в руки. Прекрасна, как и твердили легенды... И почти в пору мне. Разве что слегка узковата. Я облегчённо вздыхаю. Тяжёлый венец из вулканического камня только придаёт лёгкости. Его сила струится по моим венам. Корона ждала своего хозяина. — Фейрийская погань. Оборачиваясь, я вижу герцога. В его руках железный нож, и этот нож может убить меня одним единственным касанием. — Кто? — спрашивает герцог. Он в одежде для сна, под глазами синева. Волосы на висках пустили седину за последние дни. Он тоже страдает без своей зазнобы, но тут он сам виноват, и жалеть я его не буду. — Кто тебе рассказал? Это был он? Я молча смотрю ему в глаза. Нет смысла поддерживать личину, но герцога не пугает мой истинный облик. Его рот кривится. — Я убью тебя и перепрячу корону. А Эш вернётся ко мне. Я хмыкаю. Эш к тебе не вернётся, человек. Я использую корону, чтобы обойти герцога, ибо мои собственные силы против железа бесполезны. Глаза Эштона устремлены вверх, к зубцам древней короны на моей голове. Я пришёл к нему ночью, а потому не скрываю свой облик. И, полагаю, прошло достаточно времени, чтобы он пережил и проплакал своё детское увлечение. Пусть теперь видит, что к нему явился сам Владыка Фейрилэнда. — Что ещё? — морщится он, загородив вход, но я не обижаюсь, а просто иду напролом, и ему приходится посторониться, чтобы не столкнуться с шипованным доспехом на моей груди. Война была довольно жестокой, и я до сих пор не снял с себя её атрибуты. — Я пришёл отблагодарить тебя за помощь. — Я по-хозяйски сажусь в кресло у потрескивающего поленьями камина и шевелю угли кочергой. — Мне ничего не нужно. Уходи. Да, в истинной форме я довольно пугающ. Но страх в его глазах нисколько не отвращает. Страх в его глазах бередит мне кровь. — Прими мой дар, и я уйду. — Хорошо. — Сядь здесь, иначе упадёшь. Конечно же, он не упадёт, просто я хочу, чтобы он сел у меня в ногах, как готовый услужить любовник. — Это точно дар, или проклятие? — Надо же, Красавчик способен дерзить. Я касаюсь золотистых волос. Они мягкие и прохладные. Потом я касаюсь розового круглого уха и скольжу пальцами под подбородок. Прежде чем Красавец успеет возмутиться, отдаю ему частичку своей магии. Он крупно вздрагивает всем телом, хотя сидит на прогретом ковре. И поднимает глаза. Я беру на руки большого рыжего кота, который даже не пытается оцарапать меня от испуга, и поднимаю его на уровень своего лица. — Теперь каждый раз, как Смерть явится по твою душу, обращайся в кота, и тогда сможешь прожить все девять жизней в одном теле, — говорю усатой недовольно-испуганной мордочке и ласково улыбаюсь. Кот смотрит на меня злыми голубыми глазищами. Я кладу его себе на колени и осторожно глажу по острым ушам. Это действительно самый красивый кот, из всех, что я видел когда-либо. Я был готов ждать и дольше, но проходит меньше половины человеческой жизни, прежде чем я вижу рыжего кота, умывающего свои подушечки на покрывале в моих покоях. Везде видны окровавленные следы лап: на белых мехах, на шелках и картинах. Вся моя постель тоже в мелких пятнышках крови, и я бы разозлился, если бы моему коту не было больно. Он не мог пройти в Фейрилэнд на человеческих ногах, а потому ему пришлось идти по колючим раскалённым камням голыми лапами. Это моя вина, что я не предусмотрел такой исход. Я поднимаю кота за шкирку и несу его к Альмарею, который принимается деловито мазать раненые лапки. — Кожа так и останется в шрамах, — говорит Альмарей, поглаживая кота за ухом. — И в истинной форме тоже. Мой красавец не спешит обращаться обратно в человека. Я ношу его с собой по всему Фейрилэнду, и все мои соратники теперь знают его и при любом удобном случае подкармливают и гладят, но исключительно вежливо, ведь у кота поистине королевская осанка. Даже если я беру его за шкирку, он выглядит достойно. Насколько это возможно. Иногда кот сбегает, и тогда, если мне нужно найти его, я являюсь в библиотеку, где чудовище читает трактаты с умным видом на усатой морде. Спит Эштон то в шкафу на кучке дорогих тканей, периодически пуская в них когти, то в библиотеке на подушке у окна, то под кроватью (и ведь там действительно уютно, я проверял). Проходит много дней, прежде чем он сам ложится ко мне на колени, пока я читаю у огня, но я, опять же, рассчитывал на более длительный срок. В тот же день я хватаю его за шкирку и укладываю с собой на ночь. Утром он просыпается человеком, и я сладко беру его со спины, пока он активно скулит в подушку, отставляя зад. У этого человека много спеси, но мне нравится его задор. Он никогда не признается, что пришёл ко мне, а не потому, что просто хотел посмотреть на Фейрилэнд. Разве что на ладонях и ступнях вся кожа его в шрамах, а в постели он отдаётся с настойчивой готовностью и без единого упрёка. Я говорил уже, что никогда его не предам? Это правда. Зачем мне корона, Фейрилэнд и что-либо ещё, если рядом нет этого строптивого кота?