жизненный цикл грязи

      — айх, джу-я, джу-я!       я вскрикиваю сорванным голосом, еле держась в уже опротивевшей позе и перевожу взгляд на внезапно остановившегося джуёна сзади меня. он красив, как и всегда, и я никогда, даже в таком прискорбном положении, как сейчас, не смогу не подметить этого. его взмокшие длинные волосы разбросались по худым, невероятно худым плечам, а впалая костлявая грудь, обтянутая бледной тонкой кожей, слабо двигается вверх-вниз. блёклые искусанные губы слегка приоткрыты — сейчас мне хочется накрыть их своими как никогда раньше.       я насаживаюсь на пылающий во мне член, но джуён резко одёргивает меня, возвращая на место.       — джу… джу-я-а… — я вздрагиваю от тянущей тяжести внизу живота, пытаясь облизнуть губы, но язык не слушается, и вязкая слюна лишь бесконтрольно стекает по моему подбородку. — почему ты… мх… остановился?       мне противно от моей беспомощности, которую я осознаю так же резко, как джуён хватает меня за подбородок и рассматривает, разглядывает, смачивает моей слюной свои узловатые пальцы и возвращает в то же положение. я сейчас перед ним, раздетый догола, возбуждённый до предела и изнывающий от отсутствия движения во мне.       джуёну нравится, когда просят. когда говорят прямо, удовлетворяя его мерзотный фетиш, когда с языка срываются самые пошлые слова, когда есть повод быть жёстче, довести до исступления и оставить жертву разодранной и абсолютно беспомощной.       такой же, как и я сейчас.       — джу-я… джуён-и… — я не узнаю свой голос, но мой разум настолько затуманен тупым и абсолютно звериным желанием, что мне и не нужно узнавать звуки, слетающие с моих губ. — прошу… подвигайся… сделай мне приятно, как ты у… умеешь, доведи меня, добей меня, обессиль, опусти, сделай всё, что хочешь. пожалуйста…       я сглатываю, дрожа и ощущая хотя бы минимальное трение внутри себя.       я схожу с ума.       я слышу усмешку джуёна, больше похожую на скрип, а затем следует резость, скорость, разрывающее ощущение наполненности. я совсем не контролирую свои стоны, взлетающие на высокие ноты и попадающие ровно в ритм грязным, хлюпающим шлепкам. джуён хватает меня поперёк живота, прижимая спиной к своей груди; я чувствую каждую из его костей, которые будто бы покрылись многочисленными сколами и трещинами. джуён ускоряется, кусает шею и плечо, а затем сразу же зализывает, обезболивая.       — дж… джу-я… джуён… я, кажется…       он подгоняет меня, рвано надрачивая и втягивая в совершенно пошлый поцелуй с излишком слюны и мерзкими причмокиваниями.       джуён такой.       это — его сущность.       — я скоро… джуён, ах, джуён!       меня пробирает дрожью в последний раз. джуён отпускает меня, возвращая в изначальную позу, и я изливаюсь на бесцветное одеяло. он ещё недолго толкается в меня, резко выходит и через мгновение изливается сам с протяжным стоном.       я утыкаюсь лицом в то же одеяло, пытаясь отдышаться, чувствую осторожный поцелуй в правое плечо — я всегда получаю его от джуёна в конце.       я лежу абсолютно обессиленный, холодный ветер из открытого на вечное проветривание окна неприятно бродит по коже. сгорбившийся джуён сидит на краю кровати, на его спине отчётливо виден каждый из множества острых позвонков. он снова курит, выпуская тонны дыма и затягиваясь так, что его щёки становятся ещё более впалыми, чем обычно.       я привстаю и отбираю у него окурок, делая ровно четыре затяжки и сразу возвращая обратно. он смотрит куда-то мимо меня, как и всегда. может, меня и вовсе не существует? или не существует его?       кто из нас реален?       — укройся, ты весь дрожишь. я пойду в душ.       джуён встаёт, и я слышу, как внутри него что-то хрустит и ломается. я так и знал, что он состоит из высушенных сигарет. а может ломается не то, из чего он состоит, а замурованная мною в янтарь душа? ненавистный процесс гниения добрался-таки до неё, как бы я не пытался её защитить и вылечить от первых симптомов тления.       джуён сам как сигарета.       я отпускаю его в душ, зная, что сейчас, скорее всего, он снова возьмёт ту чёртову коробочку со спиртом, в которой лежит острое лезвие с какими-то надписями, которые никто никогда не читал, а, если и читал, забыл сразу же. он будет резать бинт, который я завязал настолько вычурно, что проще разорвать его, а потом и руки, что я зацеловывал вечерами, окропляя свои губы его алой кровью. хорошо будет, если он при этом не залезет в ржавую, наполненную холодной водой ванную и не вздумает провести по руке вдоль, раздирая ткани и касаясь мышц.       меня бросает в дрожь от одной только мысли о том, как я захожу в замолчавшую час назад ванную и вижу мраморно-бледного джуёна со вскрытыми венами.       я встаю с кровати со страшной болью в спине и направляюсь вслед за ним. я молча сажусь на пол у двери и облегчённо выдыхаю, когда слышу звон воды.       — джу. — я всегда звал его будто бы не своим голосом, словно мои голосовые связки превращались в бабочек, и я едва выдавливал слова. с ним я вообще был другим. я был не хан хёнджуном, а безымянным комком нежности и тепла — по крайней мере, так однажды сказал джуён. и всё равно, что у меня всегда были ужасно холодные руки. — ты не умирай там только.       — а я должен?       не должен.       действительно, почему я решил, что он что-то сделает с собой сейчас?       — нет.       — ты можешь зайти.       я только хотел сказать «не нужно, я верю тебе», как осознал, что дверь за мной закрылась, а сам я приоткрываю полупрозрачную шторку, за которой мокнет джуён.       — видишь, живой.       и правда.       повязанный мною бинт всё ещё на его руке, мокрый и расползшийся, но он есть, и с моего сердца спадает целая груда камней, которые я перенял у джуёна через поцелуй. я заражён.       и я, переступая высокий порог ванной и чуть не поскальзываясь на мыльной воде, обнимаю его.       я хочу плакать.       вода заливается мне в уши и глаза, она лучше червей, от которых я избавился. временно или навсегда — не знаю. сейчас я чувствую себя живым, настоящим и существующим. мне не плохо, хотя и кажется, что ещё секунда — и я умру, измученный и болезненный.       джуён осторожно берёт меня за подбородок, и я правда начинаю плакать — он улыбается. слабо, но искренне.       я словно увидел христа.       я вознёсся.       я целую его, прилипая, как грязь к подошве. но он от меня не избавится, я знаю, я чувствую. он заставит прилипнуть ещё сильнее.       он прижимает меня к кафельной плитке, расцеловывая лицо и кусая шею, проходясь по укушенным местам языком — заживёт быстрее. я обхватываю его руками, я не против новой близости. я готов на всё, чтобы чувствовать, что я принадлежу ему, ему, только ему. я готов быть его верным псом. я готов быть для него всем и ничем. снова и снова целовать окровавленные запястья, а затем бледные губы, что едва не глотнули загробного воздуха.       мы выходим за пределы понимания, между нами — искрящаяся стена воды, что льётся куда ей вздумается. джуён нежен, как никогда. я закатываю глаза, когда меня вновь наполняет сладкое чувство нужности и тяжести, и издаю первый, едва уловимый, стон.       господи.       — джуён…       вода смывает грязь с души и пепел с лёгких. мы близки. мы снова близки. мы умираем и возрождаемся вновь. мы — фениксы.       я шепчу слова любви, утыкаясь ему в плечо и безудержно рыдая, а он путается в моих мокрых волосах пальцами и целует меня в скулы и лоб. я живу только этим моментом, только этой водой и только этим джуёном. слова становятся неразборчивее. я не контролирую своё тело, оно дрожит и извивается под ласками. мой взгляд замылился, но лицо джуёна я вижу отчётливее всего. я молюсь на него. я люблю его настолько сильно, что готов истлеть и пойти прахом прямо сейчас, прямо в этой ванной, прямо на его руках.       — джу-я…       и объятия.