Глава 1
7 января 2026 г., 16:27
Глава 1
Для Каина каждый день начинался с обмана. С приятного, сладкого обмана.
Он потягивался в огромной кровати, чувствуя, как прохлада шелковых простынь ласкает кожу. В комнате царил благоговейный полумрак, который он так любил: мягкие, бархатные сумерки, сквозь которые едва пробивался тусклый свет вечных уличных фонарей за окном. Это был его мир. Мир без резких линий и ослепляющего солнца.
Затем – ритуал. Он скользил босыми ногами по холодному паркету в сторону ванной. Дверь открывалась беззвучно, и его встречало оно – главное сокровище комнаты, его личный алтарь. Роскошное золотое зеркало в резной раме викторианской эпохи. Оно было безупречно: блеск сусального золота не потускнел за века, а тяжелое, массивное стекло… стекло было кристально чистым. Пустым.
Каин подходил вплотную. Его дыхание не затуманивало поверхность. Он смотрел вглубь этого идеального портала в никуда и начинал творить. В памяти всплывали линии портрета, написанного придворным художником к его шестнадцатилетию. Он знал их наизусть. Острые, аристократические скулы, которые так старательно вырисовывал кистью старый мастер. Не менее острый, решительный подбородок, который он унаследовал от ее отца. Прямой нос, губы, которые в повседневности часто складывались в насмешливую усмешку, но на портрете были сомкнуты в благородной, спокойной линии. И глаза. Особенно глаза. Художник поймал их цвет – холодный серо-голубой, как зимнее небо, но добавил глубины, которой, как иногда сомневался сам Каин, в них не было.
Он медленно проводил пальцем по пустой, холодной поверхности стекла, очерчивая контур воображаемого лица. Золотые, непослушные кудри. Широкие плечи, стройный, но сильный стан, отточенный бесчисленными тренировками. Он собирал себя по кусочкам в отражении, которого не существовало, и в эти моменты он был совершенен. Без изъянов, без тени сомнения на лице, без той вечной, грызущей тревоги, что пряталась за ребрами. Он был идеальным Штраудом. Почти.
С душем он справлялся быстро – рутина очищения. Зато потом, выбирая одежду, он снова предавался игре. Сегодня он остановился на темных, почти черных брюках из мягкой шерсти и простой, но безупречно скроенной рубашке цвета запекшейся крови. Каждое движение было выверенным, спокойным. Он натягивал на себя эту вторую кожу – кожу уверенного в себе наследника, молодого вампира с блестящими перспективами.
Зеркало по-прежнему молчало, но он уже видел готовый образ в голове. И он был безупречен. Этот образ успокаивал, как болеутоляющее. Пока ты выглядишь соответственно, мир готов верить в твою легенду. Даже если внутри все сжимается в тиски от ожидания дня, когда легенде придется стать былью.
С этим призрачным отражением, запертым в сознании, он вышел из комнаты и направился в гостиную, где он должен был дождаться время завтрака. По пути он поправлял манжеты, отчеканивая шаг по длинному коридору. Он был готов. Вернее, его маска была готова. Она сидела идеально.
Но стоило ему переступить порог гостиной, застыв в нерешительности всего на секунду, как эта тщательно выстроенная уверенность дала первую, почти незаметную трещину.
Она уже была там.
На софе уже сидела Лериана, она выглядела задумчиво и уверено, но при этом отрешенно. В ее изящных пальцах блестел старинный фарфор, он с уверенностью мог сказать, что там был выдержанный зеленый чай с ежевикой. Она сама была как ежевика: идеально черные кудрявые волосы обрамляли ее не без того прекрасное лицо. Несмотря на их натянутые отношения он не мог отрицать ее привлекательность, она всегда притягивала взгляды окружающих, и конечно же юная мисс Штрауд всегда умела поддержать беседу, кротко улыбаясь собеседнику и она никогда не проявляла лишних эмоций. Все увлеченно слушают ее плавную речь, восхищаются ее умом и глубиной мыслей, смеются над ее тонким чувством юмора и так далее. Он мог до бесконечности перечислять все те стороны ее внешнего образа, которые привлекали всех гостей и домашних. Каин действительно не знал ни одного человека, кроме себя самого, кто не лелеял бы Лериану. Даже Надия, несмотря на строгость и свой суровый нрав, по-настоящему ее любила и проявляла к ней нежность.
Лериана всегда ставилась в пример того, кем надо быть – идеальным во всем, быть достойным своей фамилии. Его это чертовски злило, потому что старшая графиня всегда относилась к нему снисходительно, хотя Каин с самого детства проявлял более чем удовлетворительные результаты не только как представителя великого рода Штраудов, но и как вампир. Каждый божий день он тратил на тренировки, совершенствуясь, но графиня как будто и не замечала этого. Безусловно его тоже любили не только родители, но и люди из высшего света и совета, боготворя и заливая воду ему в уши. Но он всегда хотел большего.
Легко вздохнув и натянув на лицо маску беззаботной радости, Каин шагнул в гостиную. Лериана вздрогнула, едва заметно, но тут же в ее глазах погасла задумчивость, уступив место ледяной, отполированной до блеска вежливости. Уголки ее губ дрогнули, изобразив улыбку – точную, безжизненную, как на портрете. Он вальяжно прошел к противоположному дивану, чтобы сесть специально напротив нее, закинув ногу на ногу, взгляд устремился на уже слега напряженную Лериану в поисках трещины.
– Доброе утро, моя дорогая невеста, – начал он, голос сладок словно мед. – Хорошо спалось? Мне, знаешь, чудный сон приснился. Про нас. Идиллия, иначе не скажешь: дом, полный ребятишек, тихие семейные вечера... – он сделал театральную паузу, наклонился чуть вперед, понизив голос до интимного, колкого шепота. – ...и, само собой, наши с тобой вечера в постели. Должен признаться, во сне ты была куда... сговорчивее.
Как же было удивительно приятно наблюдать, как лицо Лерианы мрачнеет, губы подрагивают, а под идеальным тоном ее кожи проступает краска – не стыдливая, а гневная. Как напряглись тонкие мышцы на ее шее, когда она сглотнула. Она поставила кружку на стол и натянуто улыбнулась, слегка наклонив голову вбок. Голос ее, когда она заговорила, был все так же ровен, лишь чуть суше обычного.
– Доброе утро, Каин. Ночь прошла... нормально. Спасибо.
– О, Лери, да брось этот придворный тон, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от надоевшей мухи. – Мы же одни. Можешь расслабиться. Ну, или... – его улыбка стала шире, откровенно хищной. – Если хочешь по-настоящему расслабиться, моя дверь всегда открыта. Ты только дай знать. Я весь к твоим услугам. – с последними словами он молниеносно рванулся вперед, через низкий столик. Его пальцы, сильные и холодные, словно тиски, впились в ее запястье, резко притягивая ее к себе. Фарфоровая чашка жалобно звякнула о блюдце. Ему было плевать, что он сжимает так, что кости могли хрустнуть, что боль заставляла ее губы сжиматься в белую ниточку. В этом и была цель – заставить ее почувствовать. Выбить из этой дурацкой, непробиваемой колеи. Сломать маску ее идеальности, подчинить себе, чтобы он больше не мог слышать ее уверенных речей. Каин был против брака с ней, но кто ему дал выбор, он должен скрепить свою жизнь с ней на вечность и продолжить род, от одной этой мысли его воротило. Времени до свадьбы оставалось немного, и он не был готов к тому, чтобы разделить ложе с Лерианой. Он потратил всю осознанную жизнь на соперничество с ней, пытаясь доказать свое превосходство, чтобы итоге стать равным с ней на законном уровне.
И он блять не знал, как выбраться из этой ситуации, брак был неизбежен и это грозило пошатнуть его жизнь. Конечно Каин понимал, что они молоды и могут не торопить события, но однажды от них будут ожидать детей, чего он себе просто представить не мог. Единственное, что его немного обнадеживало – страх Лерианы перед тем же, поэтому он старался превратить ее будни в ад: караулил перед комнатой, затаскивал в тьму особняка, прижимал к стене и говорил многозначительно и томно с ней. Он хотел, чтобы она сломалась быстрее него, Каину так хотелось победить ее хоть в этом.
– Отпусти, – выдохнула она сквозь зубы. Ни крика, ни паники. Только сжатая, звенящая ненависть в одном слове.
– А что случилось? – Он нагло приподнял бровь, не ослабляя хватки. Его лицо было в сантиметрах от ее. – Невеста стесняется будущего мужа? Мы же скоро станем одной плотью, как говорят. На веки вечные. – Он произнес это как проклятие, и его тошнотворная слащавость наконец испарилась, обнажив голый, едкий сарказм. – Представляешь? Вечность. Завтраки, ужины, советы старейшин... дети. От одной мысли аж взволнованно становится, правда?
Он видел, как ее глаза темнеют от ярости и того же самого, знакомого ему до тошноты страха. Этот страх был единственным, что согревало его сейчас. Значит, он не один в этой клетке.
– Каин, ты... – она попыталась вырваться, но он лишь сильнее дернул ее.
– Я что? Груб? Неотесан? Недостоин тебя? – он перебил ее, передразнивая высокий, наставительный тон Надии. – Обеспокоен, милая. Просто хочу, чтобы мы... сблизились до свадьбы. Чтобы ты привыкла. – Он отпустил ее запястье так же резко, как и схватил, с откровенным жестом брезгливого отторжения. – Хватит корчить кислую мину. Улыбнись будущему мужу. Хоть попытайся выглядеть так, будто тебя не тошнит от одной этой мысли. Именно этот толчок, резкий и полный презрения, и стал последней каплей. Лериана, отшатнувшись, и не сдержав равновесие, зацепила кружку. Звук был негромким, но пронзительным до мозга костей — короткий, чистый звон, сменившийся резким, треском. Казалось, время замедлилось на один миг. Изящный фарфор, только что бывший частью ее образа – безупречной и собранной, – ударился о массивный столик, подпрыгнул и рухнул на плотный ковер. Он не просто разбился. Он распался. Не на несколько крупных частей, а на десятки, на сотни острых осколков, разлетевшихся веером. Тонкий рисунок – позолота вензеля – теперь был разорван на кусочки. А изнутри, из самой сердцевины, на темный ворс медленно, словно кровь, растекалась лужица чая. Темно-зеленая, почти черная, она жадно впитывалась в дорогую шерсть, оставляя уродливое, бесформенное пятно. Запах трав и ежевики, еще секунду назад уютный и домашний, теперь висел в воздухе горьким укором. Каин застыл. Все звуки в мире стихли, остался только этот немой крик разбитого фарфора. Внезапно в горле встал ком, и в глазах потемнело. Этот хаос на ковре – тонкие, острые щепки былого совершенства – казался ему страшным пророчеством. Он смотрел не на кружку. Он смотрел на себя. На то, чем он может стать. Не монолитом, не сияющим образцом, а вот этой грубой грудой мелких, ничего не стоящих осколков. Раздавленным. Бесполезным. Утратившим и форму, и смысл, и красоту. Собственное дыхание стало оглушительным, а страх – физическим, давящим грузом на плечах. Он не умрет в бою. Он умрет вот так – тихо, изнутри, расколовшись под тяжестью чужих ожиданий, как этот хрупкий фарфор под его же рукой. Чувство самосохранения, дикий и слепой, сжал его внутренности. Нельзя оставаться здесь. Нельзя смотреть на это. Без единого слова, резко он дернулся с места. Ноги сами понесли его прочь, мимо бледного, застывшего в немом вопросе лица Лерианы. Он не оглянулся. Он не мог. Он бежал от этого зрелища, от этого запаха, от самого себя – в никуда, лишь бы подальше от жуткого зеркала, которое только что разбилось у его ног.
нахуй туда, где худо-бедно страдали вампирские отродья. Каин уважал ее за силу и стойкость, потому что ради своей семьи Бруна готова была пойти на многое.
Он вспомнил, как в одиннадцать, дерясь с Авелем, разбил семейную реликвию: старую изящную шкатулку со множеством сворок для ключей, привезенную некогда почившим старым графом из Валахии. Несмотря на то, что Надия показывала открытое недовольство и пренебрежение в сторону своего убитого мужа, ему казалось, что она могла с легкостью расколоть ему череп за эту оплошность. Но мама оказалась рядом, появившись из ниоткуда, она приземлилась, заслонила сына собой и отстояла проступок сына. Никакие упреки старшей графини не задевали ее, она со спокойным выражением лица слушала ее до жути бесконечную тираду о том, что я недостоин фамилии и скорее гожусь быть одним из Ваторе. Дело было не только в шкатулке, которая почему-то волновала Надию, а в том, что произошло незадолго до этого.
Во время одного из многочисленных приемов, где собрались сливки общества, Каин устроил переполох, а точнее он просто хотел поставить в ужасное положение Лериану и Авеля. Как же он хотел лицезреть настоящее шоу. К тому моменту его уже претило от лицемерных разговоров и искусственных лиц, не выражающих ни грамма настоящих эмоций. В итоге авантюра закончилась пожаром…
– Страхом? – он фыркнул, заставляя губы растянуться в кривую ухмылку. – Да нет, мам, о чем ты. Просто… все надоело. Одна рутина. Тренировки, эти дурацкие приемы, одно и то же. Выгорел, наверное. – Он говорил легко, почти небрежно, играя в разочарованного циника, отмахиваясь от сути ладонью.
Он видел, как в ее глазах мелькнуло что-то – разочарование? Досада? Или просто усталое понимание того, что стена между ними в этот момент стала выше? Она изучала его еще мгновение, а потом кивнула.
– «Выгорел», – без интонации повторила она. Потом вздохнула, и в этом вздохе вдруг прозвучала усталость, не физическая, а какая-то глубокая, вековая. – Ну что ж. Если устал – отдыхай. Но помни, Каин: в нашей жизни роскошь «выгореть» – непозволительна. Мир не будет ждать, пока ты разберешься со своей «рутиной». И знай, если что-то случилось ты можешь мне рассказать, ты же знаешь меня. – он действительно знал то, что мама всегда могла его поддержать, причем по любому поводу. На протяжении долгого времени Бруна находила решение всевозможных проблем, даже если ей приходилось слишком стараться. Каин однажды услышал слух о том, что одной из таких глобальных и трудоемких проблем для его матери стал брак. Вампиры говорили, что Бруна всегда следовала за его отцом и просто не оставила ему выбора, как жениться на ней. Конечно он мог отрицать это, но смотря на взаимоотношения родителей, он был уверен, что так оно и было. Его безусловно поражало то, как Бруна и Адеус в считаные секунды меняли настроение, они то проявляли любовь и безудержную страсть, то как будто хотели убить друг друга. В принципе Каин уже смирился с крайне веселой атмосферой в доме, им ко всему прочему не хватало еще одного забытого временем родственника с загадочной историей для полноты картины.
Она положила руку ему на плечо. Прикосновение было твердым, но в нем не было прежней, всепроникающей силы. Оно было скорее прощальным.
– Иди. Выспишься. Завтра – новый день. Надеюсь, с другим результатом. А я всех отвлеку незабываемым спаррингом с твоим отцом. – Каин особо не питал желания продолжать, а уж тем более смотреть на их прелюдию.
Она слегка подтолкнула его к двери, и в ее жесте была окончательность. Она приняла его ложь. Отступила. И от этого в груди у Каина стало не легче, а в тысячу раз страшнее. Он лишился последней гавани, даже не использовав ее.
– Да, конечно. Спасибо, мам, – пробормотал он, проходя мимо, избегая ее взгляда.
Выйдя в коридор, он не почувствовал облегчения. Он чувствовал только ледяное одиночество и тяжесть лжи, которую теперь придется нести дальше – в свой будущий брак, в свою вечность, один на один с собой и разбитыми осколками, которые никто, даже она, теперь не поможет собрать.
***
Тренировочный зал в подвале особняка пах старым деревом, пылью и потом – даже вампиры могли потеть от усердия. Сегодня этот запах для Каина был запахом поражения. Воскресные спарринги в узком кругу всегда были делом принципа, возможностью доказать, кто здесь сильнее, быстрее, лучше. Обычно он доминировал. Сегодня же все шло наперекосяк. Он пропустил удар в корпус, который даже Авель, вечно отстающий Авель, обычно не рисковал наносить. Воздух с шумом вышел из легких. Каин отшатнулся, споткнулся о собственные ноги и рухнул на прохладный каменный пол, ударившись локтем так, что в глазах помутнело. – Сдаешься? – раздался сверху голос брата, в котором смешались удивление и едва скрываемая злорадная усмешка. Каин лежал, уставившись в потолок с темными балками. Унижение, острое и жгучее, разливалось по жилам горячим шлаком. Он проиграл. Ему. На фоне утреннего фиаско с Лерианой это было последней каплей. – Блять, – выдохнул он хрипло, больше себе, чем в ответ. С трудом поднявшись, он отмахнулся от протянутой Авелем руки. – Перерыв. Мне… воздуха надо. Он не побежал, а почти вывалился из зала, чувствуя на спине тяжелые взгляды отца и брата. Уборная на первом этаже была его единственным убежищем, где не было глаз. Заперев дверь на щеколду, он облокотился о раковину из черного мрамора. Руки дрожали. В ушах стучала кровь – гулкий, навязчивый ритм паники. Перед глазами снова стояли осколки фарфора на ковре, смешиваясь с насмешливым лицом Авеля. Расколотый. Бесполезный. – Дерьмо, дерьмо, дерьмо, – шептал он, сжимая края раковины так, что костяшки побелели. Дыхание срывалось, становилось частым и поверхностным, как у загнанного зверя. В голову полезли черные, липкие мысли: о вечном браке, о долге, о том, как солнце прожигает вампирскую плоть до пепла – и как в этом пепле вдруг видится покой. Он рывком дернул кран и сунул голову под ледяную струю. Вода обожгла кожу, заставила вздрогнуть, но не смыла панику. Он давил на веки, пытаясь выдавить вместе с водой этот комок в горле. Внезапно за спиной щелкнула щеколда, и дверь тихо открылась. Он замер. По волне пряного, бодрящего аромата – кардамон, черный перец, дорогая амбра – он узнал ее еще до того, как услышал голос. – Каин? Он выпрямился, резко вытер лицо футболкой, натягивая на себя маску усталого безразличия. В зеркале, конечно, ничего не было, но он все равно не повернулся сразу. – Мам. Я… все. Бруна закрыла дверь и сделала два неслышных шага вперед. Она была не в своих обычных бархатах и шелках, а в подчеркивающем фигуру костюме для тренировок. Держалась она с той же неоспоримой властью. Ее взгляд, острый и мгновенно все считывающий, был прикован к его спине. Как же он благодарил сверхъестественные силы за то, что, вошедший вампир не мог видеть его испуганное отражение – «Все»? – повторила она, и в ее голосе не было ни упрека. Была холодная, отточенная точность. – Сынок, ты сегодня на ринге выглядел так, будто бьешься с собственной тенью и проигрываешь. Авелю. Авелю, Каин. Что случилось? Он наконец обернулся, пытаясь улыбнуться. Получилось криво и болезненно. – Да ничего особого. Не выспался. Голова гудит. – Он махнул рукой, указывая куда-то в сторону зала. – Не в форме сегодня, бывает. Бруна не отвела взгляда. Она подошла ближе, нарушая его личное пространство, как делала всегда, когда хотела докопаться до сути. Ее глаза, цвета лазурной глади и старого коньяка, изучали каждую черту его лица. – «Бывает», – медленно проговорила она, переставляя его слова, как шахматную фигуру. – У тебя не «бывает». Ты идешь и ломаешь себе руки, если что-то идет не по плану. А сегодня ты просто… сдался. Мне пахнет не бессонницей, Каин. Мне пахнет страхом. Прямой удар. Точно в цель. Каин почувствовал, как подкатывает тошнота. Ему отчаянно хотелось излить всё: про Лериану, про разбитую кружку, про давящую клетку будущего. Про то, что он сам себе стал отвратителен. Слова, горькие и правдивые, толпились на языке, жажду вырваться. Но он сглотнул их. Глубже. В ту самую черноту, где копошился страх. Показать слабость, даже ей – особенно ей, своей непримиримой, сильной матери – означало признать, что он сломался. Что он может сломаться. А это было невыносимо. Он действительно не хотел врать ей, но и откровенную правду тоже сказать не мог. Несмотря на жесткий контроль со стороны Надии, он не чувствовал себя совсем загнанным в угол, у него было предостаточно свободы, которой он старался пользоваться по полной. Благодаря Бруне он с самого детства ощущал себя в безопасности, так как его мать не из робкого десятка, она всегда излучала уверенность и готовность к бою, неважно словесному или нет. Частенько ему казалось, что она могла бы спокойно послать старшую графиню***
Путь до своей комнаты казался Каину бесконечным туннелем, где стены давили отголосками неудачного дня. Проигрыш Авелю горел в груди тлеющим углем стыда, а короткий, но оголенный разговор с матерью оставил после себя не облегчение, а странную, щемящую пустоту. Он солгал. И солгал плохо, что было унизительнее всего. На широкой мраморной лестнице, ведущей в жилые покои, тени от канделябров ложились длинными полосами. И тут, словно луч лунного света в этой давящей темноте, он увидел ее. Кэтерин спускалась навстречу, легкой, почти танцующей походкой. Она была облачена в простое платье цвета увядшей розы, но на ней оно выглядело изысканно. В руках она держала небольшую кожаную сумку через плечо, намек на предстоящий выход. Увидев его, она замедлила шаг, и на ее лице расцвела улыбка – не та отполированная, вежливая маска, как у Лерианы, а настоящая, теплая, с лучиками у глаз. – Каин, – кивнула она, и ее голос, мягкий и немного хрипловатый, прозвучал как бальзам. – Выглядишь… интенсивно. Он замер, застигнутый врасплох и этой встречей, и ее взглядом, который казался видящим насквозь, но без осуждения. В этот момент, в клубке его злости, страха и усталости, мелькнула мысль – отчаянная, спонтанная и притягательная, как глоток свежего воздуха в склепе. – Кэтерин, – выдохнул он, и имя сорвалось с губ почти с мольбой. Он сделал шаг навстречу. – Ты… ты куда-то спешишь? – В кафе на площади, – ответила она, слегка склонив голову набок, изучая его. – «Кровь и вино». Писать. Там после девяти тихо, и кофе варят божественный, даже если он нам, в общем-то, ни к чему. А что? Импульс нарастал, становясь почти физическим. Ему нужно было сбежать отсюда. Не в свою комнату, где будут душить мысли. Ему нужно было туда, где нет старших Штраудов, их ожиданий и их проклятого совершенства. Туда, где был кто-то, кто смотрел на него не как на наследника или соперника, а просто… как на Каина. – Сходи со мной, – сказал он, и его голос прозвучал резче, настойчивее, чем он планировал. Он поправился, смягчив тон, но не отступая. – Не в кафе. Просто прогуляться. До озера. Воздух… воздух сегодня хороший. Она приподняла бровь, ее взгляд скользнул по его спортивному костюму, по влажным от нервного пота вискам, по сжатым кулакам. В ее глазах мелькнуло любопытство – то самое, с которым она, по слухам, копалась в архивах и выведывала чужие тайны. – В таком виде? – спросила она без упрека, с легкой, почти шутливой укоризной. – Двадцать минут, – пообещал он быстро, загораясь этой идеей. – Я буду как новенький. Ждешь в саду? Пауза длилась вечность. Она перекинула ремень сумки на другое плечо, и уголки ее губ дрогнули. – Ладно, – согласилась она наконец, и в ее голосе прозвучала доля авантюризма, который он в ней так ценил. – Но только двадцать минут, Каин. У меня дедлайн висит как дамоклов меч. А ты пахнешь арсеналом и разочарованием. Он не стал обижаться на прямоту. Напротив, это заставило его хмыкнуть – первый искренний звук за весь день. – Буду благоухать, – пообещал он и, чувствуя странный прилив энергии, почти побежал наверх, в свою спальню, оставив ее стоять на лестнице в ореоле мягкого света. Его «двадцать минут» превратились в пятнадцать. Он смыл с себя запах поражения под ледяным душем, натянул темные простые брюки и свежую рубашку с расстегнутым воротом, сбрызнулся одеколоном с нотками кипариса – тем самым, который она как-то сказала, что он пахнет «лесом после дождя». Перед зеркалом он лишь провел рукой по волосам, поправляя непослушные кудри, и его взгляд скользнул по пустоте, где должно было быть отражение. Сегодня эта пустота не раздражала. В ней был потенциал. Он мог представить себя любым. Например, человеком, идущим на свидание с интересной женщиной.***
Кэтерин ждала его в саду, у огромного окна, за которым уже полностью стемнело. Она что-то записывала в маленький блокнот, но, услышав его шаги, захлопнула его и убрала в сумку. – Время вышло, – сказала она беззлобно, подходя. – Но ты уложился. Поразительно. – Я стараюсь не разочаровывать, – ответил он, открывая перед ней тяжелую дверь, ведущую в сад. Ночь приняла их в свои объятия. Летний воздух был не теплым, а прохладным, шелковистым, напоенным ароматами ночных цветов – ночной фиалкой, датурой, и той самой «увядшей розы», что теперь казалась пророческим оттенком ее платья. Ветерок трепал ее светлые волосы, выбивая пряди на щеки. Каин шел рядом, стараясь подстроить шаг под ее более мелкий, и осознавал каждую деталь: как шуршит ее платье, как блестят в лунном свете серьги в ее ушах, как она вдыхает воздух, будто пробуя его на вкус. – Как продвигается твоя последняя статья? – спросил он, чтобы заполнить тишину, которая, впрочем, не была неловкой. – Ах, – она улыбнулась, глядя куда-то в звезды. – Она… живет своей жизнью. Ты же не думал, что я так просто тебе все расскажу? Должна же быть интрига. – подмигнула Кэтерин. – Откуда ты все это знаешь? – спросил он, не в силах сдержаться. – Легенды, истории, все эти… тонкости. Ты же не входишь в совет. Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул знакомый азартный огонек. – Слушаю, Каин. Люди, нелюди, духи – все любят рассказывать истории, если подойти к ним с правильной стороны. Без предубеждений. А я хороший слушатель. И у меня отличная память. Вот, например, знаешь легенду о том, как первый вампир в этих краях попытался заключить сделку с лесной нимфой?… И она заговорила. Ее речь не была плавной, отрепетированной речью Лерианы. Она была живой, с паузами, жестами, снижением голоса до доверительного шепота и внезапными забавными интонациями. Она рисовала картины словами, и Каин ловил каждое из них, погружаясь в этот мир, который был полнее и интереснее, чем мир фамильных долгов и придворных интриг. Он смотрел, как оживляется ее лицо в рассказе, как горят глаза, и чувствовал, как что-то внутри него, сжатое в тугой, болезненный узел, начинает понемногу расслабляться. Они вышли на берег озера. Вода лежала черным, зеркальным листом, вбирая в себя всю темноту ночи и все сияние луны и звезд. Это была идеальная, пугающая гладь. Каин остановился, завороженный. Красота была ледяной и бездонной. И тут он увидел его. Одинокого светлячка. Маленькую, трепещущую точку изумрудного света. Насекомое летело над самой черной гладью, будто гипнотизированное собственным отражением, которого, конечно, не было видно в темной воде. Оно кружило, приближалось, отдалялось, замирало – живое воплощение нерешительности на краю пропасти. Каин замер. Все звуки – голос Кэтерин, шелест листьев – отступили. Он смотрел на этот крошечный, одинокий огонек над бездной и узнавал себя. Такой же трепещущий, такой же ослепленный собственной внутренней борьбой, такой же завороженный черным омутом будущего, которое манило и пугало одновременно. Желание – внезапное, острое и иррациональное – шагнуть вперед, сорваться с края и погрузиться в эту черноту, чтобы разом покончить со всем, захлестнуло его с такой силой, что он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Он не станет этим светлячком. Он не будет вечно кружить. Он или отлетит прочь, или упадет. Третьего не дано. – Прекрасная ночь для того, чтобы что-нибудь начать, правда? – тихо проговорила рядом Кэтерин, и ее голос вернул его к реальности. Она смотрела не на озеро, а на него. И в ее взгляде, казалось, не было ни осуждения, ни жалости. Было лишь спокойное, понимающее наблюдение. Он глубоко вдохнул, разжимая пальцы. Запах воды, трав и ее легких духов смешался в голове. – Или чтобы что-то закончить, – хрипло ответил он, все еще не отрывая взгляда от черной воды, где уже исчез одинокий огонек, сделавший, наконец, свой невидимый для них выбор.
