А ты стоишь в синем платье

Миссия была абсурдной с самого начала. «Узнай всё, что можно, о планах Рокэ Алвы на предстоящую военную операцию», — гласило лаконичное распоряжение свыше и нет, он итак нехотя докладывал о действиях Ворона, но сейчас речь шла о более опасной, почти невозможной и рискованной затее, нежели обычно. О чём и гласило переданное через агента зашифрованное письмо. Ричард Окделл, юный оруженосец, получивший это задание, стоял в своей арендованной комнате и чувствовал, как у него подкашиваются ноги. Шпионить за своим собственным эром с целью навредить его карьере и погубить его?! За человеком, чей взгляд он ловил с трепетом, чьи редкие улыбки грели ему душу? Но приказ был приказом. И источник — слишком влиятельный, чтобы ослушаться (по крайней мере так говорил эр Август, которого Ричарду в последнее время не хотелось воспринимать). Проблема заключалась в том, что Рокэ знал Ричарда в лицо. Слишком хорошо знал. Единственный шанс — полная смена облика. Абсолютная. «Платье, — прошептал агент-связной, передавая ему тяжёлый свёрток. — И парик. Высшее общество любит маскарады. Вы будете эреа Изабеллой, дальней родственницей из провинции. Герцог должен появляется на всех светских раутах. Подойдите ближе. Запомните каждое слово». Ричард порадовался тому, что отпросился у эра на долгий месяц, якобы для решения проблем в Надоре. А иначе как бы ему пришлось объяснять своё отсутствие на приёмах. Затем развернул ткань. Платье было изысканным, тёмно-синего бархата, того самого оттенка, что так шёл Рокэ. Оно выглядело дорого и пугающе. Когда он надел его, с помощью нанятой горничной, мир перевернулся. Кринолин, корсет, парик из каштановых локонов, комплексный макияж, подчеркнувший губы и скулы и скрывающий юношеские четры и вуаля— в зеркале стояла хрупкая, изящная эреа с огромными испуганными глазами. Себя он не узнал. Первый бал стал испытанием на прочность. Ричард, вернее, Изабелла, держался у колонн, стараясь не привлекать внимания. И тут он увидел его. Рокэ Алва входил в зал, и пространство вокруг будто сжималось, наполняясь его тихой, уверенной силой. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по толпе и задержался на нём. На Ричарде. На секунду дольше, чем на других. Сердце Ричарда замерло. Узнал? Но нет. Рокэ лишь слегка приподнял бровь, как бы отмечая новое лицо, и отвёл взгляд. Всю ночь Ричард чувствовал на себе его тяжёлые, задумчивые взгляды. Он слышал, как герцог говорил с другими, его низкий, ровный голос, такой знакомый и такой недосягаемый сейчас. Он подмечал детали: Рокэ отдавал предпочтение старому вину, избегал танцев, но внимательно слушал тех, кто говорил умно, даже если это были не самые высокопоставленные гости. Ничего полезного для доноса. Только крохи, рисующие портрет человека, которого он знал и лю... которым он восхищался. Всё усложнилось на следующем вечере, в более камерной обстановке литературного салона. Ричард, заучивший несколько умных фраз о поэзии (увы, не Дидериха, того он знал прекрасно, но Алву этим было бы сложно заинтересовать), рискнул вставить их в разговор. И снова поймал на себе взгляд Рокэ. На этот раз в нём был интерес. Герцог подошёл к нему сам. — Эреа Изабелла, если не ошибаюсь? Ваша трактовка сонетов Сирано поразительно свежа. Вы надолго в столице? Ричард, стараясь говорить выше и мягче, ответил что-то невнятное о семейных делах. Рокэ слушал, кивая, и его синие, ледяные глаза смягчились. Он предложил руку, чтобы проводить его к буфету, и Ричард, задохнувшись от паники, был вынужден принять это предложение. Прикосновение его руки через перчатку было электризующим. Так начались ухаживания, от которых у Ричарда кружилась голова и холодело внутри от ужаса. Рокэ Алва, грозный Первый Маршал, Ворон, влюблялся. И влюблялся не в кого-нибудь, а в своего же переодетого оруженосца. Как бы это банально не звучало, у Ричарда не было ни желания, ни сил рассуждать о клише. Он слишком переживал за собственную судьбу. Ухаживания были на удивление традиционными, но безупречными и настойчивыми как и сам Ворон. Цветы с записками, написанными изящным почерком («Эти белые розы напомнили мне Вашу утончённость»). Приглашения на прогулки в закрытом экипаже, где Рокэ, нарушая все свои привычки, мог часами говорить о книгах, искусстве, истории. Он был остроумен, эрудирован и нежен. Такой нежности Ричард от него никогда не видел. Он помогал «Изабелле» сойти с подножки, поправлял шаль на её плечах, его пальцы задерживались на секунду дольше необходимого. Его взгляд, всегда такой пронзительный и серьёзный, когда он смотрел на оруженосца Ричарда, с «Изабеллой» становился томным, восхищённым. — Вы кажетесь такой хрупкой, — как-то раз признался он, подавая Ричарду бокал лимонада (Рокэ запомнил, что прекрасная Изабелла не пьёт вино). — Как будто сделаны из утреннего света. Боюсь, что одно неосторожное слово может Вас спугнуть. «Если бы Вы только знали насколько,» — в ужасе думал Ричард, чувствуя, как его лицо под слоями макияжа пылает. Он тонул в этой заботе. Он ловил себя на том, что ждёт этих встреч, что тает под его вниманием, забывая, кто он и зачем здесь. А потом, вернувшись в свою съёмную комнату и сковырнув грим перед зеркалом, его охватывала леденящая паника. Это не могло длиться вечно. Рано или поздно он ошибётся. Голос сорвётся. Жест выдаст. И тогда, что тогда сделает Рокэ? Узнает ли в этой нежной эреа своего неуклюжего, невезучего оруженосца? И что будет с тем чувством, что светилось в его глазах? Оно превратится в презрение? В ярость? Что если, его убьют? Рокэ между тем всё больше погружался в омут любви и очарования. Изабелла была идеальной для него: умна, но не напориста, красива, но не кокетлива, казалась такой чистой и недоступной. Она будила в нём инстинкты защитника, собственника, те самые, что он так жёстко контролировал в отношении своего мальчика, который пропадал Леворукий знает где и даже не писал. Ворон понимал, что слишком сильно оберегает Ричарда, но всё же не так, как ему хотелось. С Изабеллой он мог позволить себе быть просто мужчиной, а не Первым Маршалом, великим воином, герцогом и т.д. Он мог любить в открытую. (Не то чтобы он боялся любить Ричарда в открытую, он Алва, он смеет всё, но реакция юноши на признание была очевидна. Едва ли он испытывает к своему эру что-то кроме ненависти, хотя мальчик вроде потеплел, несмотря на старания некого кансилльера, и больше не кидался вызовами на дуэль, а покорно слушал и выполнял приказы). Он стал замечать странности, конечно. Как она вздрагивала, когда кто-то называл её полным именем. Как ловко избегала разговоров о своём прошлом. Как её плечи иногда напрягались с необычной для девушки силой, когда она думала, что за ней не наблюдают. Но он списывал это на робость, на провинциальное происхождение. Его разум, обычно подозрительный, отказывался искать подвох в тех глазах, что смотрели на него с таким обожанием и страхом. Кульминация наступила на маленьком вечере в оранжерее. Они остались одни среди благоухающих цветов и шелеста листьев. Рокэ взял его руку и, не отпуская, мягко сказал: — Изабелла, эти недели были для меня неожиданным даром. Я не знаю, что Вы со мной сделали. Я, как человек, который привык командовать и контролировать, совершенно теряю голову рядом с Вами. Ричард не мог вымолвить ни слова.Он только смотрел на него, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. Это не та ситуация в которой он бы хотел слышать эти слова. — Я хотел бы просить у Вас большего, — продолжал Рокэ, его большой палец нежно провёл по его костяшкам. — Но я вижу Ваш страх. Он будто исходит из самой глубины. Скажите мне чего Вы боитесь? Меня? И тут Ричард не выдержал. Одна слеза, настоящая, а не из бутылочки с гримом, скатилась по его щеке, оставив блестящую дорожку на тональной пудре. Он дёрнул руку, пытаясь вырваться, и прошептал своим настоящим, низким от волнения голосом: — Простите… мне нужно… я не могу… Этот звук. Этот сломанный, знакомый до боли звук. Рокэ замер. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг его запястья. В его глазах промелькнуло ошеломление, затем щемящее узнавание, а потом — буря эмоций: шок, гнев, боль, и, что было страшнее всего, — ослепительная, обжигающая ясность. Он не отпустил руку. Он притянул её ближе, заставив «Изабеллу» посмотреть на себя. Его взгляд скользнул по парику, по накрашенным ресницам, по дрожащим губам, ища под маской черты того самого лица, которое он видел каждый день и по которому безумно соскучился. — Ричард? — его голос был едва слышным, но в нём звенела сталь. Мир для Ричарда рухнул. Он зажмурился, ожидая удара, разоблачения, краха. Но вместо этого он почувствовал, как сильные пальцы осторожно коснулись его лица. Рокэ смахнул слезу, затем, медленно, как бы не веря себе, стёр размазавшуюся тушь с его щеки. Наступила тишина, нарушаемая только биением их сердец. Потом Рокэ тихо, почти с восхищением, выдохнул: — Боже мой… Это же ты. И в его голосе не было гнева. Было потрясение. И что-то ещё… Нежное, победоносное, бесконечно тёплое. Он наклонился и прижал лоб к плечу своего переодетого оруженосца, и его плечи слегка задрожали — от смеха? От облегчения? — Всё это время… — пробормотал он. — Всё это время это был ты. Моя загадочная, прекрасная, невероятно знакомая эреа Изабелла. Ричард открыл глаза, не понимая. Он видел не ожидаемый гнев, а ослепительную, почти счастливую улыбку, озарявшую обычно строгое лицо Рокэ. — Вы… Вы не в ярости? — прошептал он. — Я в восторге, — честно ответил Рокэ, его глаза сияли. — Потому что теперь мне не нужно разрываться между двумя людьми, в которых я влюбился без памяти. Потому что это всегда был ты. Только ты. И он поцеловал его. Не Изабеллу. А именно Ричарда. Сквозь грим, парик и бархат, чувствуя под этим всем знакомый вкус, знакомое дыхание, ту самую душу, которую он искал, даже не подозревая, что она всё это время была рядом. Это был поцелуй, стиравший все маски, все страхи, все глупые задания. Это было новое открытие. И это было начало чего-то настоящего. Казалось, вся оранжерея замерла в хрустальном ожидании. Аромат ночных цветов стал гуще, слаще, опьяняюще-тяжелым. Рокэ оторвался от его губ, но не отпустил. Его руки скользнули с плеч Ричарда вверх, к заколкам, удерживавшим парик. Каждое движение было медленным, нарочито торжественным, будто он разворачивал самый драгоценный подарок в своей жизни. Каштановые локоны упали на пол с легким шелестом. Затем его пальцы нашли шпильки, стягивавшие искусственную челку. И вот, из-под всего этого фальшивого великолепия показались знакомые, непослушные пряди собственных волос Ричарда, светло-русого цвета. Рокэ провел по ним пальцами, глубоко вздохнув, как человек, нашедший после долгих поисков родной источник. — Вот он, — прошептал он, и его голос был полон благоговения. — Мой мальчик. Весь в смущении и гриме. Он достал из кармана платок из тончайшего батиста, и, приподняв подбородок Ричарда, начал стирать белила и румяна. Движения были бесконечно нежными, как будто он очищал хрупкую фреску от вековой пыли. Ричард стоял неподвижно, позволяя ему это, его широко открытые глаза следили за каждым изменением в лице Рокэ. Там не было ни гнева, ни насмешки. Было тихое, сокрушительное понимание и та самая нежность, которую он прежде видел только в обращенных к «Изабелле» взглядах. — Я… я должен был доложить о Вас, — прерывающимся голосом начал Ричард, когда последние следы таинственной незнакомки исчезли с его кожи. — Они хотели знать Ваши слабости, связи и планы на… — Знаю, — спокойно перебил Рокэ, отбрасывая платок. Его руки опустились на его плечи, сжимая их ободряюще. — Я знал о слежке с самого начала. Просто не ожидал, что они выберут такое очаровательное оружие. И что оно окажется моим же самым ценным сокровищем. Он рассмеялся, коротко и искренне, и Ричард почувствовал, как краснеет ещё сильнее, хотя куда ещё. Он почти ощущал как тяжёлый камень вины спадает с его души. Его приняли, не отвернулись несмотря ни на что. — Вы не сердитесь, что я обманывал Вас? — Сержусь, — признался Рокэ, но глаза его смеялись. — Сержусь на тупость тех, кто послал тебя. Сержусь на то, что ты так боялся меня, что пошёл на это. Но на тебя, за этот обман нет. Потому что ты подарил мне нечто уникальное. Ты позволил мне увидеть тебя без наших ролей. Без долга, службы, ожиданий. Я ухаживал за тобой. Говорил тебе те вещи, которые не мог сказать своему оруженосцу. Боялся спугнуть, хотел защитить, был очарован. — Он покачал головой, все еще не веря. — Это был самый честный роман в моей жизни, хотя и построенный на лжи. Иронично, не правда ли? Он помог Ричарду когда, с неожиданной ловкостью расстегнул несколько застежек на корсете, скрытом под платьем, позволяя тому наконец дышать полной грудью. — А теперь главный вопрос, — Рокэ сделал шаг назад, его взгляд стал серьезным, но теплым. — Кто дал приказ? И что мы с этим сделаем? Ричард назвал предполагаемое имя, но предупредил, что не знает точно. Но и этого хватило — имя не стало неожиданностью для Рокэ, видимо тот уже получал подобную информацию, и вот сейчас она подтвердилась. Он кивнул, в глазах мелькнул холодный, расчетливый блеск, но он тут же погас, сменившись вниманием к юноше перед ним. — Это я решу. Твоя же задача иная. — Он снова приблизился, обняв его за талию, уже привычным жестом, но теперь это был жест любовника, защитника и покровителя — все в одном. — Твоя задача — окончательно определиться. Эреа Изабелла исчезла, растворилась в ночи. Остался Ричард Окделл. И я… я тот же самый человек, что читал тебе стихи в экипаже и ловил твой взгляд через бальный зал. Только теперь мне не нужно притворяться, что я просто твой покровитель. Он наклонился, и его следующее признание прозвучало прямо в губы Ричарда, сдавленным, страстным шепотом: — Я хочу тебя. Не как эр – оруженосца. Не как герцог – провинциальную эреа. А как Рокэ – Ричарда. Только нас. Без масок. Ты согласен? Вопрос повис в воздухе. Ричард посмотрел на этого могущественного, сложного, неожиданно уязвимого мужчину, который ради него был готов стать проще, искреннее. Который видел его обман и превратил его в повод для еще большей близости. Страх растаял, испарился под теплом этого взгляда. Осталась только огромная, всепоглощающая уверенность. — Да, — сказал Ричард просто и ясно, своим настоящим голосом. — Я согласен. На всё. Рокэ улыбнулся — той самой, редкой, настоящей улыбкой, которая преображала все его строгое лицо. — Тогда начинается наша настоящая история. И первая её глава… Он не договорил, просто снял с себя тёплый плащ и накинул его на плечи Ричарда, спрятав остатки бархатного платья. —…начинается с того, что я увожу тебя домой. На этот раз — навсегда. И они вышли из оранжереи, из мира призраков и масок. Рука Рокэ твердо лежала на его спине, направляя и поддерживая. Ричард, завернутый в его еще теплую одежду, не чувствовал ни капли стыда, а лишь странное, ликующее освобождение. Он был разоблачен, признан и выбран. И теперь его ждала не тайная миссия, а своя собственная, настоящая и, без сомнения, захватывающая жизнь — под крылом своего Ворона, который несмотря на всю свою славу оказался не грозным повелителем и разбивателем сердец, а влюбленным мужчиной, нашедшим свое сокровище даже под слоем бархата и страха.