Оболочка души

ПРОЛОГ

Тихо во тьме разговаривали голоса. Они не кричали. Бессмысленно кричать, когда ничего не меняется. Когда не остаётся ничего, кроме тишины. — Но ведь она говорила, что может… Она не могла соврать. В чём тогда смысл? — Она не могла… Но может, он врёт? — Знаешь, звучит очень правдоподобно. Если она тогда очистила одного из нас… Но это было давно. Она не могла просто исчезнуть. — Ты помнишь, чего ей это стоило? Её уже давно не было. Она даже не предупреждала… Ничего не говорила, что… уйдёт. Она не могла просто отказаться от нас. — Он сказал, ей пришлось переключиться на другие, более важные задачи. Может, она скоро вернётся… — Но сколько её уже нет? Даже если у неё были другие дела, она в состоянии прийти. Просто прийти и сказать. — Он сказал, что это слишком затратно, — перебил другой голос. — Вся Викисима может попасть под удар. К тому же мы можем пострадать. — Мы? Он не подумал, что мы и так страдаем? Куда ещё хуже? Нас здесь держат уже не пойми сколько, и по итогу… Приходят и говорят, что не смогут очистить? А что со всеми её результатами? Это не может быть мусором. Что дальше? Они просто нас собираются здесь держать? Почему он не ответил? — Он звучал слишком знакомо… — Может, им рассказать, как она отчищала Езуриана? Но где он сейчас? — Странно… — Ради нашей безопасности и Викисимы? Если аура создателей ослабла… Что они собираются с этим сделать? Сколько ещё ждать? — Вы сами видели, как она последний раз с нами разговаривала. Мы и для неё были не больше, чем эксперимент. — Давай‑ка поаккуратней говори. Она нас пыталась спасти. Она… Делала всё, что было в силах. — То есть ты считаешь… что несколько пренебрежительных разговоров, какая‑то спешка, и потом не появляться чёрт знает сколько времени — это попытка спасти? Нет, правда, сколько дней прошло? Даже не десять, не пятьдесят. Я считал, знаешь ли, чтобы не сойти с ума с вами: считать дни, пальцы, овец, да что угодно — очень помогает. Пока ты тут распевала песенки… Перебирать, делить, умножать… Её не было уже больше полугода. Пока шёл активный спор, среди них молчал лишь один. Тот, в ком гнев кипел больше всего и ощущался как не свой — до этого момента. В его голове эти разговоры отдавались криками. Каждая фраза резала будто затуплённым ножом. Вспоминая предыдущий разговор, он не мог отделаться от мысли, что становится всё хуже. Или уже стало… Его гнев кипел, но уже начинал греть. Его мысли шли, но ярость не выходила. Она давно стала фоном, но сейчас она была как никогда родной. Но он сидел, укутав голову ладонями. В голове напряжение нарастало. Челюсть напрягалась. Остались лишь они в темноте и тишине. Остались лишь обрывки памяти, которые он прокручивал несчётное количество времени, пытаясь выяснить причину. Пытаясь не терять надежду. Пытаясь связать варианты из прошлого с тем, что им сказали некоторое время назад. Его сущность уже не играла большой роли в том, что им рассказали. Она уже не имела значения для них. Для него она будет сохранять смысл — терпеть это всё. Чтобы потом они терпели его. Но он пришёл к выводу. Вывод сначала застыл в сознании и затем начал пробираться глубже. Рушил всё, что было до этого. Обесценивая, дробил прошлое и будущее. В голове всё складывалось, но это его ломало. Словно взрыв разогнал эмоции, и взгляд прояснился. В тихий спор он прорычал лишь несколько слов. — Это не очищение. Не изоляция. Это отстойник. Все замолчали. — Ты хочешь сказать… Мы здесь… — вздрогнул голос. Отчаянный вздох повис в молчании. Он не стал объяснять. Не хотел больше говорить. Он не хотел больше слушать. Лишь звенящая тишина, в которой всё стало ясно. Она уже не успокаивала. Но лишь она была приятна в этой тесной капсуле. В этом осознании. Никто не вернётся. Никто больше не придёт.