Точка сгорания

      Раннее утро затянуло спальню перламутровой дымкой. Гриша лежал на груди Вильгельма, зарываясь горячим лицом в холщовый халат — единственное убежище от волн боли, выжигающих внутренности. Его мощные руки обхватывали талию альфы, пальцы впивались в ткань, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. Острые клыки, обычно скрываемые за сжатыми губами, оставляли крошечные дырочки на вороте.       — С... Сука... Поеботина хреновая… — прошептал Гриша, с трудом выдавливая слова сквозь сильную боль.       Вильгельм ответил без слов, просчитывая каждый жест: правая рука скользнула в мокрые от пота каштановые волосы, распутывая колтуны методично, как дифференциальные уравнения. Левая рисовала на спине круги, квадраты, мандазлы успокоения — все геометрии мира против боли.       Волга металась у ног кровати, черная молния с янтарными глазами. Её лай, громкий как гудок парохода, сотрясал воздух:       — Гав! Гав-гав!       Каждый лай вонзался Грише в виски. Он вздрагивал, глухо стонал, прижимался к Вильгельму сильнее.       — Sei ruhig, Schatz. Bald wird alles vorbei sein, — зашептал Вильгельм по-немецки, морщась от ноющей поясницы. Его собственный гон зудом расходился по костям, но воля была сильнее — он поймал взгляд Волги. Один лишь вздернутый край брови — и овчарка, поскуливая, юркнула под кровать.       Преголь даже не шевельнулась. Дымчатый комок у бедра Гриши мурлыкал с нарочитой громкостью, вибрируя уставшими мышцами. Её хвост-шарф обвил лодыжку омеги, когти аккуратно впились в кожу — острые булавки, возвращающие к реальности.       — Всё-всё нормально… — Гриша выдохнул обрывок фразы в ключицу Вильгельма, когда очередная волна спазмов отступила. Его вишневые глаза на секунду прояснились, поймав янтарные.       Вильгельм медленно, как разминируя бомбу, освободил ворот халата от клыков. Обнаженная шея Гриши была мокрой от пота, пахнущего полынью и солью. Он прикоснулся губами к пульсирующему участку кожи под ухом — лабораторно-точный поцелуй.       — Температура 39.5, — констатировал он, касаясь лба голой ладонью. Перчатка, снятая специально для этого, валялась на полу — белый флаг его чистоплотности.       Гриша вцепился в его запястье, прижал ладонь к своему животу, где клубился огненный шар, сжигающий всё внутри:       — Ты… градусником лучше...       Преголь в ответ ткнулась холодным носом в ребра, заставив Гришу хрипло рассмеяться. Даже Волга высунула морду из-под кровати, виляя хвостом.       — Абсолютный ноль, — Вильгельм позволил себе улыбку, редкую как солнце над Балтикой. Его пальцы продолжали писать формулы спокойствия на раскаленной коже, переводя боль на язык, понятный только им двоим.