Сторожевой пёс / Dog

— Вас бы стоило назвать «Оттавскими щенками», — бросает центральный форвард «Торонто» Свенссон. Это даже не тянет на приличное оскорбление, так что Илья пропускает его мимо ушей — ровно до тех пор, пока тот не добавляет: — Слышал, Холландер держит вас на коротком поводке. Илья вообще-то капитан, так что если кто и должен держать поводок, то это он. В английском языке слово «you» позволяет хитрить: оно может быть и в единственном, и во множественном числе. Но Илья прекрасно понимает, что именно пытается сказать Свенссон. Он говорит: Илья Розанов — ты сучка Холландера. — Только иногда, — отвечает Илья, ухмыляясь. И выигрывает вбрасывание.

***

Через две недели после аутинга Шейн натыкается в твиттере на фотографии себя из аптеки. Илья, перегнувшись через спинку дивана, заглядывает ему через плечо. — Очень красивый, — говорит Илья. И это правда. Шейн всегда выглядит по-настоящему красивым. Хотя, конечно, в Твиттере этого почти не разглядеть — фото явно сделаны из-за угла, с приличного расстояния. Настоящая цель этих снимков вовсе не Шейн, а то, что он покупает: два «Gatorade» и пачку презервативов. — Заткнись, — рука Шейна дрожит, пока он пролистывает комментарии. Судя по Твиттеру, народ в основном спорит, кто из них сверху, будут ли они хромать на тренировках, как все, оказывается, знали, что Холландер — фрик, дают ли они друг другу брать верх, чтобы в спальне всё было гладко, и нравится ли Розанову делать Холландера своей сучкой… — Не читай это, — Илья забирает телефон из рук Шейна, и тот просто позволяет ему. — Это же чушь. Если на то пошло — сучка это я. — Не неси ерунды. — Это правда. Ты зовёшь — я прибегаю. Падаешь — я ловлю. — Хочешь сказать, если я проёбываю пас, ты за мной подчищаешь? Илья подаётся ближе, берёт хрящик уха Шейна в рот и мягко прикусывает. Глухим, рокочущим голосом он говорит: — Я имею в виду, если ты спустишь меня с поводка, я перегрызу горло каждому, кто проявил к тебе неуважение. — А, — выдыхает Шейн. Он запускает руку Илье в волосы и сжимает, пуская искры вдоль его позвоночника. Шейн притягивает его к себе, пока рот Ильи не оказывается у его горла, и там, среди его жара, он приказывает: — Кусай.

***

Журналисты после их первой совместной игры за «Кентавров» просто невыносимы. Каждый вопрос так или иначе крутится вокруг их отношений, только никто не задаёт напрямую. В основном это: — Какая царит атмосфера в раздевалке в эти дни? — Когда в команде сразу две суперзвезды, не возникает ли проблем с тем, кто из вас главный? — Как обстоят дела с вашим взаимодействием в «Кентаврах» — на льду и за его пределами? Вопросов про их передачи, игру в центре или о том, сколько они сегодня забили голов, — почти нет. Шейн отвечает на всё с выражением лица, которого Илья у него никогда раньше не видел — совершенно пустым. Илья представляет, насколько это должно быть оскорбительно — получать такие вопросы о матче после десяти лет рекордов, — но на лице Шейна этого вовсе не видно. Сам Илья рядом с ним ощетинивается, весь натянутый, как струна. Он чувствует себя так же, как на похоронах отца: одновременно униженным, выбитым из равновесия и злым. Очень, очень злым. Шейн не рискнёт прикоснуться к нему здесь — когда микрофоны почти утыкаются им в лица, а ближайший репортёр стоит в шаге от них. И всё же Илья отчётливо представляет ладонь Шейна у себя на спине — удерживающую его от поступка, о котором Шейн потом пожалел бы, что допустил. — Хорошая игра, — сухо говорит Илья, когда один из репортёров наконец соизволяет спросить о хоккее. Как капитан он обязан что-то сказать. Формально Шейн вообще не должен отвечать на вопросы. — Хорошая командная работа. Слово «командная», разумеется, запускает новый виток вопросов — уже о командной динамике и о решении ставить Холландера и Розанова вместе в большинстве. Если бы они не были женаты, ни у кого и мысли бы не возникло спрашивать, почему два лучших игрока лиги играют в одном звене. Но поскольку они женаты — вопросы, разумеется, возникают. — А что вы можете сказать фанатам, которые беспокоятся, что ваши отношения могут негативно повлиять на игру? Илья смотрит на Шейна. Тот сглатывает. В его глазах — паника; что-то дрожащее и маленькое внутри него, грубо разбуженное этим вопросом. По меркам журналистских выходок этот вопрос даже не самый хамский из возможных, но интонация, с которой было произнесено слово «отношения», оказалась достаточно грязной, чтобы Илья это уловил. Шейн молчит. Илья ждёт, затаив дыхание, короткий миг — пока Шейн не кивает. — Смотрите или не смотрите. Это ваш выбор. Мы играем лучше, чем когда-либо, — говорит Илья. И добавляет: — Из какого вы издания? — «Sports Inquirer». — Любопытно. В следующий раз попробуйте поинтересоваться именно спортом. — Супружеская пара в одной команде — это историческое событие. Людям интересно, каково это. Илья не сдерживается и смеётся. Это невозможно описать словами. Наверное, где-то есть люди, которые любят друг друга так же, как они с Шейном, но Илья не может себе такое представить. У него чувство, будто их создали друг для друга. Будто они — единое целое. А когда они выходят на лёд, это чистое блаженство. — Представьте, что вы лучший хоккеист в мире, — говорит Илья. — И вы женаты на втором лучшем хоккеисте в мире. Вот примерно так. После этого тренер Вибе буквально утаскивает их обратно, и уже в раздевалке Шейн выдыхает. — Господи Иисусе, — выплёвывает он. — Десять грёбаных лет в хоккее. Десять лет кубков, рекордов… десять лет я отдавал всё, всю свою ебаную жизнь, а они просто… какого хуя, Илья?! — Забей, — говорит Илья, пытаясь поймать его взгляд. — Скоро пройдёт. Чем больше мы будем выигрывать. — Ха. Ну да. — Шейн смотрит ему прямо в глаза. — Кстати, хороший ответ, Розанов. Я уже почти испугался, что ты сейчас врежешь этому типу, когда спросил, из какого он издания. — Ты не разрешал мне с ними драться, — говорит Илья. Шейн смотрит на него. Окидывает взглядом с головы до ног — так, как делает это редко, — и Илья чувствует, что краснеет. — Это правда, — говорит Шейн. — Ты вёл себя очень послушно. Илья сглатывает. — Сходи принеси мне кроссовки, — добавляет Шейн, махнув рукой в другой угол раздевалки. — Сегодня ты за рулём. — Да, — отвечает Илья и идёт за ними.

***

Обычно, когда они занимаются сексом, Илья заставляет Шейна открыть рот, наблюдает, как у того закатываются глаза, трогает его повсюду, пока Шейн не начинает таять. Это красиво и каждый раз по-новому — то, как Шейн задыхается его именем, как позволяет Илье брать всё. Но сегодня Илья встрял по-настоящему. — Я в шоке с тебя, — резко бросает Шейн. Он без футболки, и Илья залипает. — Ты же понимаешь, что не можешь просто делать всё, что тебе, блядь, угодно? Илья хмурится. — Я не могу сказать Джонстону, что он узколобый ксенофобный уёбок и подохнет в одиночестве без любви? Шейн шумно выдыхает и проводит руками по волосам. — Боже, Илья, да что за хрень он мог ляпну… — Он назвал тебя шлюхой. Илья смотрит на него. На своего красивого, невероятно красивого мужа. И Джонстон вдруг вздумал, что имеет право… малейшую наглость. — Поэтому я сказал ему правду — и он меня ударил. У меня не было выбора. Шейн вздыхает, но всё-таки слегка улыбается. Тайная улыбка — только для Ильи. — Ты выбил ему четыре зуба. — Ему повезло, что я его не убил. — Я потом разберусь. — Шейн снимает штаны и аккуратно их складывает. Илья наблюдает за ним. Он так безумно и сильно к нему привязан, что иногда от этого ноет в груди. — Ладно. Жди. — Почему я жду? — Потому что ты защитил мою честь, — говорит Шейн наполовину в шутку и ложится на кровать. — Так что если будешь терпеливо ждать, получишь награду. У Ильи пересыхает во рту. Рука Шейна медленно скользит вверх по его груди: большой палец касается горла, потом грудных мышц, ниже, по животу — и пальцы задевают член. Илья поднимает глаза и встречается с его взглядом — тёмным, с расширенными зрачками. — Какую награду? — охрипшим голосом спрашивает Илья. — Когда я закончу… аа… — Шейн проводит кончиками пальцев по своему входу, и Илья смотрит, затаив дыхание. — Я позволю тебе трахнуть меня, если будешь послушным. — Если буду послушным, — машинально повторяет Илья. Один палец, потом второй входят внутрь. Ебать. Мышцы на предплечье Шейна напрягаются; его красивое, гибкое бедро отведено назад, чтобы ему было удобнее трахать себя пальцами. Илья поднимает взгляд. Шейн ухмыляется. — Сторожевые псы полезны, только если делают то, что им говорят. У Ильи внутри будто всё обрывается. Он вдруг чувствует себя невесомым. — Сторожевой пёс, — повторяет он, как идиот. Его бросает в жар, в плечах зудит напряжение, блять. Он делает шаг вперёд, пока голени не упираются в кровать, не сводя взгляда с Шейна. Кладёт руку ему на колено — чтобы поймать опору, вернуть себя в тело. — Ты невероятно красивый, — бормочет он. Шейн смеётся — ярко и поражённо, так, как это бывает каждый раз, когда Илья делает ему комплименты. — С-спасибо, — выдыхает он. Илья почти подаётся вперёд, почти соскальзывает в привычную ему роль — готовый дать Шейну всё, что тот хочет, — но Шейн говорит: — Жди. Илья замирает и ждёт, не убирая руки с колена Шейна, нависая над ним, пока тот трахает себя пальцами. Звук непристойный: дыхание Шейна сбивается, слышно, как пальцы двигаются в его собственной заднице, и гулкий стук крови в ушах Ильи. — Окей, — говорит Шейн, вытаскивая пальцы. Он приподнимает бёдра и спрашивает: — Ты хочешь меня трахнуть? — Да, — говорит Илья. — Я могу… — Да… Илья входит в него, и только тогда наконец выдыхает — когда оказывается внутри, когда чувствует, как тело Шейна обволакивает его. Теперь очередь Ильи заботиться о нём — как следует. Это его работа. — Хорошо, — стонет Шейн. — Чёрт, боже… — Тебе нравится, — хрипло выдыхает Илья. — Тебе нравится… вот так, тебе нравится?.. — Да, нравится… — Хорошо… Обычно, вообще-то, когда Илья его спрашивает, он делает это, чтобы дразнить — вынуждать Шейна говорить. Но сейчас Илья спрашивает по-настоящему, действительно нуждаясь в ответе. Ему нужно знать, что он всё делает правильно, потому что сейчас всё — в руках Шейна. У Ильи сужается зрение. Он жадно трахает его, почти отчаянно, не видя ничего вокруг, кроме того, как твердеет член Шейна, влажно шлёпаясь о живот. О, господи. — Стоп, — внезапно говорит Шейн, и Илья замирает. Его грудь тяжело вздымается, всё тело пульсирует от резкой остановки. Шейн приподнимается на локтях и тихо произносит: — Поцелуй меня. Илья буквально валится на него, всё ещё не вынимая член, целует его, пробует вкус. Он не двигается ни на миллиметр, не позволяя себе ни одного лишнего движения — потому что Шейн сказал ему остановиться. Потому что это был Шейн. Потому что работа Ильи — делать то, что говорит Шейн. Потому что Илья — его сторожевой пёс. — Умница, — говорит Шейн ему в рот, и плечи Ильи расслабляются, узел в животе у него отпускает. — Очень хорошо. Ты так быстро остановился. Илья целует его в щёку, в висок, потом возвращается к губам, прикусывает их. — Я выполняю команды. — Да. Рука Шейна поднимается к волосам Ильи, и он гладит, почёсывая кожу головы — и это так охуенно приятно, что Илья вздрагивает, утыкается носом в горло Шейна, под его подбородком. Рука скользит ниже — к его плечам, дальше, к рёбрам, и потом… как будто, блять, Илья и правда собака: Шейн по-хозяйски гладит его, похлопывает так, как делают с крупными псами на барбекю. И Илья… А потом Шейн проводит ладонью и говорит: — Хороший мальчик. Илья громко стонет, член дёргается, но он не двигается. Не двигает ни одним мускулом. Он облизывает линию челюсти Шейна и терпеливо ждёт. — Очень хороший мальчик, — поправляется Шейн и наконец, наконец-то говорит: — Ладно, щеночек. Теперь можешь трахнуть меня. Илья рычит, вбиваясь в него — жёстко, может, даже слишком жёстко, — но Шейн стонет при каждом толчке, и этот восхитительный звук в глубине его горла срывается у него каждый раз, когда Илья задевает его простату. Шейн уже не может говорить, только стонет, раздувая ноздри, пока Илья продолжает трахать его. Это ощущение — этот запах: пот Шейна, его член, кожа Ильи, прижатая к коже Шейна, всё слишком близко и влажно… чёрт, это настолько хорошо, что почти сводит болью. Илья вжимается в него и слизывает капельку пота у Шейна за ухом. — Я сейчас… чёрт, Илья… Илья не в состоянии выдавить из себя ни слова. Он прикусывает мочку уха Шейна, втягивает её в рот и начинает вбиваться жёстче, сильнее, пока не чувствует, как Шейн сжимается вокруг него. Господи, это так обалденно. Он такой громкий, так щедро позволяет Илье выёбывать из себя эти звуки… пиздец… В какой-то момент Илья немного отстраняется — ровно настолько, чтобы приподняться на предплечьях над ним. — Чёрт, не останавливайся, — выдыхает Шейн, и Илья продолжает трахать его сквозь это, пока тот стонет, издавая короткие, обрывающиеся звуки при каждом толчке. Он такой идеальный. — Хочешь кончить? Илья резко выдыхает через нос. Он уже, кажется, десять минут хочет кончить. Он откидывает со лба волосы, смотрит Шейну в глаза и кивает. — Ты сегодня был таким паинькой, — задумчиво говорит Шейн, пока Илья всё ещё внутри него, — вот же засранец, — и Илья рычит. — Ладно. Давай. Кончай. И Илья — о боже, это неловко, — но он спускает вот так, изливаясь в Шейна, как пёс, кончающий по команде. — Охренеть, — смеётся Шейн, когда Илья выходит и валится на него сверху. — Это было так горячо. Как ты себя чувствуешь? Илья какое-то время глубоко дышит. Ему нужна секунда, чтобы снова начать говорить, поэтому он прижимается поцелуями вдоль линии челюсти Шейна — просто чтобы дать понять, что с ним всё в порядке. Голос Шейна смягчается. Он проводит рукой по волосам Ильи и даёт ему отдышаться. — Окей. Тебе пока не обязательно ничего говорить. Тебя это задело? Илья мотает головой. — Ладно. Хорошо. — Рука Шейна плавно скользит по шее Ильи к лопаткам, разминает уверенно, как при массаже. Илья плавится от этих прикосновений. — Это нормально, если, э-э… ну… — Шейн сглатывает. — Могу я называть тебя… хорошим мальчиком? Илья утыкается носом ему в горло, вдыхает его запах, показывая, как сильно ему это нравится. И оставляет там поцелуй — на случай, если Шейн не понял намёка. — Ха. Да. Ладно, — Шейн целует его в макушку и снова гладит по плечам. — Хороший мальчик, Илья. Хороший, хороший мальчик.

***

Илья нечасто проводит время с Роуз Лэндри. Во-первых, потому что он до сих пор не до конца смирился с тем фактом, что Роуз Лэндри видела его прекрасного мужа голым. Во-вторых, потому что у него нет ничего общего с известными киноактрисами — с кучей рекламных контрактов, голливудскими загонами и толпой гей-друзей. И, в-третьих, потому что его бесят папарацци, которые вечно шляются за Роуз. Но сегодня Роуз выбила себе ланч с Ильёй — ей, видите ли, «хочется потусоваться с мужем своего лучшего друга» или типа того. Вообще-то Илья был уверен, что лучший друг Шейна — это Хейден, но он знает: поднимать этот вопрос не имеет смысла. Так что Илья надевает приличную водолазку и куртку, а Шейну позволяет напялить то, что ему когда-то насоветовал стилист лет пять назад, — и они встречаются с Роуз Лэндри. За ланчем Роуз, к сожалению, оказывается очаровательной. Илью раздражает, что он не может её выбесить, потому что, как бы он ни старался, она полностью его очаровывает той же обезоруживающей прямотой, что есть у Шейна, и не даёт ему ни единого шанса её задеть. Она даже упоминает Майлза, который, как выясняется, был буквально в шаге от тройничка с Роуз и Шейном в любой момент. Илья, как и следовало ожидать, начинает вскипать, пока она не добавляет: — Но теперь-то мы знаем, что Шейн всё это время был влюблён в тебя, так что у Майлза не было ни единого шанса. Что, вообще-то, правда. А значит, Роуз — гений и невероятно наблюдательная. Илья так и говорит: — Это правда. Ты гений. И очень наблюдательная. Шейн больно пихает его локтем, но Роуз смеётся. Закончив с обедом, они открывают дверь заведения и натыкаются на море фотографов. Что ж — Роуз уже не так популярна, как в 2016-м. Так что, может быть, человек двенадцать — что всё равно на двенадцать больше, чем Илья хотел бы видеть в среду днём. — Чёрт, — шипит Роуз, уже уткнувшись в телефон и пытаясь выяснить, кто слил их локацию. Её машина за углом, а машина Ильи — на квартал дальше, а значит, придётся слишком долго идти под прицелами камер. — Господи, моя охрана… — Мы здоровенные хоккеисты, — говорит Илья. — Мы и есть охрана. Он смотрит на Шейна, и тот кивает. Они с двух сторон берут Роуз под руки и начинают проталкиваться через толпу. — Розанов, — кричит кто-то, — у вас что, проблемы в отношениях? — Роуз, уже подыскиваешь себе нового хоккеиста? — Холландер, и как нам всё это понимать? Шейн молчит. Он, конечно, большой — такой же накачанный, как Илья. Но драчун здесь Илья, и они оба это знают. Илью совершенно не парят обвинения в нападении. Так что он выходит вперёд и просто прёт напролом, щурясь от вспышек. Часть фотографов остаётся у ресторана, решив, что погоня того не стоит, но человек шесть или семь всё же пытаются не отставать, пока Илья прокладывает путь дальше. На улице солнечно, так что вспышки не так бьют по глазам. Это напоминает ему освещение на арене. Но один фотограф подходит слишком близко. Чересчур близко. Он лезет камерой прямо Шейну в лицо, почти упираясь объективом, едва успевая навести фокус — и Илья сминает камеру в руке. Он ломает её целиком. — Господи, блядь, — выдыхает кто-то рядом, пока тот смотрит на обломки на тротуаре. Фотограф прётся за ними к машине Роуз и орёт: — Сука, это была моя собственность! — Нет, — рычит Илья, пока Шейн и Роуз ускоряют шаг. — У тебя ничего нет. — Ты долбаный псих, — огрызается другой, а потом орёт: — Холландер, отзови своего ебучего пса! Илья ныряет в машину и со всей силы захлопывает дверь, тяжело дыша. Роуз, что удивительно, вообще не выглядит взволнованной. — Мне так жаль, — говорит она. — Я понятия не имею, кто слил нашу локацию, это было так по-мудацки… — Всё нормально, — говорит Илья без злости. Он смотрит на Шейна, который сидит посередине заднего сиденья и пялится в пустоту. — Шейн. — Я в порядке, — рассеянно говорит Шейн. Его пальцы подрагивают. — Всё нормально. Я в порядке. — Отвезёшь нас домой? — спрашивает Илья у Роуз. — Мы заберём нашу машину в другой день. — Конечно, — отвечает Роуз. Она наклоняется к водителю, называет адрес, а Илья тем временем притягивает Шейна к себе за шею. — Я здесь, — говорит Илья, и Шейн кивает, расслабляясь. — Я здесь. Они ничтожества. — Мой сторожевой пёс, — бормочет Шейн. — Да, — Илья очень мягко стукается лбом о его лоб и отпускает. — Твой сторожевой пёс.

***

Со времён истории со Скоттом Хантером прошло достаточно времени, и большинство игроков больше не используют гомофобию как основной способ травли. И всё же время от времени кто-нибудь вспоминает, что Холландер или Розанов — а не дай божечки, оба — принимают в жопу, и решает, что подколы на эту тему — верный способ залезть им под кожу. Как будто до него никто никогда не пытался раньше. На этот раз это Моэс. Пока Барретт контролирует шайбу, Моэс подъезжает к Шейну и говорит: — Мне стоит переживать, где до этого побывала эта клюшка? Шейн делает вид, что ему всё равно, но Илья видит — его это задело. Это настолько мерзко и гнусно именно потому, что фраза слишком наглядна. Она кажется хуже всех тех оскорблений, которыми их поливали с тех пор, как про них стало известно. И всё же Илья — отлично натренированный пёс. Он не вгрызается Моэсу в горло и не избивает его до потери дыхания. Он просто играет — эффективно, быстро и беспощадно. И вот в последние пять минут матча, при счёте 1:1, Моэс и Илья сцепляются за шайбу всерьёз. Моэс пытается вытолкнуть Илью плечом — и Илья понимает: это его шанс. Он жёстче врезается плечом, скидывает шайбу Будраму, а потом срывает свои перчатки. — Ты всратый кусок говна, — рычит Илья. Моэс ухмыляется: — Оу, твоя сучка на меня настучала? Шейн проезжает мимо как ни в чём не бывало. Илья ждёт, плечи напряжены. Тихо Шейн говорит: — Да. И пока Шейн за оставшиеся пять минут забивает столько голов, сколько может, Илья атакует. Его кулак первым встречается с носом Моэса, следом его шлем врезается тому в подбородок — и в итоге Илья получает пятиминутное удаление, а зубы Моэса остаются на льду. В раздевалке полный бедлам — все пьяные от победы и от разъёба Моэса. Это слово Луки — «разъёб», — говорят, Моэс лёг секунд за двадцать: быстрее в драках за последние два года никто не падал. Шейн притягивает Илью к себе. Его горячая ладонь ложится на шею Ильи, ногти впиваются в кожу, всё мокрое от их пота. Шейн наклоняется и шепчет ему в самое ухо: — Хороший мальчик.