Наш первый Новый год

Суеты перед Новым годом обычно больше, чем самого праздника. Готовка, беготня за подарками, украшение дома. Зачастую, мгновение торжества пролетает так же быстро, как стрелка на часах отбивает минуты. Люди строят планы на праздник за целый год до него, готовятся за пару месяцев, за пару недель начинают приготовления, а за пару часов закладывают ожидания в предвкушении такого яркого и долгожданного события, что бывает лишь раз в году. И вот, казалось бы, столько усилий мы вкладываем, чтобы именно этот новый год встретить лучше предыдущего, нервно потираем горлышко бокала с шипучим напитком, но звенит колокол, отсчитывая двенадцать раз, и наступает новая эра. Радость и веселье сменяет тоска и привычность. Больше нечего ждать, всё осталось в прошлом году, и начался новый, чистым листом расстелившийся в душе. Ах, если бы можно было продлить мгновение самого праздника! Подольше побыть в этой эйфории, растянув секунды, как резиновую ленту. Об этом я размышлял, лёжа под ёлкой и теребя в руках красную ленточку от распакованного подарка.       — Коичи, хватит тебе на полу лежать. Надо ещё конфетти собрать, что вы с братом разбросали. Додуматься же взорвать хлопушку прямо в доме! Из кухни вышёл высокий худой мальчишка не старше двадцати. Об острые черты его лица можно было порезаться, если смотреть на них слишком долго.       — Да ладно тебе, Юрасаки! У нас ведь праздник, — лениво протянул я ответ, продолжая валяться среди хвойных веток и мерцающих гирлянд. Отличная была идея в этом году взять настоящую ель вместо искусственной. Ни одно пластиковое дерево не сравнится с этой красавицей.       — Праздник был тридцать шесть секунд назад, — снова огрызнулся мальчишка, а сам дожëвывал нарезку из тарелки. За ним следом показался ещё один, и с непривычки могло показаться, что шампанское ударило в голову, и теперь в глазах двоится.       — Котецу, — пропел он меланхолично, и наши взгляды, всех троих, синхронно упали на праздничный ковёр. Ворчун закусил губу, а мне под ёлкой показался занятным переливающийся белый шар. Я соскрëб ногтем немного блестящей пыли и пропустил момент, когда меня оседлали сверху.       — На полу удобнее, чем на диване? Я промолчал, глупо и широко улыбнувшись. Здесь, под лапами нарядной ели, витал особый настрой. Как будто гирлянда в виде домиков на полу сейчас вырастет и примет вид настоящего посёлка с заснеженными крышами и тёплым светом из окон. В них танцем будут кружиться тени их жильцов. Из дымоходов повалит дымок, исчезая в громадной кроне, возвышающейся над миром. Таких миров ствол лесной красавицы умещал великое множество. Какие-то из них охраняли деревянные солдатики в мундирах. Где-то цвели сады из мишуры. Проливные дожди тянулись макаронинами от ветки к ветке. Порой свисали сосульки, преломляя отблески украшений и гирлянд, рассеивали блики хрустальные снежинки. Маленький мир прятался за густой кольчугой, заботливо скрывавшей его от посторонних глаз.       — Погоди, что это? — указал куда-то мальчишка, ныряя к самому стволу. Я дëрнулся от внезапной тяжести и инстинктивно схватился за чужие бёдра.       — В чём дело, Муичиро? — выстрадал мой спëртый голос. Не так уж и тяжело, просто мышцы были не готовы и сократились от неожиданной атаки. От услышанного имени Юрасаки передëрнуло. Я и сам заëрзал по полу от неловкости. Старшему близнецу явно не нравилась наша игра в двойную жизнь. Но при этом вместо привычных колкостей или насмешек он морщился и отводил взгляд, словно вспоминал что-то тяжкое и давнее. У меня была мысль насчёт этого, но... Нет, Юрасаки явно не помнит то, что помнили мы. Имя «Котецу» не говорит ему ни о чём, он знает меня, как неудачника из мастерской, а у Муичиро никогда не было брата. Юрасаки просто проявляет характер. Такой уж он тяжёлый человек.       — Это же наш пульт! — воскликнул Муичиро, наконец слез с меня и увалился рядом, положив голову мне на плечо. Когда родители близнецов узнали, что их младший сын и я планируем съехаться, они подарили нам телевизор. Не пылесос, не кухонный сервиз или ещё какую-нибудь практичную вещь, а именно бесполезный настольный телевизор. Одноногий плоский товарищ включался только в особо скучные дни или во времена трансляции матчей сёги, а этим летом мы обнаружили, что пульт от него и вовсе исчез, будто ушёл за ненадобностью. На его смену уже успели купить новый, но сегодня он вдруг решил найтись, явившись нам благодаря новогоднему чуду.       — Эх, а вот бы можно было перемотать всё назад, как телепередачу, — я перехватил находку и стал вертеть её в руках. Совсем новый, без царапин, кнопки не успели стереться.       — Чтобы щëлк! — палец надавил на большую кнопку меню по центру,       — И снова Новый год! Муичиро расплылся в улыбке и прильнул ко мне поближе.       — Тогда я бы отправился в позапрошлый Новый год. Помнишь, как нам всем было весело? Токо, Сумихико, мы вместе вышли на улицу после полуночи и долго-долго валялись в снегу. Палец зажал кнопку пульта, и запустился магический механизм, растворились стены, и вместо крошечной квартирки вырос сквер. Статные стволы деревьев блестели инеем. Фонари рассыпáли алмазный свет по тонкой корке льда, покрывшей вылизанные ветром сугробы. Скрежетали санки по рыхлому снегу. Сумихико тащил на них подругу и поправлял шерстяную шапку. Муичиро поволок меня за ними, крепко обхватив мою руку пушистыми варежками. Его лицо светилось счастьем. В зелёных глазах утопал свет полной Луны. Затем мы оба упали в сугроб. Было холодно, снежная пыль обжигала щёки. Я взглянул на ясное небо, чёрное, словно бездна, но такое красивое. Жаль, что на нём не видно было звёзд, как дома, в Сайтаме.       — Вот бестолковые! Долго полы протирать будете? — над нами склонился Юрасаки, отряхивая припорошенный снегом шарф, но я не помню, чтобы он так говорил. К нам с опозданием пришла реальность, нехотя расползаясь по обледенелым деревьям и склеивая их в цельные стены. Сугробы распались на мельчайшие песчинки, закружились вокруг и слились в хрустальные шары, повиснув на лапах ели.       — Брат, помолчи, — сдерзил Муичиро.       — Теперь давай отправимся на три года назад? С этим мы теперь можем устроить бесконечный праздник! — обратился он ко мне, игриво помаячил пультом перед лицом и зажал очередную кнопку. Стены в этот раз остались неизменными. Поисчезало несколько картин на них и растворилась мебель. Диван появился у нас только прошлой осенью, так что стоило нам перенестись в прошлое, и подушки растаяли на глазах, как снег на солнце, Я напряг память. Помню скромный низенький стол с небогатым меню, свалку коробок и пакетов в прихожей. Если крикнуть громче, можно было расслышать эхо пустой комнаты. Единственным предметом интерьера оставалась кровать, старая, скрипучая, зато двуспальная. Редко когда увидишь кровать в квартирах старого образца. Мне, можно сказать, повезло. За столом парниша в гордом одиночестве потягивал дешёвое саке и закусывал бенто из ближайшего комбини. Этим парнишей был я, двадцати трёхлетний энтузиаст, помешанный на куклах, и безвозвратно влюблëнный в того, с кем ему не суждено было быть вместе. Так я думал тогда, запивая глубокую тоску алкоголем и заедая горечь пресным рисом. В полной тишине можно было услышать тиканье наручных часов. Их мне кто-то придарил, но кто, не вспомню. Несмотря на то, что всё это происходило в прошлом, на нынешнего меня стала наползать уже знакомая тоска, щекотала рëбра, скручивала нутро ноющей болью. Рис стал таким же безвкусным, как тогда. Стрелка догнала полночь, и где-то вдали загрохали фейерверки. С губ сорвался протяжный жалобный вздох, робко стукнули палочки о дно пустой миски. Этот Новый год был самым тяжёлым и грустным из всех. В реальность меня вернул Муичиро, потрепав по плечу. Пальцы его были холодные, прожигали сквозь футболку, отрезвляя опьянëнное воспоминаниями сознание.       — Прости, — выкинул он, поджав губы и виновато выдëргивал иглы из еловой лапы.       — Да ладно тебе, иногда приятно вспомнить что-то грустное. Я выполз из-под дерева, привстал, чтобы стащить сыр с бутерброда старшего близнеца, и под его негодующий лепет сел около телевизора. На обшарпанной тумбе кто-то выцарапал сердце, внутри за стеклянной дверцей пылились древние DVD-диски. Среди раритета валялся, как ненужная вещь, чёрный матовый мешочек. Я достал его и выставил перед собой, будто бесценную реликвию. Для меня он ею и являлся. Тихий звон металла, почти шëпот души этой вещицы, уловил мой слух, и я прошелся пальцами по позолоченному краю старинной гарды. Такие были у самураев для защиты рук во время боя. Такая красовалась на катане одного великого мечника, который жил на этой земле сто лет назад. Плакать не хотелось, но глаза заполнились влагой. Слёзы не текли, будто бы я просто использовал увлажняющие капли. Во взгляде заискрилось золото, идеально сохранëнное моим прадедом до наших дней, отразился отблеск нефритового лезвия, хоть его давно уж не существовало. Верно, славный был меч, выкованный настоящим мастером и используемый тоже мастером, порубил немало нечести, благодаря чему сейчас люди могут жить спокойно и не бояться ночной тьмы.       — Позволишь? — я указал на пульт, и Муичиро послушно отдал «игрушку» мне.       — Наш первый Новый год, — шепнул я, приложив гарду к губам, как православный крест, и мой сопутешественник замешкался. «Какой? Когда?» — и ещё много других вопросов посыпалось из его головы, но я тут же преградил их поток, нажав на кнопку пульта. Вновь исчезли стены, а с ними исчезло всё вокруг. Рыхлая пороша закатывалась за шиворот и прилипала к ботинкам, оседала на чëлке и ресницах. Тьма была непроглядная. Видно было только собственные руки, да сизый снег. В этой густой первобытной тьме пробился слабый жёлтый огонёк. Ноги повели туда, грузли в сугробах, но шли. Горели окна крохотной хижинки. Вокруг ни души, белую поляну обняли горы. Пронизывающий ветер высекал слёзы и грубо толкал то в одну, то в другую сторону. Я добрëл до лачуги и раздвинул двери, старые, бумажные. Ветру и стуже они были ни по чём, и я представил, как холодной жить в таком доме. Внутри кто-то уже был. Средних лет мужчина и маленький мальчик, завернувшийся в одеяло. Оба грелись у печи, выставив руки над углями, и синхронно обернулись, заслышав гостя.       — Муичиро! — заглушило уши радостным возгласом сразу двоих. Я растерялся, потоптался на месте и хотел было их исправить, но вдруг сквозь меня прошла фигура. Низкая, длинноволосая. Сползло зимнее кимоно со статных широких плеч. Упокоился меч в углу прихожей, поблëскивая золотой краеугольной гардой. Лицо, совсем ещё юное, сияло счастьем от долгожданной встречи. Губы растянулись в улыбке, произнося имя каждого из жильцов хижины с неподдельной любовью. Первого звали Канамори, прямо как моего бывшего одноклассника. Не слишком распространëнная фамилия, надо же было так совпасть! Второй, черномазый, лохматый, с огромными чёрными глазами, полными невинной детской радости. Мечник поприветствовал его особенно тихо и трепетно.       — Котецу. Имя эхом разнеслось по тесной комнате и кольнуло чувством знакомого и родного в груди. Этот голос, этот горный акцент я слышал впервые, но будто знал всю жизнь. Мечник приземлился за котацу и завёл разговор, называл имена, мне не знакомые, говорил о неизвестных вещах, и, в общем-то, я его почти не слушал, глядел лишь на маленького мальчика. Он в свою очередь неотрывно заглядывал в лицо длинноволосому гостю, цеплялся чёрным взглядом, будто видит в последний раз. Затем их взгляды встретились. Повеяло невероятно сильной, потусторонней атмосферой, запахло связью крепче любого металла на этой земле. Притяжение этих двоих, мечника и ребёнка-кузнеца, я ощущал физически. Оно пульсировало в теле приятной тëплой волной, накатывало до спëртого дыхания, чуть отпускало, копошилось в затылке и захлëстывало вновь. Так не пьянит даже самый крепкий западный виски, не дурманит ни один наркотик. Один их взгляд заставил голову вскружиться, мельчайшие жесты, выброшенные в воздух бессмысленные слова, неловкие касания ног под столом при смене позы. Это всё было словно магией, новогодней или принадлежащей сильнейшему чародею, я точно не знал. Главное, что она ощутима, сильна и нерушима. Ни несогласными людьми, ни демонами, ни даже смертью. Перед самой полуночью все трое уже разбрелись по футонам. Мечник и мальчик-кузнец всё глядели друг на друга пристально и внимательно. Это было не просто любование внешностью. Взор их просачивался в самые глубины души друг друга, и там, в сокровенном месте, что созерцать дозволено только им, они беседовали взахлёб, не произнося в реальности ни звука.       — Я рад забрать тебя с собой в новый год, — всё-таки шепнул мальчишка.       — А я хотел бы встретить ещё кучу таких дней и других праздников с тобой, — подхватил юноша. Большой палец невесомо касался крохотной ладошки, грубой, иссечëнной и покрытой мозолями, совсем уж не детской. Я вдохнул этот трепетный вязкий воздух, что окружал две полусонные души, и вдруг протрезвел. Потекли тонкие стены хижины, растворилась и вьюга за окном. Бетонное убежище согрело меня своим привычным теплом электрического обогревателя. Дыхание сбилось, и я, зачем-то осторожничая, попытался отдышаться, словно только что вынырнул из воды. Юрасаки покосился на меня с подозрением. Какие выводы он сделал после мого путешествия, не понять никому. А вот его брат оставался сидеть на полу. Я не сразу заметил, что он тоже глядит на меня. Его глаза опустели, точно у мертвеца, зелень в них выцвела, оставив заплесневелые тухлые оттенки. Муичиро не шевелился, будто замёрз в той снежной буре. Что-то загробное и мистическое было в его взгляде, и это нечто заставило меня дрогнуть.       — Всё нормально? — поинтересовался я, голос сломался на середине вопроса. Мне не ответили.       — Так, игры закончились! Идите оба спать. Завтра с вами разберёмся, — Юрасаки скомандовал и выхватил у меня из рук злополучный пульт. Вытащил батарейки, будто бы он и правда рабочий и действительно отправлял нас в прошлое. Мы ведь и правда просто играли, вспоминая прошлые праздники. Но мог бы я в таком случае вспомнить то, что никогда не видел? Я никогда не был в горах, не заходил в одинокую хижину на поляне, не встречался с добрейшей души кузнецом по фамилии, как у моего знакомого, и никогда не слышал тех слов, что шептали друг другу дети, вцепившись за руки, перед сном. Пульт Юичиро уволок к себе под подушку. К слову, он уже разложил своë раскладное ложе. Больше кроватей и лишних комнат у меня не было, так что пришлось извернуться и потерпеть. Муичиро прибил ладонью торчащие пряди своей короткой стрижки и встал, как ни в чём не бывало. Я догадался, что он собирается в душ. В руках у него появилось моё полотенце и сменное бельё. Покопавшись в шкафу, он выпрямился. Торчащие позвонки на худой шее разгладились, он кратко глянул на меня своим привычным взглядом и закрылся в ванной, оставляя в неловкой мрачной тишине. Видел ли он всё то, что видел я?