Never alone

Я потерял счет дням. Не заметил, когда прекратил вырывать листы из ставшего бесполезным календаря. В доме оглушительно тихо, собственное дыхание кажется слишком громким, хриплым и прерывистым. Я прижимаюсь к окну, напряженно всматриваясь в яркую точку среди хаотичных пятен тьмы. Дом соседа горит. В белых квадратиках окон, в гудящем пламени мне чудятся люди. Чудится, как едва различимые силуэты мечутся, вопят от боли, бросаются друг на друга. Дрожащие пальцы крепче сжимают дробовик, в воспаленном разуме что-то гнилое восторженно шепчет о том, что я был прав. Прав, что не пускал этих… Тех, кто появляется по ночам. Все они, умоляющие, требующие, угрожающие... Каждый мог быть гостем. Каждый был угрозой. На мгновение мне кажется, что от пылающего дома отрывается белая тень и уносится куда-то вверх по холмам, прямо к моему дому. Я стремительно задергиваю занавески, прижимаюсь спиной к стене и упираю взгляд в дверь. Меня заметили. Я оказываюсь прав. Через какое-то время раздается неуверенный стук. Существо рыдает за хлипкими ненадежными досками, молит о помощи:       - Дяденька, дяденька… Пожалуйста, пустите… Там папа… Пожалуйста…              Я снимаю дробовик с предохранителя и направляю на дверь. Этой штуке меня не обмануть, нет. Оно захлебывается слезами еще несколько минут, а затем с горестными криками растворяется в ночи. На моих пересохших губах застывает усмешка. Не повелся, прожил еще одну ночь. Еще один день.              Теперь даже ночью жара не спадает. Душно, воздух вязкий, словно в бреду. Отдергиваю занавеску… Белые обескровленные руки, такие яркие в мутно-зеленой темноте. Желтое платьеце растрепалось, тело выгнуто как-то неестественно. Лицо целёхонько, но что-то с ним не так. Крохотное, пустое, словно из него высосали всю жизнь. Глаза… Прямо на меня…              Тянет блевать, я падаю на пол, не помню, как доползаю до ванной. Во рту металлический вкус крови, которую я не могу отхаркать, как бы ни старался. Полоща горло, я случайно бросаю взгляд на зеркало. Отражение моих красных от недосыпа глаз расплывается. Я трясу головой, жмурюсь, но даже в полной темноте вижу их. Ее глаза. Глубокие, потухшие. Со следами слез. Я знал ее голос. Теперь он бесконечно шепчет откуда-то изнутри. Он спрашивает, тоскливо тянет снова и снова… За что… За что… За что…              Я выползаю из ванной, спешу к окну, надеясь, что увиденное рассеется, окажется очередной шуткой изнуренного сознания. Утыкаюсь щекой в стекло. Девочки нет. Во тьме за забором, среди колышущихся волн черной травы возвышается нечто. Неподвижное, словно чучело, набитое человеческими костями. Оно широко улыбается.              Я не замечаю, как приходит следующая ночь. Солнце вообще всходило? В дверь теперь больше никто не стучит. Даже надоедливые агенты в желтой форме пропали.              Шагов на крыльце не было. Голос приходит из ниоткуда. Он растекается по моим венам как болезнь, заполняя собой все пространство.              - Ты один, не так ли?              Я один. В мире больше никого не осталось. Только я и этот голос, гудящий в костях, словно исходящий из тьмы под основанием черепа.              Устало приcлоняюсь к запертой двери, сжимая бесполезный дробовик, коротко выдыхаю:              - Да.              Я чувствую кожей, как языческий идол на пороге растягивает белёсое подобие лица в улыбке.       - Ты мне нравишься. Не открывай дверь. Это не нужно.       - Кто ты такой?              Ночь за дверью идет рябью, выгибается всем своим необъятным существом, приникая ближе. Из щели по ногам тянет неестественным холодом.              - Ты прекрасно знаешь, кто я. Ты видел меня множество раз, особенно в последнее время.       - Всего один.              Плоть искаженного мира отрывается от хлипких стен дома. Мне чудится… Я вижу, как оно смотрит на едва различимую во тьме полоску горизонта.              - Никого не осталось. Миром правят собаки. И только они смогут здесь выжить.              Мне кажется, что мертвенный холод совсем близко, он гладит мою кожу, заползает в уши. Это ощущается почти как благословение.              - Тебе, должно быть, одиноко? - его пустой бессмысленный смех сотрясает мои ребра и оседает где-то глубоко в животе. - Не волнуйся, я составлю тебе компанию.              Голос исчезает. Доски крыльца скрипят, избавившись от чудовищной тяжести.              Солнце больше не встает. Я не смотрю в окна - в этом нет смысла. В сгустившейся мгле не отличить неба от земли. Из раза в раз просыпаюсь в погребе - под ногтями комья земли, во рту что-то дрянное… Не хочу об этом думать. Не могу думать.              Иногда нахожу себя бродящим по дому. Тупо пялюсь на старое фото в рамке, пытаясь понять, почему оно тут. Это приносит только головную боль.              Вещи становятся чужими. Холодильник покрывается пылью, ручка на двери в спальню безвозвратно ломается. Я не пытаюсь ее починить.              Однажды, открывая глаза, я понимаю, что забыл собственное имя.              И даже само осознание этого начинает стремительно угасать. Хочется кричать. Я, мыча, неловко поднимаюсь с пола, ломлюсь в ванную, одурело цепляясь за последнюю мысль, оформленную словами. Я хочу взглянуть на свое лицо.              Ладонь проходится по помутневшей зеркальной поверхности. Темнота, темнота… А в ней… Бледное пятно. Я пытаюсь сфокусировать взгляд, распахиваю глаза шире. Оно заполняет собой все пространство. Оно улыбается.              Белая кожа растягивается на человеческих костях. Длинные тощие пальцы прорастают из моих плеч, сжимая горло. Полая грудная клетка царапает мои ребра. Алые впадины глаз зияют под моими веками. Длинный холодный язык бьется в моей глотке:              - Ты никогда не будешь один.