Прогулка.

В Хоукинсе ничего не происходит, а ребята самые обычные подростки.

***

Суббота растягивалась в моей комнате тёплой, ленивой ириской. Солнечный свет, пыльный и густой, лежал на разбросанных по полу кассетах и обложках журналов. Я валялась на кровати, перелистывая комикс, но слова расплывались перед глазами. Всё внимание было приковано к жужжанию в стене — не к жуткому, навязчивому гулу из кошмаров, которых не было, а к обычной, бытовой вибрации проводки. От неё по коже бежали мурашки нетерпения. Я ждала. Ждала того самого лёгкого стука в стекло. Три отрывистых, как точка-точка-тире нашего с ней секретного кода. Когда он наконец раздался, сердце ёкнуло знакомым, сладким предвкушением. Я соскочила с кровати и распахнула окно. На улице стояла она. Оди. В своей полосатой сине-белой шапочке, которую, я знала, связала ей миссис Байерс из соседнего дома, в просторной толстовке и джинсах. В руках она сжимала два яблока, одно из которых явно было припасено для меня. «Пошли гулять?» — спросила она, и её губы растянулись в той самой редкой, скупой на проявление, но невероятно тёплой улыбке, которая была целиком и полностью моей. Я только кивнула, уже натягивая косуху. Никаких вопросов «куда?» или «зачем?». Весь смысл был в самом движении, в смене декораций, в возможности быть рядом, не притворяясь, что мы заняты чем-то ещё. Мы просто выскользнули из домов, как две тени, и тротуар Элм-стрит под нашими ногами стал началом пути в никуда — а значит, сразу во всё. *** «Я держу тебя за руку, и всё расплывается» Наши пальцы сплелись сами собой, будто между ними существовало невидимое магнитное поле, когда мы свернули за угол. И в тот же миг чёткие границы Хоукинса — аккуратные газоны, знакомые вывески, геометрия крыш — начали терять свою жёсткость. Мир не качнулся, нет. Он просто смягчился, будто кто-то повернул ручку фокуса на огромной камере. Цвета поплыли, смешались на краях: рыжий клён влился в синеву неба, серый забор растворился в жухлой траве. Звуки — отдалённый лай собаки, гул мотора, наш собственный шаг — отступили, превратились в фоновый шум. Всё, что осталось в резкости, была точка контакта. Тепло её ладони, чуть шершавой у основания пальцев. Ритмичное, лёгкое давление её большого пальца о мой. Это было наше тактильное островное государство, отделённое от всего остального проливом невнимания. Я могла изучать эту связь часами: как её суставы белеют при определённом сжатии, как моё запястье изгибается, чтобы лучше принять её кисть. Вся остальная реальность была теперь лишь импрессионистским этюдом, написанным вокруг этого единственного, неоспоримо реального якоря. *** «Успокой меня заново, мне ужасно нравится» Внутри меня, даже в самые тихие дни, жила тревога. Не та, что рождённая опытом — его не было в этой реальности, — а врождённая, как цвет волос или веснушки. Беспокойный моторчик, который требовал движения, громкой музыки в наушниках, скорости. Он начинал ныть, когда становилось слишком тихо. И вот Оди что-то говорит. Она рассказывает про то, как Хоппер пытался испечь вафли и чуть не устроил пожар. Говорит медленно, подбирая слова, её голос — негромкий, чуть хрипловатый бархат. Он не заглушает мой внутренний гул. Он его перестраивает. Я слушаю не историю, а тембр. Каждую вибрацию. И мой личный моторчик один за другим сбрасывает обороты. Тревога не убегает, испуганная, — она просто затихает, укладывается спать, убаюканная этим звуком. На её место приходит не пустота, а плотное, тёплое спокойствие. Оно разливается от места, где соединены наши руки, по всем венам, до самых кончиков пальцев на другой руке. И мне ужасно нравится это чувство. Оно пьянит сильнее любой тупой храбрости. Потому что это не отсутствие страха, а присутствие чего-то большего. Его присутствия. И это лучшее успокоительное в мире, рецепт которого есть только у неё. *** «Как ты выглядишь в этой нелепой шапочке» Я отвела взгляд от наших рук и посмотрела на неё. И снова, в который уже раз, меня пронзила волна нежности, такой острой, что перехватило дыхание. Эта шапочка. Боже. Она была уродлива по всем канонам моды, которые я так яро чтила. Грубая вязка, кривые полосы, помпон на макушке, который явно был пришит уже после, и не слишком аккуратно. Она сползала ей на лоб, почти на самые брови, отчего её лицо казалось ещё более хрупким, а глаза — ещё больше. «Что?» — спросила она, поймав мой взгляд. «Ничего, — я качнула головой, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в дурацкой улыбке. — Просто… эта шапка. Она идёт только тебе. Выглядишь… как домашнее. И очень мило». Оди нахмурилась, потрогала помпон, но краешки её губ задрожали, пытаясь сдержать ответную улыбку. В этой нелепости была какая-то священная правда. Это был флаг нашего мирного времени. Атрибут жизни, где самое страшное — это подгоревшие вафли. И на ней это выглядело не просто уместно, а идеально. Как символ всего, чего нам так не хватало когда-то в другой жизни: беззащитной, глупой и прекрасной обыденности. *** «Предлагаю не прятать и уж точно не прятаться» Мы вышли на пустынную аллею, ведущую к старому заброшенному карьеру на окраине. Раньше, в том смутном, несуществующем «раньше», такие места — пустыри, заброшки, лесные тропы — означали опасность. Места, где можно спрятаться, означали и места, где могут найти. Инстинкт, глубокий и первобытный, сжал моё горло. «Может, пойдём назад?» — чуть не сорвалось с языка. Но я посмотрела на нашу сплетённые руки, на её спокойный профиль, и слова замерли. Вместо них родились другие. «Давай дойдём до конца аллеи, — сказала я, и голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Посмотрим на воду». Я предлагала не прятать наши чувства, наши прикосновения от пустых улиц. И уж точно не прятаться самим. Не давать страху, даже беспричинному, диктовать нам маршруты. Мы заслужили это право — гулять где захотим. Быть на виду. Быть просто двумя девчонками на прогулке. Оди повернула голову и посмотрела на меня. В её взгляде не было удивления. Было понимание. И молчаливая гордость. Она просто крепче сжала мою руку — «согласна» — и мы пошли вперёд, навстречу открытому пространству и собственному спокойствию. *** «Если верить киношникам, мы загружены в матрицу» Мы сидели на холодном бетонном парапете, свесив ноги над тёмной гладью карьерного озера. Тишина была абсолютной, нарушаемой только криком далёкой птицы. И в этой тишине меня снова накрыла знакомая мысль. Всё было слишком… правильно. Слишком гладко. Словно мы персонажи какого-то милого независимого фильма про взросление в американской глубинке. Конфликты — только с родителями из-за оценок. Драмы — только кто с кем танцевал на школьной вечеринке. Счастливый конец гарантирован. «Знаешь, — сказала я вслух, и голос прозвучал гулко в тишине. — Иногда кажется, будто мы в какой-то… симуляции. Идеальной. Если верить киношникам, нас загрузили в матрицу. Безопасную и скучноватую». Оди долго молчала, глядя на воду. Потом её плечо мягко толкнуло моё. «Я проверяла, — сказала она совершенно серьёзно. — В библиотеке. Читала про симуляции, матрицы. Философию». Я замерла. «И?» Оди повернулась ко мне. Её глаза в сумерках были тёмными, почти чёрными, и бесконечно глубокими. «Неважно. Эта реальность… она реагирует на прикосновения. На вкус яблока. На твою руку. Она имеет значение. Даже если это программа… она хорошая программа. Я выбираю её». И в её словах не было сомнения. Только выбор. Мой внутренний скептицизм дрогнул и отступил. Если это матрица, то главный её глюк, её самое прекрасное и невозможное чудо, сидело рядом со мной, согревая своим плечом. *** «Фонари зажигаются, я держу тебя за руку» Обратную дорогу мы выбирали через старые спальные районы. Небо окончательно потемнело, натянувшись тяжёлой, бархатной тканью. И в этот самый момент, будто по волшебству, один за другим, с мягким щелчком, зажглись уличные фонари. Сначала один, впереди. Потом другой, справа. Потом целая гирлянда, убегающая вперёд по улице. Тёплый, маслянистый, жёлтый свет лился из старомодных круглых плафонов. Он не прогонял тьму, а заставлял её отступить, создавая вокруг каждого столба уютный, приватный мирок. Мы шли из одного круга света в другой. Наши тени — то длинные и худые, то короткие и коренастые — танцевали перед нами, сливаясь в одну неразделимую массу. Воздух стал холоднее, и от этого прикосновение её руки в моей стало ещё ценнее, ещё реальнее. Это был не просто жест. Это была констатация факта: в этом мягком, искусственном, но таком добром свете, в наступающих сумерках этого ничем не примечательного вечера, я держала её за руку. И это было главным событием дня. Вселенной. Любой из возможных реальностей. Дождь начался внезапно — не грозовой, а мелкий, осенний, сеющийся как сквозь сито. Мы не побежали. Мы просто ускорили шаг, и наш смех, когда первые капли попали за шиворот, прозвучал на две голоса, сливаясь в один счастливый звук. *** Мы укрылись под широким козырьком заброшенной автобусной остановки на окраине. Дождь запечатал нас внутри этого хрупкого пространства, отгородив от мира струящейся серебристой пеленой. Здесь пахло старым деревом, ржавчиной и влажной землёй. И ещё — её шампунем с запахом ванили и чем-то неуловимо своим, что было просто «Оди». Мы стояли лицом к лицу, всё ещё не разжимая рук. Капли дождя дрожали на концах её ресниц, сверкая в тусклом свете одинокого фонаря через дорогу. Её щёки порозовели от прохлады, а губы казались темнее, мягче. «Ты вся мокрая», — прошептала она, и её дыхание, тёплое облачко, коснулось моего лица. «Ты тоже», — ответила я, и голос куда-то пропал. Время замедлилось, сгустилось, как воздух перед грозой, которой никогда не будет. Я отпустила её руку, чтобы обеими ладонями прикоснуться к её лицу. Кожа была холодной и скользкой от влаги, но под ней я чувствовала жар, её внутреннее солнце. Она не отстранилась. Она прикрыла глаза, её ресницы легли тёмными полумесяцами на щёки. Я притянула её ближе, медленно, давая каждой клетке запомнить это приближение. Сначала соприкоснулись наши лбы. Холодные, мокрые. Потом носы. Лёгкое, неловкое потирание, от которого мы обе фыркнули сдавленным смешком. Наше дыхание сплелось в одно неровное, тёплое облако. И затем я закрыла глаза и прикоснулась губами к её губам. Первый контакт был почти невесомым, вопросительным. Просто признание факта: вот они, твои губы. Прохладные, чуть приоткрытые от удивления. Пахнущие дождём и той клубничной помадой, что она всё ещё иногда покупала по привычке. Потом мир сжался до точки соприкосновения. Всё остальное — шум дождя, холод, далёкий гул города — исчезло, растворилось. Осталось только Это. Ощущение её губы, становящейся теплее под моим прикосновением. Её едва уловимое движение навстречу. Я оторвалась на миллиметр, чтобы вдохнуть, и в этот момент её руки обвили мою талию, прижали крепче. Это был уже не вопрос, а ответ. Я снова поцеловала её, и на этот раз это было иначе. Это был медленный, глубокий, исследовательский поцелуй. Поцелуй, в котором не было спешки, потому что впереди была целая вечность таких же суббот. Я чувствовала, как её губы двигаются в такт моим, как находится свой, единственно верный ритм. Одна из моих рук соскользнула в её влажные волосы под уродливой шапочкой, другая легла на её шею, ощущая бешеный пульс под пальцами. Она вкусила на дождь, на свободу, на яблоко, на тишину. Она вкусила на спокойствие, которое пришло на смену бурям. Это был поцелуй не страсти, а признания. Не «я хочу тебя», а «ты здесь, и я здесь, и это всё, что имеет значение». Когда мы наконец разъединились, чтобы глотнуть воздух, мы не отдалились. Наши лбы снова соприкасались, дыхание сбитое, неровное, общее. Я открыла глаза и утонула в её взгляде. В её тёмных зрачках отражался тусклый свет фонаря и, я была уверена, моё собственное лицо, полное немого изумления. «Вау», — выдохнула она, и это было самое точное, самое поэтичное слово из всех возможных. Я не смогла ответить. Я просто прижалась к ней, чувствуя, как бьётся её сердце о моё, чувствуя, как по моей спине бегут мурашки, не от холода, а от переполняющей, тихой, абсолютной радости. Мы стояли так, обнявшись, в нашем маленьком убежище, пока дождь не начал стихать, превратившись в редкие, ленивые капли. А фонарь через дорогу продолжал гореть, бросая наш общий силуэт на мокрые стены остановки — одну тень на двоих, неразлучную и бесконечно длинную, уходящую в светлую, безопасную ночь Хоукинса.