Двойная экспозиция

Джон Скарэнтино вел свой кабриолет по студийной аллее, и с каждым оборотом колес лопасти системы охлаждения в его груди отзывались тупым шелестом, назойливо напоминая о неисправности. Он и сам был сплошной неисправностью, а этот шум, раз за разом цепляющегося о пластиковый корсет вентилятора, заставлял режиссера сжимать руль сильнее, пытаясь унять раздражение. Другой причиной скверного настроения мужчины было его опоздание на съемочную площадку, а точнее — источник этого события — шелковый шарф цвета пыльной розы, что лежал в пакете на пассажирском сиденье как обвинение. Буквально пару часов назад он испортил похожий: его рука без перчатки, которую он от предвкушения забыл в кабинете, превратила очаровательный пудровый платок на шее Вайперин в ветошь, выпустив из ткани половину нитей. Простое движение, чтобы прикоснуться к плечу, остановить, извиниться, — обернулось новой, наглядной катастрофой. Своим цепким режиссерским взглядом он наблюдал, как на тонком шелке поползли затяжки, словно время испещряло морщинами идеальное лицо. И в этот миг он увидел себя со стороны: устаревший, разваливающийся механизм, чьи неуклюжие попытки контакта лишь портят нечто живое и прекрасное. И даже её тихие, успокаивающие слова — «Ничего страшного, мистер Скарэнтино, это всего лишь шарф» — не возымели эффекта. Напротив, они стали последним, самым горьким штрихом. Ее всеобъемлющая доброта и готовность замять ему эту нелепую ситуацию обожгли сильнее любого осуждения. Словно он был недостоин ни её гнева, ни её прощения. Только этого безликого «ничего». «Ничего» не случилось три месяца назад. «Ничего» не произойдет и теперь. Потому что и он сам был этим «ничем». Творец, чьи прошлые работы больше не имели веса, а будущие — формы. И когда он окончательно развалится, от него не останется ровным счётом ничего. Именно эта пустота, а не шестерёнки и поршни, и была его истинной начинкой. «Неприлично, — стучало в висках, синхронно с мотором, — Отвратительно» Он припарковался, схватил пакет и направился в павильон, пока его трость отстукивала по бетону нервный, прерывистый ритм. В голове как диафильм прокручивалось утро, его планы о том, как они обсудят произошедшее между ними накануне забастовки несколько месяцев назад. Пусть алкогольный туман того вечера и был милосердным, вымывая из памяти детали, но ощущение неправильности произошедшего оставалось нетронутым и жгучим, как раскаленный шарнир, к которому нельзя притронуться. А вместе с тем приятно согревало — призрачное эхо ее кожи под пальцами, неуловимый след цветочных духов в воздухе кабинета и собственная, непривычная стремительность, от которой до сих пор скрипели все соединения. Он был жив в тот миг, словно наконец вынырнул из ледяного океана депрессии. И глоток этого воздуха был таким ярким, что последующие ночи с той даты Джон тонул уже в соленом привкусе стыда. Воздух на площадке был густым и неподвижным, словно сам ждал команды режиссера, чтобы вновь начать свое движение. Прожекторы, настроенные на прямой, расчерчивающий пространство свет, били в пустоту, а камеры сверкали чистотой, как отполированные кости. Сам студийный городок только оживал после недавней протестов, и съемочная команда, воодушевленная своим участием в этой победе, теперь пребывала в сонной, праздной расслабленности и ожидала руководства. Из этой размеренно-ленивой рабочей атмосферы, что возникает, когда начальства нет на месте, выбивалась только главная звезда будущей картины. Как змея, готовая к любой угрозе, Элиссабэт Стокер беззастенчиво сидела в кресле режиссера в полной боевой готовности: от художественно обломанных ногтей и до сверкающей обсидиановыми каплями раны в груди. Девушка ни на кого не обращала внимания — с закрытыми глазами она повторяла строки, шепотом вытачивая каждую эмоцию — и для будущего зрителя в кинозале, и для окружающих людей на площадке. Искусственная кровь, что сочилась из её бутафорской раны, была и вполовину не такой липкой, как взгляды, направленные на нее. Она чувствовала их на своей коже — колючие, алчные щупальца внимания, тянущиеся к ней из каждой тени: от них не было спасения ни здесь, в Голливуде, ни в Трансильвании. Пытаясь отвлечься, она слушала биение сердец — или хоть чего-то его заменяющего — у всех присутствующих: захлебывающиеся кровью сердца гоблинов, ровный, надоедливый гул двигателей роботов-каскадеров и медленное движение кольцевых сосудов амфибий-статистов, что были едва слышны сквозь шелест их чешуи. Она ждала одного звука — сухого, механического дребезжания шагов Скарэнтино, который должен был врезаться в этот зарождающийся галдеж и навести порядок. Но вместо этого она почувствовала что-то другое. Она замерла, а монолог в голове оборвался на полуслове, съёжившись до точки и растворяясь в общем шуме. Это была не внезапная оглушающая тишина, а затухание повседневных звуков, как когда героиня фильма встречает любовь с первого взгляда. Словно в вакуум, в который она себя заключила, кто-то вдруг запустил воздух и тепло. Тепло, которого не могло быть в этом павильоне, полном холодного света софитов и ещё более холодных взглядов. «Его здесь быть не должно. Этого не может быть» Но было. И было единственно реальной вещью во всём этом картонном царстве фальшивой крови и какофонии наслоенных друг на друга голосов. В дверях стоял Худьюд Вуду. А в его руках был букет с какими-то причудливыми, кривоватыми розами и ирисами, сотканными из пряжи всех оттенков кровоподтека. Смешной и неловкий, парень держал их так бережно, словно они были живые, и от одного этого вида в горле у Элиссабэт встал сладко-острый ком. — Худьюд... — ее голос сорвался, внезапно потеряв все королевские интонации, — Что ты здесь делаешь? А как же учеба? Он сделал шаг вперед, и его высокая, сутулая фигура смазала луч прожектора, роняя на девушку ломаную тень и закрывая ее от всего этого зала, возможно, даже от всего мира. — Прости, что прогулял, — он опустил взгляд на букет, говоря тихо, но с таким искренним раскаянием, что ей стало тяжело дышать. Она словно могла читать его мысли: «увидел твоё имя в новостях, посмотрел расписание, сел в самолет, не спал всю ночь, боялся не успеть» — словно она действительно отчитывала его, — Хотел увидеть тебя. Он потупился, смущённый собственной дерзостью, и в этом жесте была такая беззащитная, абсолютная честность, что её сердце, вечно скованное льдом долга, пропустило бессмысленный удар, а затем забилось как живое. Парень не уловил, как Элиссабэт оказалась рядом. Физическое расстояние между ними просто перестало существовать, и она врезалась в него, в эту тёплую, прочную стену из джинсовой ткани и доброты, утаскивая его в объятия, которые ни один живой монстр не мог пережить. Все ради того, чтобы сильнее вдохнуть его запах, запечатлеть его на своей коже: дорожная пыль, дешёвый кондиционер для белья и что-то глубинное, родное — запах дома, который у неё был лишь когда Худьюд засыпал рядом. — Дурак, — прошептала она в его грудь, — Я же говорила, учеба важнее. — Ты важнее, — просто ответил он, и его руки, большие и ласковые, несмотря на грубые швы, легли ей на спину так аккуратно, насколько он вообще мог, чтобы не испортить ни один ее локон перед съемками. Секунда, вторая, а за ней еще одна — прекрасное ощущение нереальности происходящего заставляло сердце сжиматься и хотеть большего: прижать сильнее, вонзиться ногтями, ловить каждое его неловкое движение. Внезапная тоска, фантомная боль длиною в три месяца, которая теперь, на контрасте с его присутствием, обрушилась на нее как три метра земли на прогнивший гроб, грозя отправить ее самоконтроль прямиком во тьму от одного лишь взгляда в его разноцветные глаза. «Это ошибка, — шипел в голове ледяной голос рассудка. — Каждый здесь — свидетель. Отпусти. Сейчас» «Его же папарацци живьем съедят после такого зрелища, — вторила ему совесть, пока Элиссабэт находила в себе силы оборвать объятие. — Отпусти» «Может, через месяц, — торговался с ней, как приговоренный с палачом, её собственный разум. — Или через два» Она сделала невозможное усилие. Мускулы напряглись как перед прыжком с высоты. Пальцы разжались. Она отстранилась на дюйм, уже чувствуя, как холод возвращается в пространство между их телами. Если бы Худьюд был чуть более проницательным, он бы заметил, каких трудов его королеве стоило оторваться от него. И уж точно бы не стал говорить ужасно-прекрасных слов, которые разом перечеркнули все баррикады из благоразумия и ответственности, которые она только что с таким трудом возвела. — Я так скучаю по тебе. Одна фраза. И больше не было никаких «отпусти». Не было «потом». Была только эта тихая правда: что сейчас, в эту секунду, она не королева. Она просто девушка, которая не в силах отпустить единственно важную для нее причину, чтобы этой королевой оставаться. Розовые глаза Элиссабэт недобро сверкнули. Не яростью, а иссушающим голодом, в котором истлевали все запреты и протоколы. Розовые радужки ее глаз закипели, темнея до оттенка свежей, настоящей крови, в тон её помаде. В павильоне на мгновение стало чуть темнее. Не все лампы — лишь те, что были направлены на них двоих, на долю секунды потеряли возможность отражать свет от поверхности, и через секунду, когда свет вернул свою насыщенность, на месте этой странной пары уже никого не было. Остался лишь шелест потревоженной пыли, медленно оседающей на пустое кресло режиссёра, и инертно захлопнувшаяся дверь в помещение. Магия древней крови, дававшаяся Элиссабэт с таким трудом, пронзила тело ледяными иглами, как только они материализовались в пустом коридоре на другом конце студии. Она сжала зубы, подавляя стон. Опешивший от внезапного перемещения Худьюд тут же стал её опорой, молча позволяя опереться на себя — он знал, как остро она реагировала на собственную слабость. Да и все в его голове сейчас казалось таким глупым и несущественным, кроме мысли, что у них есть еще одна минута, чтобы побыть вдвоем. Минута, чтобы видеть её не через экран, а вот так — близко, разделяемые только гримом и рамками приличия. Коснуться, как будто они все еще свободны от этого безумного графика взрослой жизни. Он мягко поднёс её руку к губам, закрыв глаза, впитывая каждым стежком её холод и запах. «Хочется остаться с тобой навсегда», — читалось в его глазах, когда он открыл их, но смотрел всё так же в пустоту, не решаясь встретиться с ней взглядом. Но она сама взяла его за подбородок, палец провёл по знакомым, рваным швам на его губах. — И я по тебе скучаю, — прошептала она, глядя в его глаза и, не дав ему опомниться, резко отвернулась, будто обожглась, оставляя лишь призрак своего вдоха на его лице. Ему бы хватило и этого на следующие три месяца. Но его рука, будто пришитая к её ладони, даже не дрогнула, когда девушка грубо толкнула первую попавшуюся дверь и втянула его за собой в темноту. Многомиллионная киностудия сжалась до четырёх стен, забитых старыми декорациями, стеллажами с оскалившимися банками краски и удушливого запаха лакированной древесины. И до её пальцев, коснувшихся старого шрама на его щеке — аккуратно зашитого, но такого заметного. Он вздрогнул и подался навстречу, целуя холодную кожу ладони, наконец поймав ее взгляд и вкладывая в этот жест свою абсолютную покорность. И тогда поцелуй стал неизбежным: поднеся вторую ладонь к его лицу, вампирша потянула его ближе, заставив наклониться в тесном пространстве. Его руки, ища опоры, опустились ей на спину — и мир окончательно замолк. Живые куклы вуду не чувствуют боль, но сейчас он мог поклясться, что его ударило током — разрядом, который прошёл поверх всех швов, заискрил на кончиках булавок в волосах и застрял мольбой в горле. Ему не нужен был воздух, но в этом поцелуе ему отчаянно захотелось научиться дышать и задохнуться одновременно, отчего тихие полувздохи, срывавшиеся с его уст, сводили их обоих с ума. Букет, который Худьюд все еще держал в руках, выскользнул из его руки, исчезая во мраке как последняя нить, связывающая парня с реальностью. Теперь реальностью была только эта жадно впивающаяся в его губы вампирша. Сдерживать силу ей становилось невыносимо: она уже чувствовала, как ногтями вспарывает ткань его кожи на затылке, и с рычащим усилием оттолкнула парня к стеллажу, и тут же прильнула обратно, цепляясь пальцами за полку за ним. Ее губы, сметая все преграды, обрушились на испещренную швами шею. Каждый поцелуй оставлял алое клеймо — печать её тоски на живой, трепещущей бумаге его тела. В темноте не было видно, как он порозовел — не то от смущения, не то от её помады. Но это не имело значения — значим был лишь собственный не слушавшийся голос парня, то и дело срывавшийся с губ ее именем и который приходилось глушить ладонью, одновременно удерживая Элиссабэт второй рукой. Держать. Только бы удержать. И её, и этот хрупкий, бесценный миг. Стыд вперемешку со страстью наполнил его как синтепон, лишая всех других мыслей и переживаний. «Только не уходи. Только не останавливайся, — шептал он это ей в волосы. И эта беззащитность, это полное поражение, обращенное в слова, заставляло неживое вампирское сердце биться в бешеном ритме, — Прошу, Элиссабэт» В этот миг не было ни королевы, ни студента. Были только они и тяжесть разлуки, наконец-то нашедшая выход. Их прервал резкий, болезненный свет из распахнувшейся двери и силуэт опирающегося на трость режиссера, вписанный в проем. Надежда, что у Скарэнтино хватит такта отступить, растворилась в воздухе раньше, чем успела сформироваться. Пока влюбленные разрывали прикосновение, скрипучий, как несмазанный штатив, голос уже отчитывал их, запнувшись лишь на миг, когда Худьюд закрыл собой девушку. Выстоять взгляд мужчины ему не удалось. Парень не вслушивался в нотации, но сделал очень виноватый вид, опустив глаза на пыль на полу, на самом деле думая только о том, чтобы вошедший не разглядел за его спиной Элиссабэт. Хотя даже его собственная тень, накрывшая вампиршу, казалась жалкой и беспомощной. Но, как и всегда, предпочитающая сама решать проблемы, Стокер вставила в сцену свою реплику, принимая свет из коридора за софиты. Ее ледяной, нарочито ленивый тон резал слух острее крика, но смысл слов долетал до Худью сквозь толщу ваты, будто набившей его голову от переизбытка чувств. Даже сейчас, униженный и рассеянный, он любовался ею. Уверенная и спокойная, она выдавала раздражение лишь ядовитой интонацией — последней и самой надежной броней. Сморгнув, наконец, чарующий дурман, парень заметил, как передёрнуло лицо режиссера от последних, брошенных девушкой слов. Она выпустила их, как сигаретный дым, в пространство, не глядя на адресата. Худьюд не понял, что именно ранило мужчину, но через мгновение Скарэнтино исчез из кадра быстрее, чем захлопнулась дверь. Элиссабэт пренебрежительно выдохнула, снимая с себя маску оскорбленной звезды, и ее плечи опустились под тяжестью, невидимой для всех, кроме стоящего рядом возлюбленного. — Ни секунды покоя, — зло плюнула она, испепеляя взглядом так и не закрывшуюся дверь. Мерзкая, жидкая полоса жёлтого света из коридора легла между ними, как граница. — Прости, — донесся до нее голос любимого, — Я... я растерялся. Он смотрел только на нее, и даже будучи сильно выше, казался совсем юным — в его глазах стояла настоящая боль и разочарованность в самом себе. Элиссабэт мягко коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, но прикосновение — безгранично тёплым. — Милый, мне не нужна защита. Мою честь не запятнает чужая нескромность. А мое сердце... — она отвела взгляд, и в нем мелькнула тень усталости, — моё сердце под защитой. Оно хранится у тебя. Он молча кивнул, все еще не в силах простить себе свою неловкость, пальцами ковыряя вышитые на их кончиках ногти. — Нам нужно к Вайперин, — с неудовольствием заметила Стокер, рассматривая любимое лицо, сейчас покрытое алыми разводами, возвращаясь в реальность, — Тебе нужно отмыться, а мне... поправить грим. Старый зануда сегодня будет придираться к каждому моему вдоху, — она заговорщически улыбнулась, надеясь поднять парню настроение, — Не будем давать ему повод самоутвердиться. Он снова кивнул, машинально. Затем его взгляд скользнул к той самой двери, к полосе враждебного света. Он помедлил — и взял её руки в свои. Его пальцы, теплые и прочные, несмотря на свою тряпичную природу, осторожно переплелись с ее тонкими, холодными пальцами. Он поднес ее ладони к своим губам, но не прикоснулся — костяшки ее пальцев ощутили лишь щекотное тепло ворса ткани. Нежное, почти благоговейное тепло. Он поднял взгляд, и в его пуговичных, пластиковых зрачках было видно все — всю тоску, всю преданность, всю вселенскую любовь, на которую только была способна его светлая душа. — Я люблю тебя, — сказал он просто. Всего лишь еще одна фраза. Она слышала ее тысячу раз — и на сцене, и за ее пределами. Даже от этого милого парня она слышала её не раз. Но почему-то на ее асбестово-белых щеках сейчас проступил румянец. И вот они оба стоят с розоватыми щеками — два взрослых монстра, ненадолго снова ставшие подростками, нашептывающими друг другу самые важные в мире слова в пыльной кладовке и невидимые для зрителя, как двадцать пятый кадр.