etcetera.

у мамы были мягкие руки, и когда она убирала волосы с его глаз, когда поднимала голову за подбородок, чтобы вытереть мокрый нос, когда гладила по плечу и до самого запястья, укладывая спать, олли успокаивался как будто на всю жизнь. когда папа хлопал его по спине, отпуская катиться на велосипеде по прямой дороге, и когда показывал по телевизору какие-то старые мультфильмы, и когда давал подержать фонарь, пока сам лез под машину, олли хотелось крепко уснуть, потому что ничего его больше не тревожило. и когда... — больно? — спросил кими, тёплыми пальцами придерживая его голову. чуть наклонил влево и назад. кровь как будто ударила обратно в голову. — нормально, — произнёс олли, удивительно успокоенный для человека, который только что впервые подрался. почувствовал на губах вкус собственной крови и испугался, но не подал виду: большой уже. и подрался из-за такой глупости, что признавать не хотелось, что ещё и больно после. — а если честно? — улыбнулся кими. мазнул по щеке большим пальцем и взглянул внимательными глазами. когда мама гладила по голове и целовала в макушку, олли утыкался лицом в её живот и улыбался до того, что начинали болеть щёки, и чувствовал себя маленьким, он и был маленьким, и ему не о чем было переживать. он спрашивал, можно ли ему газировки, и она всегда разрешала, только если папа тоже разрешит. папа взъерошивал ему волосы и называл волчонком, хотя олли нравились медведи. просто "медвежонок" звучало по-детски. он был маленьким, но никогда не был для них тем, к кому можно относиться по-детски. — пипец как больно, — прошептал он, по-дурацкий улыбаясь. не по-дурацки не получилось бы: из носа торчали два ватных тампона, а на щеке уже проступал синяк. — где у тебя лёд? — тепло ладоней вдруг исчезло, и олли понял, что даже глаза закрыл, потому что от света голова болела сильнее, а в том, что кими сделает всё правильно, он не сомневался. даже уснул бы, наверное, если бы не саднило половину лица. — красный холодильник такой сбоку от... короче такой, для напитков типа. сбоку от вхо... — нашел! — крикнул кими, и его шаги, отдалившиеся было в сторону гостиной, вернулись, и олли из-под опущенных ресниц видел, как он садится напротив и как его пальцы тянутся к пульсирующей щеке. — еще немного потерпи. и надо было из-за макса лезть? как будто он сам себя защитить не может. когда папа называл его волчонком, олли притворно ласково рычал и притворно ласково царапался, и папа называл его защитником и усаживал к себе на колени. разрешал вести машину, потому что это взращивало ответственность, а олли не задумывался и только радовался, когда вместо него папа нажимал на газ. оставалось только руль крутить. но он запомнил себя маленького защитником и тем, кто смело разгоняется на крутых поворотах. и тем, кто неуязвим. — это было дело принципа! не мог же я стоять молча и слушать, как они... ай! — максу расскажем? — хмыкнул кими. от ощущения льда на щеке и переносице легче не стало, только теперь вместе с болью от удара по тем же местам разлилась боль от холода. — нет! — олли почти было подскочил из кресла, но тут же сел обратно с плохо сдерживаемым стоном: по голове как будто снова ударили. — не рассказывай. нужно было выиграть. — против четверых? — ну, хотя бы одного нужно было выиграть... олли попытался шмыгнуть носом, но как-то не получилось: кровь ещё не остановилась. прикрыл глаза, потому что, успокоенный, вдруг смутился от взгляда на внимательное лицо кими, который держал лёд у его скулы. когда в детстве разбивал коленки, мама сидела с ним долго и утирала слёзы, и он как-то сам научился не плакать от боли, хотя, может быть, и заплакал бы, если бы был один. немного пожалел бы себя. и олли зажмурился и почувствовал, как те же тёплые пальцы, которые придерживали за подбородок, взъерошивают ему волосы. хотел открыть глаза, но почему-то не смог: представил, что снова увидит кими так близко и что в груди станет тревожно и при этом сонно-спокойно. — дай сам подержу, — произнёс расслабленно, и когда ладонью накрыл руку кими, только подумал: "с закрытыми глазами ощущения от прикосновений ярче", так что тут же открыл, потому что приятная тревога стала усиливаться. и рассеянным взглядом увидел, как кими улыбается пораженчески и так, словно идёт на виселицу, вздыхает. когда-то давно-давно, когда кими было лет восемь, он сказал маме, что ненавидит шампанское: знакомые папы налили ему и предлагали попробовать, а ему не нравился даже запах, но они смеялись и говорили, что он вырастет и поймёт. и он, в общем, сказал, что не поймёт даже когда вырастет, что ненавидит шампанское и почти ляпнул, что всех их здесь тоже не особо уважает. он вырос и понял. губы у олли были липкими, и одна рука занята бокалом, из которого он усердно пытался не пролить, и белая рубашка испачкана на груди, и внутри себя он ликовал от мысли, что ни рубашка, ни бокал не понадобятся им в ближайшие пару часов. нет, правда, они все были правы: он так много понял, теперь понял, даже хоть голова кружилась от резких движений, а кончики пальцев покалывало. он чуть отстранился, улыбаясь, как последний придурок, как мальчишка, на которого обратила внимание самая крутая девчонка в школе. да, да. у них выпускной, у них с олли… он повернул замок на двери и, держась за плечи олли, заглянул в его блестящие глаза и спросил, смеясь: — зачем ты пришёл в костюме? все в футболках… говорить приходилось чуть громче, чем они могли бы, если бы за дверью не играла музыка. руки сами собой коснулись его шеи, ведя от верхнего позвонка к затылку и забираясь в волосы. да, он вырос и понял. если шампанское открывает такие двери, он готов отказаться от своих детских принципов… вообще-то, если можно будет каждый день видеть олли таким, он бы от многого отказался. ладонь парня на талии кими скользнула чуть вверх и чуть вниз, как будто он не знал, нормально ли касаться его ниже. нормально. нет, даже нужно. — ну, я подумал, так солиднее, — пробормотал олли, и щёки у него покраснели от смущения. “то есть, его меньше смущает всё происходящее, чем факт того, что он одет, как выпускник. какой он…” — хорошо, что без галстука, а то я бы на нём повесился, — хмыкнул кими и, откинувшись на держащую его руку олли, расстегнул верхнюю пуговицу его рубашки. — я его взял, просто не успел завязать. и кими, эйфорически улыбнувшись и глубоко вдохнув, чтобы сдержать что-то рвущееся из груди и похожее на крик победы, прижался губами к его губам и свободной рукой осторожно, как будто пытался сделать это незаметно, взял бокал с шампанским, который сильно мешал. он вырос и многое-многое понял. поднёс бокал к их лицам и, чуть отстранившись, с трудом прерывая поцелуй, который с каждой секундой становился смазаннее и глубже, опрокинул шампанское между их лицами. — теперь придётся раздеться, — произнёс он, пожимая плечами, с притворно-удивлённым выражением лица и за борта пиджака потянул олли за собой. хорошо, что все виллы здесь устроены примерно одинаково: даже в темноте можно найти кровать. — ты взял?.. – начал олли смущённо, помогая ему стащить с себя пиджак и, одной рукой упершись в матрас рядом с головой кими, другой расстёгивал ремень. потому что он ещё и брюки с ремнём надел. и хорошо, что как-то обошёл вниманием подтяжки и эти штуки… для гольфов… — всё, что нужно, — кивнул кими, но руки только потянулись к неловким пальцами олли, не справлявшимся с застёжкой на брюках. лёжа под ним, только губы оставалось кусать от вида и от предвкушения. и кими закинул ногу ему на поясницу и повёл плечами, устраиваясь удобнее. ещё преимущество вилл: обычно те, кто обставляет здесь комнаты, понимают, что именно будет происходить. рука олли дрогнула, и он улыбнулся, как бы сглаживая момент. — может, я све… — произнёс кими, приподнимаясь на локтях. — нет! — почти что обиженно ответил олли, свободной рукой укладывая его обратно. и склонился, оставляя на шее у самого уха липкий раскалённый поцелуй. — тяжело же так стоять, — объяснил кими, кивая на его руки, напряжённые и сильные. а у самого сердце заколотилось от какой-то особенной нежности. чувствовал себя так, будто лет в двенадцать впервые посмотрел фильм, где поцелуй длился больше пяти секунд. — нормально, — помотал головой олли, и его дыхание мазнуло по шее, так что кими подался навстречу, гладя его по щекам и притягивая ближе. приподнял бёдра, когда олли сунул ему под поясницу подушку. выгнулся и от удовольствия закусил щёки, когда горячие руки стащили с него футболку. и снова поцеловал его в губы, когда поймал себя на том, что чуть не вскрикнул от движения пальцев олли вниз по его животу. дыхание сбилось, по спине пробежали мурашки. он улыбнулся. залез под ремень олли, и голова кружилась так, что самому удивительно было, как он с ума не сошёл. всё это одновременно было так неожиданно и ожидаемо, и то, что они знали, как касаться друг друга, что не стеснялись, хотя это было впервые… и эти разговоры, как будто они спали друг с другом каждый день… он отстранился и, чмокнув олли в щёку, спросил у него: — не болит? — как будто не своим голосом и неосознанно. — а должно? — удивился парень, возвращая ему поцелуй. у кими от этого живот сладко свело. — ну, кстати, даже синяка уже нет, — улыбнулся он. и встретился взглядом с удивлёнными и удивительно серьёзными глазами, которые точно говорили ему: “ну всё, хватит. пора просыпаться.” так что кими проснулся. олли усмехнулся и, быстро глянув на потирающего глаза друга, сделал вид, что не заметил ни то, что он уснул, ни то, что он проснулся. пока искал второй джойстик, и сам чуть не вырубился, а кими, наверное, опять не спал или "поспал целых четыре часа", так что не удивительно было, что он не дождался ни колы, ни чипсов, ни пока загрузится фифа. несмотря на то, что это его идеей было встретиться. на самом деле встретиться всегда было идеей кими, хотя бы потому, что олли просто не успевал предложить. он почему-то всегда думал, что нужно найти интересное место, какой-нибудь фильм, игру, взять напрокат лодку, прыгать с парашюта, попробовать древнеегипетскую кухню... так что получалось, что "давай просто посидим у тебя, поиграем в плойку" звучало раньше, чем "кими, я уже почти договорился на аренду каравана..." и ещё: олли как будто бежал от этого. за пару часов до встречи вспоминал, что всё-таки не купил какую-нибудь мелочь, которую хотел подарить, и с трудом убеждал себя в том, что причины что-либо дарить нет, и находил у себя на лице какую-нибудь лишнюю точку, и любимые рубашки-поло обнаруживал не постиранными. думал о том, что сегодня волосы лежат по-идиотски и вообще — тахикардия, так что нужно лечь поспать и... и никогда не отказывал, и даже если говорил, что болеет, кими всегда спрашивал, не купить ли ему лекарства, не заказать ли поесть и вообще — не побыть ли рядом. и врать не хотелось, даже если ложь была бы совсем безобидной и спасла бы его от чего-то неосознанного и неосязаемого. он чуть сполз вниз по дивану и поставил игру на паузу. — воды? — спросил тихо, потому что всё ещё воспринимал кими спящим. он ведь даже звук на плойке выключил, чтобы не разбудить. кими повернул к нему взъерошенную голову. — давай. а лимонада нет? — не. я могу сделать, если хо… — не утруждайся! пожалуйста. олли показалось, что он как-то покраснел, может, потому, что плед всё-таки был лишним. но подсказать было некому, так что он сам решил, что лучше слегка перегревшийся кими, чем слегка замёрзший, и, стащив плед с кровати, укрыл его, стараясь не разбудить. чувствовал себя то ли старшим братом, то ли заботливой девушкой, и ни на мгновение даже не подумал о том, чтобы обидеться, хотя у них были планы. может, оттого, что знал, что времени у них достаточно, и можно хоть каждый день собираться и играть в плойку или смотреть сериалы, и что кими никуда не уйдёт, и что кими всегда будет не против увидеться. он вернулся со стаканом холодной воды и, передавая кими, почему-то постарался не коснуться его руки. и глаза сразу отвёл. — уже почти прошло, — произнёс кими, и олли, только снова взглянув на него, понял, что это о том синяке на щеке. — да… — ответил он, и по телу прошла какая-то тёплая волна, как от объятий. — и не болит. завтра уже будет не заметно. — повезло, что успели обработать. олли сообразил, наконец, сесть обратно, и джойстик взять, и задрать ноги на диван, и включить игру, снова без звука, потому что теперь звук перебивал бы их диалог. просто когда всё внимание было сосредоточено на кими, он не мог собрать мысли в кучу, только в каком-то водовороте из воспоминаний, случайно сказанных фраз, вспышек чувств и непонятной радости пытался удержать в себе улыбки и смех. и чувствовал себя безопасно, как ребёнок. это расслабляло… и немного пугало. — ну, не прям мы успели, — пробормотал олли, на всякий случай положив второй джойстик поближе к кими. — м? — если бы ты в тот момент не шёл ко мне, я бы просто умылся и помазал мазью. я… просто я никогда не дрался, даже не ударялся так сильно за последние лет десять. я даже не вспомнил, что нужно приложить холодное. и в мозгу звенело. — а кровь из носа как бы останавливал? — спросил кими, и олли словно снова ощутил, как его рука придерживает и направляет голову, и как жжёт в переносице и вокруг пахнет кровью. — позвонил бы тебе, попросил тебя с ней поговорить. — олли в шутку закатил глаза и почти было толкнул кими локтем, но почувствовал, как сердце тревожно ухнуло, будто стало на мгновение больше. “да что не так-то?!” — удивился он внутри себя, но говорить кими о том, что не может прикоснуться к нему без лишних переживаний, не стал. — не обижайся, — хихикнул кими, и захотелось спросить у него, был ли хоть раз, когда олли обиделся на него. он даже с ходу придумать не мог, что такое нужно было сказать, что такое кими мог бы сказать, чтобы они поругались. в плане, конечно, что-то про гонки, про усердие и навыки, но он просто знал, что кими не скажет чего-то обидного и даже не подумает. — получается, я вовремя оказался рядом. — как всегда, — кивнул олли, и, чувствуя, что слова пульсируют на языке невысказанными, прибавил громкость на плойке. не хотелось вдруг оказаться сентиментальным в неподходящий момент. не хотелось быть ребёнком, которым он чувствовал себя, когда не мог справиться с эмоциями. хотя мама говорила, что это нормально, что эмоции — это правильно, но мама символизировала дом и комфорт, а не взрослую жизнь. вспоминать её слова можно было сколько угодно, но учиться быть немного больше как остальные — необходимо. он глянул на кими и поджал губы: взъерошенный и наполовину укутанный в плед, и от мысли, что никто не увидит его таким же, хотелось потирать ладони, как муха. может быть, это просто глупость. такая, о которой он потом вспомнит как об ошибках молодости, хотя ведь ничего особенно глупого они не делали. только олли уверен был, что жить так, как ему нравится, не может оказаться глупостью. папа говорил, он поймёт, если сделает ошибку. поймёт, если захочет что-то изменить. и, зная, что рядом кими, видя, как он щёлкает джойстиком, слыша его дыхание и звуки его движений, олли уверен был, что не хочет это менять. нет, наоборот: пусть это будет как можно дольше. — останешься на ночь или пойдёшь к себе? — спросил он, не думая, потому что, если бы задумался о таком, немедленно передумал бы спрашивать. кими замер на секунду, но тут же ответил так, словно они уже договаривались: — надо было посмотреть записи, помнишь, я присылал тебе. если ты не против. и ещё до того, как он закончил, олли был не против. олли был бы не против, даже если пришлось бы смотреть записанные на видео его собственные неудачи, все, полную нарезку. под трагическую музыку для страданий. поднялся среди ночи и вышел на балкон. нет. проснулся среди ночи и, обнаружив руку олли лежащей у себя поперёк живота, лицо олли почти что у себя на плече и ноги олли переплетёнными со своими, осторожно вылез из кровати и вышел на балкон. чувствовал себя человеком, знающим, что умрёт, но продолжающим шаг за шагом идти к своей смерти. ещё и с улыбкой на лице, потому что смерть иногда так нежно обнимает и изображает, что целует в щёку, но никогда по-настоящему не целует. и спит с ним в одной кровати, потому что не видит в этом проблемы, это ж как в палатках в походе спать, это как широком на заднем сидении автобуса спать друг у друга на коленях, это... всё полный бред, когда вздрагиваешь от его дыхания на шее и подсознательно всегда ждёшь, что он случайно коснётся. ловишь себя на том, что смотришь на его фотку у себя в телефоне и улыбаешься. с какой-то внезапной злостью на себя — удаляешь. хорошо, что есть "недавно удалённые". и чувствуешь себя так, словно и самого себя, и его придумал. вдохнул поглубже, но уже знал, что легче не станет. до сих пор тот дневной сон ощущался как случайно прочитанный мамой личный дневник, как незакрытая дверь в ванную, как поцеловать в губы мальчика, который нравится, и сказать, что случайно столкнулся с ним, когда увидишь непонимание и брезгливость в глазах напротив. и кими как-то особенно не хотел жалеть себя после того, как сознание подкинуло ему такие картинки. как будто не было ничего особенного в том, чем он собирался там заняться, в том, как вёл себя с олли. он немного перевесился через балкон и снова попытался дышать. как учили, когда чувствуешь, что воздуха не хватает: медленно и считая секунды. чтобы всё тело вернуло себе способность ощущать, что оно живо. и кими дышал, но считать не получалось, мысль сразу же соскальзывала на то, в каком положении он проснулся. и он думал, что нельзя придавать этому значения, нельзя-нельзя-нельзя, но он представлял, что было бы, если бы олли просто боялся признаться ему, так же, как он сам боялся признаться олли. что можно было бы в темноте коснуться его руки и попробовать переплести пальцы. что можно было бы, прощаясь, обнять немного иначе и долго не отпускать. что во сне можно было бы повернуться так, чтобы лежать спиной к его груди и чтобы его рука обхватывала сверху. если бы только была маленькая возможность, что олли чувствует то же самое. вдох и выдох. сердце забилось в неспокойном, но уверенном ритме. не будет же он страдать от невзаимности, как будто в мире мало людей, в которых можно влюбиться. пройдет время, и то, что он чувствует теперь, такое огромное и не поддающееся рациональному, притупится, как у взрослых, которые называют любовь в его возрасте юношеской и несерьёзной. пройдёт, притупится... но от этой мысли ему сразу захотелось ударить себя по лицу. проснись, ты, кажется, ещё спишь. в мире нет ни одного человека, который был бы как олли. никто не такой, как он. или даже если все были бы такими, он был бы самым особенным. — кими, — послышалось за спиной, и он вздрогнул и обернулся, забыв, что лицо у него после тяжёлых мыслей, должно быть, совсем грустное. и когда вспомнил, понял, что олли уже увидел и что смысла строить веселую мордашку уже нет. ни себя, ни его незачем обманывать. — всё в порядке? "ну почему ты спрашиваешь именно так?" — подумал кими, но тело самостоятельно, словно отделившись от его переживаний, шагнуло вперёд и убрало руки за спину, чтобы не видно было, что они ещё немного дрожат от пережитого стресса. — нормально, — ответил он, потому что в порядке не был. и так глупо ощущалось, что сердце даже после мыслей о том, что “это пройдёт”, начало колотиться, как только он увидел олли. это никогда не пройдёт, даже если умереть, даже если жениться, даже если знать, что взаимность никогда не возможна. — ты чего проснулся? и ему показалось, что олли смутился этому вопросу, но, может, просто очень хотелось верить, что олли смутился бы хоть чему-нибудь между ними. он отвёл глаза и смотрел теперь куда–то себе под ноги, а кими смотрел на него и только и мог успокаивать собственное сердце. хотя этого не хотелось, потому что и его бешеное биение было правильным, и горящие щёки и дрожащие пальцы были правильными. он уже давно не считал, что эти чувства — выбор, а не предопределение. и если бы мог не влюбиться в олли, всё равно выбрал бы влюбиться в олли и чувствовать себя так же, как теперь. если бы мог не… — я случайно, — ответил парень, и на мгновение кими подумалось, что он, может быть, тоже стесняется что-то ему сказать. — просто заметил, что тебя нет. и в темноте между ними кими представил, что может подойти ближе и положить руки олли на плечи, и расстояние сделать немерено меньше, и спросить, как будто это ничего не испортит: “ничего, если я хочу поцеловать тебя?” и самому становилось от этого паршиво, потому что не хотелось придумывать им чувства, но оказывалось, что избежать фантазий невозможно. каждый диалог, который заканчивался неопределённым, никак нельзя было перестать передумывать, и каждый взгляд, после которого краснели щёки, нельзя было перестать интерпретировать. и те сны… нельзя было перестать видеть, потому что кими не был ребёнком и не представлял любовь исключительно духовным процессом. — просто не хотел тебе мешать, — произнёс он, и несколько секунд. прежде чем олли ответил ему, сомневался, не сказал ли действительно, что хочет поцело… — кими. “ничего, если я засыпаю с тобой в одной кровати, надеясь, что ночью ты случайно нарушишь личное пространство и забудешь, что мы не встречаемся? примешь меня за какую-нибудь девчонку.” он увидел, как олли сделал шаг в его сторону, но не сразу понял, что не выдумал этот шаг. до того безопасно почувствовал себя, словно ночью всё что угодно можно было сделать, а наутро забыть, без последствий, как слишком приятный сон. увидел, как олли опускает глаза и почувствовал, что его собственные ладони оказываются в его руках. в горячих и словно тоже немного дрожащих руках, и кими знал, как ощущаются эти руки на спине, на плечах, на талии, на щеках, в волосах, как тело напрягается, когда ожидает прикосновения, и как расслабляется, когда олли отстраняется, потому что можно не ожидать уже большего. и кими с трудом собрался с мыслями, чтобы заставить себя отвести взгляд от лица парня и увидеть… что олли взаправду держит его за руки. так, что хочется наделать глупостей. потому что он стоит близко и смотрит сверху вниз, и ничего не стоит ошибиться. “ничего, если я представляю, как…” — в общем, я хочу, чтобы ты мог доверять мне, — произнёс олли, и ему самому показалось, что он лжёт. то есть, он действительно хотел этого, но, стоя так близко к кими и глядя на его покрасневшие щёки, чувствовал себя лжецом. доверять ему? когда в детстве... когда в детстве мама сказала, что он может всё ей доверить, он немного подумал и признался в том, что украл шоколадку, когда забыл дома карманные. ещё хотел занести деньги на следующий день, но забыл, и снова забыл, и снова, и в итоге оказалось, что он просто украл шоколадку и уже не мог загладить произошедшее. он смотрел на неё и ждал, что она погладит по голове и утешит, потому что мама никогда не ругала за мелочи, а ведь шоколадка — мелочь, и ему самому было стыдно, значит, он раскаялся уже достаточно. ведь бог прощает сразу, как только ты попросишь прощения? не как люди? "олли, это серьёзно," — сказала мама, и он захотел убежать. страшно стало из-за того, что она не поняла его, хотя всегда была рядом, и ему казалось, что они почти что одно существо: одни чувства и одни мысли, и одна и та же любовь, одинаково сильная и принимающая. он бы простил маму, правда простил бы... за что угодно. — "нам нужно будет вернуть деньги, сокровище моё. ты понимаешь, что поступил плохо?" и он заплакал. — я тебе и так доверяю, — тихо ответил кими, и олли стало тревожно от мысли, что взрослые никогда не доверяют друг другу полностью. они — взрослые. — кими, ты грустишь из-за меня? — спросил он, и сердце как будто замерло в ожидании, по крайней мере это так ощущалось, хотя он знал, что сердце не может "замереть в ожидании". просто грудь свело, и он не знал, чем это объяснить и что с этим делать. олли поджал губы, словно готовился к чему-то особенно сложному, и осторожно слегка наклонился, пытаясь заглянуть кими в глаза. не получилось. и он понял, что не может попробовать ещё раз, потому что ужасно боится нарушить что-то хрупкое, что позволяло ему хотя бы за руки кими держать. — нет, я даже не грущу. — прозвучало неубедительно этим упавшим голосом. в животе у олли стало тепло и словно абсолютно пусто, как если бы его тело насквозь пронизывал мягкий ночной ветер, а щёки вдруг вспыхнули, — он не понял, почему именно. захотелось залезть под холодный душ или с головой под воду, как после гонки, и включить громко-громко музыку, и бежать вперёд, пока не упрётся в границу монако... и ударить себя по щекам, и кричать, и вместе с тем сесть в угол, свернувшись в клубок, и с головой накрыться одеялом. пытался понять, что это такое, потому что, вроде бы, было важно, но мысль не держалась в голове, мысль раз за разом возвращалась к: "кими... ки-ми... я хочу, чтобы ты..." — и вместо того, чтобы завершиться, начиналась заново, словно он избегал завершения. глубоко тихо вдохнув, как перед прыжком с высоты, вдруг осознал, что хочет сделать неопределённое движение, и, не поняв, какое, провёл пальцами по ладоням кими. — если я тебя чем-то обидел, ну вдруг... скажи, ладно? и пока говорил, почувствовал, что если не убежит сейчас же, то просто умрёт. кими поднял на него взгляд. бежать, бежать, пока не выдохнется, несколько кругов, сесть в машину и впечататься в стену. в полутьме его глаза не были какого-то особенного цвета, только сверкали так, что олли сам не понял, что подумал, но точно не то, что думал раньше, глядя на кими, даже когда был с ним так близко и когда они говорили о том, что было важно. сейчас что-то изменилось. и олли смотрел на него несколько секунд, пытаясь понять, и ветер, который гладил по горящим щекам, только добавлял ощущения невозможности и правильности происходящего. “ни с кем никогда не было так,” — подумал олли, и, поймав мысль… понял. пальцы разжались соскользнули с рук кими, и пустота в животе запульсировала, и сердце забилось тревожно-быстро, но до одури приятно. словно он впервые взлетал в самолёте или сильно-сильно раскачивался на качелях. и словно он впервые влюбился. во всём теле была одновременно немереная сила и странная нежная слабость, и олли улыбнулся так, как будто готовился совершить подвиг и умереть, но не хотел, чтобы кими узнал об этом, и, бросив внезапно упавшим голосом: — голова закружилась, — развернулся неловко и, не закрывая за собой дверь, ушёл. в детстве мама обнимала его и гладила по лицу, убирая волосы за уши, целовала в лоб, в нос и в обе щёки, и он улыбался, потому что был самым счастливым человеком в мире, и мама говорила ему, что когда у него появится любимая, о ней нужно заботиться так же, чтобы она не переставала улыбаться. говорила, что папа молодец, потому что она счастлива и может показать олли, что такое любовь. и он каждый день мог говорить своим игрушкам, котам на улице и, конечно, естественно, маме и папе, что любит их. он как-то пропустил ту часть, где должен был найти любимую. он просто любил всех так, что не считал необходимым искать. и кими любил. и, кажется, начал понимать, что имела в виду мама. потому что никогда раньше ему не хотелось поцеловать человека в губы, взяв за щёки, наклонившись к нему, как на какой-то популярной картине, той, которая всем нравится, и никогда близость тела к телу не была так сладка для его души. словно он мыслями переплетался с кими, когда держал его за руки там, и совсем не думал о том, что никто, кроме них, не понял бы этого положения и не понял бы, почему они могут спать в одной кровати и почему видятся так часто. когда смотрел сериалы, не представлял на месте героев себя и кого-нибудь, потому что никого не было. зато если кто-нибудь интересовался, есть ли у кими девушка, олли хотелось ответить что-нибудь неожиданно язвительное. когда видел в магазинах то, о чём кими упоминал хоть мельком, думал, что нужно купить. без причины, просто папа всегда дарил маме мелочи, и олли считал это правильным. когда ложился спать, минуты две прежде, чем отключался, думал о том, что кими говорил ему недавно. и мысленно пытался отвечать ему на итальянском, который понемногу учил. мама говорила, он поймёт, когда это случится. и теперь, плеснув в лицо ледяной водой, олли подумал: “разве это случилось только что?” с какого момента ему отсчитывать время влюблённости в кими? с сейчас, когда он вдруг понял, что с ума сходит от перспективы коснуться его губ, или с того дня, когда начал молча заботиться о нём, считая себя его защитой? он даже не помнил теперь, когда это случилось. но, глядя в прошлое, понимал… “кими, я хочу, чтобы ты доверял мне. я хочу доверять тебе. чтобы, если я вдруг скажу тебе, как бы невзначай, что ты красивый, и что у меня так заходится сердце, и что я от волнения не могу смотреть на тебя близко больше, чем несколько секунд, ты не счёл бы меня дураком. чтобы ты остался.” "кими, я хочу, чтобы ты доверял мне так, что если захочешь сказать, что я тебе нравлюсь, то скажешь." "кими, я и сам не знал, что испугаюсь. это так страшно — осознавать, что не могу признаться тебе." олли смотрел на свои по-прежнему красные щёки и почему-то улыбающиеся губы. попробовал перестать улыбаться: ему и правда страшно, хочется исчезнуть, хочется, чтобы ничего не нужно было решать, а вместе с тем сердце теперь бьётся быстро и уверенно, и он будто бы ищет причин рассказать маме, ищет внутри себя всё новые и новые воспоминания о том, когда уже любил кими, но ещё не знал, что так. ищет причины не возвращаться туда, где кими не знает и где нельзя сказать ему, потому что они уже не дети и не забудут, как глупость, первую неудачу в любви. и он смотрел на себя и не понимал: разве само осознание может сделать человека таким счастливым? и пытался вспомнить, но всё безуспешно, был ли кими таким же, хоть раз, рядом с ним. "если я тебя чем-то обидел", — думал кими, и звучащий в его голове голос олли, произносящий это, был мягким и низким и приятно вибрировал. — "скажи, ладно?" его теплые руки и широкие плечи, осторожная улыбка, блеск в тёмных глазах. очень быстро привыкаешь к темноте, так что видишь его только немного более расплывчатым, а потом: внезапно изменившийся взгляд, вздрогнувшее тело и брошенные перед тем, как сбежать, слова. и кими не мог перестать думать об этом. вернулся в комнату, и хотя за десять минут до олли рассуждал о том, чтобы пойти сидеть на кухне всю ночь, после олли уже не мог. залез обратно в кровать, накрылся одеялом почти с головой, повернулся на бок и смотрел в окно, — специально отвернулся в ту сторону, откуда олли не мог появиться, потому что, представляя, что встретится с ним глазами, чувствовал в животе не подобающее ситуации напряжение. нет, правда. казалось, он с ума сходит, потому что сознательная его часть говорила остановиться и не придумывать, а та, что подкидывала сны, заставляла мечтать о взаимности и каждое движение и каждый взгляд стремилась истолковать по-своему, говорила, что олли там, на балконе, выглядел как человек, который влюбился. кими эту свою часть почти никогда не слушал. сложно было услышать то, что находилось значительно ниже головы. “если я тебя чем-то обидел,” — беззвучно произносил он, слегка приоткрывая губы. и отвечал олли, как хотел бы ответить, если бы у того не “закружилась голова”, если бы он не убежал, а сказал, что в самом деле с ним случилось. и так трепетно было знать, что олли ляпнул первое, что на ум пришло, лишь бы уйти. “не представляю, чем ты мог бы обидеть меня,” — думал кими и пытался сдержать улыбку. — “знаешь, я раньше думал, не может быть такого человека, которому будешь всё прощать. на которого не сможешь злиться. а когда ты спросил, не из-за тебя ли я грущу, я понял.” и хотелось дать ему пощупать пульс, может, только чтобы снова почувствовать его прикосновение к запястью. кими уверен был, что у них даже пульс забился бы одинаково. что можно было бы просто улыбнуться, и олли понял бы. остановил себя: нельзя придумывать. только руки олли так горели, и всё его тело как будто источало необъяснимый жар, когда он подошёл… кими вздрогнул, возвращаясь из мыслей, когда услышал, как выключилась вода далеко в ванной комнате и олли тихо, словно стараясь остаться незамеченным, вернулся обратно. дыхание само собой стало тише, пальцы похолодели, зато лицо запылало, и он, как ребёнок, притворяющийся, что не сидел в телефоне ночью, затаился и постарался выглядеть спящим. и вместе с желанием ничего не испортить ощущал покалывающую жажду испортить сразу всё. ночь пройдёт, всё забудется, утром никто ничего не спросит, утром олли, как всегда, сделает сендвичи, они будут идти рядом, и никто не узнает. они и сами не вспомнят. если бы это работало так, как ему хотелось! он услышал, как олли ложится на кровать, как ищет рукой сбившийся куда-то вниз плед, как замирает, когда боится, что прикоснётся случайно к кими, как рвано вздыхает, словно тонет, и осторожно ложится. и пространство становится слишком ощутимым, даже спиной, не глядя. как будто между ними не метр, а сто, и не только дотянуться нельзя, но и докричаться будет сложно. кими поджал губы: как странно всё получилось, если он и представлял себе момент осознания, взаимности, то точно не так, и если и было что-то, чего он боялся, так это отдаления. несколько шагов назад, вместо близости, хоть и не такой, какая ему мечталась, — сон спиной к спине. вместо робкой попытки поцеловать — ничего. только сердце не прекратило ждать, и кими пытался самого себя убедить не пробовать заговорить. представлял, каково было бы ему, если олли начал бы задавать вопросы. “давно я тебе нравлюсь?” и “когда ты спал у меня на коленях, это было волнительно?” и “когда я смотрю тебе в телефон, наклоняясь и почти что утыкаясь носом тебе в плечо, ты думаешь о том, чтобы повернуться?” он вздохнул и вдруг, будто никаких мыслей не передумал, будто миллион их не передумал, будто не боялся и не волновался, будто не хотел законсервировать их в том моменте, когда они держатся за руки на балконе, а щёки горят, произнёс шёпотом: — олли… и услышал, как дыхание замерло. а потом: как олли попытался восстановить его, чтобы сказаться спящим. “нет, нет, ты никогда не сможешь обидеть меня. может, это я просто не такой человек, который способен обидеться, но, знаешь, даже теперь я чувствую только, что ты мне нравишься. как назло, нравишься даже в несколько раз больше.” кими усмехнулся самому себе и, ещё немного посмотрев в окно и решив, что впереди только лучшее, уснул. и спал без снов и крепко, так что ни о чём не жалел и ничего не стыдился. — не выспался? шарль жестом попросил его поднять голову, чтобы застегнуть шлем, и олли привычным движением сделал это, не задумавшись о том, что шея, болевшая утром, и теперь не перестанет, так что зажмурился и тихонько зашипел. мог себе позволить, потому что знал, что шарль не станет поучать его, только вздохнёт неодобрительно, но скажет, максимум, что и сам был таким. удивительно, но именно это оказывалось нужным, когда он чувствовал себя потерянным и недостаточно уверенным в своих силах и навыках. и теперь, когда он не был уверен в том, что делать с личным. — н-нет, — начал олли неуверенно, хотя уже знал, что точно расскажет. не всё, конечно, но немного расскажет, а значит, он только оттягивает момент. — просто неудобно спал. шарль затянул шлем и, как будто олли был пятилетним ребёнком, проверил, не жмёт ли ему. прикоснулся рукой к шее, чуть повернул ему голову, провёл вниз и похлопал по плечу. и от этого только очевиднее стало, насколько с кими всё иначе, давно уже было иначе. потому что когда шарль стоял так близко и чуть носом не касался его носа, олли только хихикал внутри себя, потому что зрение сбивалось и черты лица мужчины становились забавно-искажёнными. а когда кими обрабатывал ему тот синяк... когда придерживал за подбородок... казалось, что весь мир сосредоточен между ними, в маленьком пространстве и мгновении между ожиданием прикосновения и самим прикосновением. правда, олли был уверен, что это ничего не значит. — ну рассказывай, — усмехнулся шарль, и олли под шлемом покраснел. теперь, когда он даже от самого себя не скрывал, что влюблён, ему казалось, что все всё знают, что все только и ждут, когда он признается, и немного считают его смешным в его попытках скрыть происходящее. он издал неопределённый звук: не получалось сразу сказать, всё-таки в детстве было иначе, в детстве он никогда лишний раз не думал. а теперь вспоминал красные щёки кими и свои такие же и представлял, что шарль посмеётся над ним, и воспоминания больше не смогут быть такими же чистыми. хотя и сам понимал, что если уж кому и рассказать, то ему. вдохнул поглубже и на выдохе, словно ныряя на глубину, произнёс: — спал на полу, потому что кими уже лёг на кровать, — и знал, что говорит не всю правду, и знал, что шарль понимает, но не мог заставить себя сказать то, что хотел. потому что внезапно обнаружил в себе страх быть непринятым, страх увидеть, что улыбка меняется на брезгливость и пренебрежение. так глупо, таким придурком чувствовал себя, но сам не мог через это переступить. шарль похлопал его по плечу и, приподняв брови, спросил тоном учителя, который очень хотел поставить ему хорошую оценку: — и всё? и олли отчего-то сильно обрадовался. "нет, не всё, еще я влюбился в него, и даже не сейчас, в смысле, сейчас, но не вчера, а заранее, просто никогда не думал об этом, блин, у тебя когда-нибудь такое бывало?! я там чуть с ума не сошел, пока привёл себя в чувство, чтобы вернуться и не выглядеть по-идиотски. и потом он пытался заговорить со мной, а я понял, что наделаю глупостей, так что не ответил, и было так стыдно, так что утром я приготовил сендвичи, как он любит, и сделал этот домашний лимонад, представляешь, впервые сделал, не мог не сделать. это так удивительно, как иначе представляются одни и те же вещи, когда уже знаешь, что влюблён." утром он звонил маме, но ничего не сказал: не станешь же при кими говорить о нём, но мама, вроде бы, поняла. и когда между делом, ещё вися на телефоне, спросил у кими, вкусно ли получились сендвичи, она нежно хихикнула, — вроде бы, поняла. он собирался позвонить вечером и теперь дождаться не мог, так что и шарль уже воспринимался как мама, и даже джордж воспринимался бы как мама, хотя он со стопроцентной вероятностью пересказал бы кими всё, слово в слово. — ну... нет. — олли отвернулся, не выдержав зрительного контакта. — мы играли в плойку, и потом я решил, что... ну, чтобы не раскладывать диван, можно лечь вдвоём на кровати. — ага-а, — протянул шарль, и олли краем глаза увидел, как он чуть закусил щёки, чтобы не засмеяться. — а потом он проснулся, и мы говорили, и я не мог уснуть на кровати, потому что думал, что так нельзя. — хорошо поговорили? — спросил шарль, и олли почувствовал, как горят щёки от стыда. как они горят от смущения, он уже познал, может быть, даже слишком много раз за прошедший день. — да блин! не смейся! — буркнул олли, хотя совсем не злился. теперь все его эмоции будто бы были способны переработаться в приятные, и он самого себя не узнавал. — нормально выгляжу? шарль, изображая задумчивость, приложил пальцы к подбородку и внимательно посмотрел на олли. а тот постарался принять наиболее непосредственный вид, представить вокруг камеры и кучу людей, представить себя уставшим и разгорячённым, представить кими, который увидит его почти сразу, хоть даже на экране. и как он раньше не переживал о том, что может выглядеть потрёпанным или недостаточно крутым? мама всегда говорила, что он самый красивый, но олли понимал, что она говорит это от большой любви, а не потому что в мире нет ни одного человека красивее него. теперь так хотелось, чтобы она просто была права. чтобы не было шанса, что он не понравится. — хорошо ты выглядишь, — ответил шарль, похлопав его по плечу, и, вздохнув так, что понятно стало, что он ни на секунду не засомневался в контексте ситуации с кими, кивнул: — давай, не задыхайся зря. и так красный весь. — я просто в феррари, — хмыкнул олли. и приподнял голову, давая теперь расстегнуть ему шлем. прикосновения рук кого угодно, кроме кими, всё-таки не были обжигающими и волнующими. и, подумав мельком о его руках на своих коленях, тут же перебил эти мысли. неужели так по-дурацки ведут себя все, кто влюбляется? если бы мама сказала ему и об этом, он… на самом деле, всё равно совершил бы эту ошибку. кими хотел найти его, но не пытался найти специально. всё-таки здесь, после гонки, быстро забывалось личное, вспоминалось общественное, а количество людей означало, что олли будет занят так же, как остальные. и он хотел бы найти олли, просто перекинуться парой фраз, и знал, что олли наверняка тоже хочет что-нибудь сказать ему за прошедшие молчаливые пару дней, но думал, что после, после, после, когда можно будет сделать это не в толпе и не на бегу, когда они снова смогут почувствовать себя собой, полностью собой. и хотя не пытался найти специально, всё равно, увидев метров на пятьдесят впереди себя спину олли, ускорился. потому что это был естественный рефлекс: попробовать быть с ним рядом, ближе, если есть такая возможность. он на бегу поздоровался с кем-то, не поняв даже, с кем, и пару раз улыбнулся в камеры. и, думая о том, что выглядит, наверное, непомерно глупо, протиснулся мимо персонала ближе к олли. и, ощущая, как сердце замерло в предвкушении, положил руку ему на талию, обнимая в привычном приветствии. — а, о, — вздрогнул олли. и кими, сдержав смешок, потому что “раньше ты не так реагировал. это просто невыносимо, теперь я пытаюсь найти в твоих движениях, словах и взглядах то, что мы оба понимаем. я надеюсь, что понимаем. я надеюсь, что не придумываю.” — кими, поздравляю тебя! — спасибо, — ответил кими и почувствовал, наконец, что олли тоже обнимает его, запоздало, но, видимо, собравшись с силами. и его ладонь на спине так пульсировала, словно он только что вылез из перегретой машины. — скажешь что-нибудь? — он кивнул на направленные в их сторону камеры. — тебе? — улыбнулся кими, как будто не понял вопроса. и от мысли, что они всё ещё не вполне отпустили друг друга, хотя уже не обнимаются и хотя между ними уже больше нескольких сантиметров расстояния, стало теплее. и щекам тоже. — ну, можешь и мне, — смутился олли, и глаза у него тут же забегали, а рука, которая лежала на лопатках у кими, быстро отдёрнулась. и, ни секунды не думая, внутри себя ликуя от того, насколько вероятна была теперь взаимность, кими прикусил губу и тут же, как будто и правда торопился, бросил, уже на ходу: — волосы смешно лежат, — и руками сделал вид, что самому себе взъерошивает волосы, потому что олли так и выглядел, будто только что голову оторвал от подушки. — я зайду за тобой вечером. зайду. окей? и когда олли, вспыхнув, начал приглаживать волосы, кими подумал, что если всё не так, если он всё-таки ошибся, если прикосновения и взгляды ничего не значат, то он всё равно не сможет не думать об этом. только если олли сам, в лицо не отвергнет его. только если не скажет, что ни секунды не думал о том же самом и не боялся показаться слишком, слишком очевидным. а кими уже перестал бояться: теперь ему даже хотелось, чтобы всё стало, наконец, очевидно, и... взять его за руку, и положить её себе на талию, и смотреть ему в глаза больше минуты, просто смотреть, пока оба не засмеются, пока пульс не взлетит, и класть руки ему на шею и на плечи так, чтобы подтянуться и поцеловать... и не просыпаться, потому что это не будет сном. и чувствовать его дыхание на своём лице, и говорить ему что-нибудь личное, и убирать упавшую на щёку ресничку самому, а не ему указывать, и спать с ним в одной кровати. нет, нет, слишком далеко надумал. слишком даже для себя. и поймав себя на этом, поднял голову и осознал, что уже минуту стоит на полпути к прессе, не делая шаг ни назад, ни вперёд, и только больше теряет суть происходящего с каждой секундой, с каждой встающей перед глазами картиной. он глубоко вдохнул, медленно выдохнул и понемногу успокоился. потому что нужно было делать работу, и кими чувствовал себя способным отложить ненадолго личностные переживания, чтобы оставаться профессионалом. и трепетно было знать, что потерпеть придётся всего лишь до вечера, а там — джордж сказал, все собираются в бар, и они с олли могут пойти, то есть, "все были бы рады, если бы вы пошли", и кими ответил, что они, конечно, придут. кими ответил бы, что ему сейчас, как никогда, нужен слегка подвыпивший и раскрепощённый олли. но это было своё, для себя. "ты уже там?" — написал олли и минутку подумал, прежде чем отправить, потому что пару дней назад шарль уже вынужден был выслушивать его переживания, и теперь мучать его вопросами не хотелось. олли просто хотел, чтобы, когда они придут, был кто-то, кто будет ждать его и кто поймёт его. он искал хоть какой-то поддержки, даже не словесной, может быть, хватило бы только того факта, что шарль посмотрит на него и подойдет поздороваться. так что сообщение с характерным звуком улетело, а олли снова взглянул на себя в зеркало, проверяя, не забавно ли лежат волосы в этот раз. может, и правда бывает "подходящее" и "неподходящее" время, и если он понял, что хочет быть с кем-то, только сейчас, значит, сейчас время как раз то самое? может, он и должен был понять только тогда, когда это будет вовремя и нужно ему самому? и может, он не просто так неосознанно и как-то сам собой выбрал кими? ему хотелось бы, чтобы это оказалось так. "да. все нормально?" — загорелось на экране телефона, и олли, взглянув на своё отражение снова, вздохнул: "хотелось бы мне знать." потому что он не знал, нормально ли, и хотя в этот раз любимая футболка-поло оказалась не в стирке, хотя даже лицо выглядело свежим и не уставшим, хотя даже тело было готово к тому, чтобы пережить снова волнение и то чувство, как будто сердце находится сразу во всех частях тела. позавчера звонил маме, и она поняла, и хотя он не готов был сказать всё прямо, она говорила с ним так, будто ему снова лет восемь и она сильнее всех в мире, будто только она может защитить его, но пытается объяснить, что защищаться ни от чего не нужно. и он знал, и щёки покалывало теплом, и он спрашивал у неё, как она познакомилась с папой и какими они были в молодости. хотелось спросить: "ты была такой же, как я?" хотелось, чтобы она была такой же, потому что это значило бы, что он станет таким же, как она. потому что для него не существовало женского и мужского, и то, что он видел в маме, не было женским или мужским, а было просто человеческим, и он хотел бы стать таким же человеком. так что он лежал на кровати, а телефон лежал рядом, и они говорили долго-долго, и олли смотрел в потолок и где-то на заднем плане сознания представлял прошлую ночь и ощущение рук кими в своих руках. и поджимал губы, чтобы не улыбаться слишком сильно, а то так болели уголки рта... "всё хорошо просто спросил мы скоро приедем" — и от того, как легко получилось "мы", олли немного успокоился. если можно было так сказать, потому что руки все равно слегка дрожали, совсем незаметно, но он знал, и только в мыслях что-то встало на место, от "что, если всё не так?" шагнув к "что, если всё именно так?" и ему хотелось поскорее увидеть кими, чтобы понять. потому что наедине с собой олли терялся и начинал думать за двоих, а то и за двадцатерых. так что когда телефон зазвонил и на экране появилась фотография кими, он вздрогнул от неожиданности, но на самом деле не боялся. — выходить? — спросил сразу же, как будто ожидал, что, услышав голос кими, разом потеряет всю свою решимость. — да, — усмехнулся голос по ту сторону. — только не торопись. — угу, — кивнул олли своему отражению, и тут же, сбросив звонок, побежал к двери. в смысле, старался не бежать, но идти спокойно не получалось, так что он только выйдя на улицу замедлился... и всё равно остановился не вовремя и почти что налетел на кими. остановился только осознав, что снова смотрит на него сверху вниз, между ними меньше шага, и сердце колотится так, что его, должно быть, слышно. и что можно различить каждую ресничку на лице кими, и увидеть каждую родинку и веснушку, и что его запах чувствуется как свой собственный, и что тепло его тела ощущается через одежду, и что собственное тело отвечает неожиданно ярко на такую простую вещь, как это тепло. так что олли, вдохнув ещё горячий воздух гаснущего дня, сделал шаг назад и подумал, как-то мельком, вспышкой, о том, что мог бы поцеловать его, сейчас поцеловать его, притянув немного за талию, просто склонив голову… — ты за рулём? — спросил олли, заглядывая кими за спину. — я надеялся оставить машину здесь, — ответил тот. — напьёшься? — ну… он хотел взять кими за руку, но оказалось, что даже это — невообразимо большой шаг. он раньше часто держал кими за запястья, за плечи, сравнивал величину их ладоней, а теперь, когда это начало иметь другое значение, думал, что нарушает какие-то границы. те, которых между ними никогда не было. так что, когда они дошли до бара, уже докрутил себя до состояния, в котором необходимость что-нибудь решить достигала предела. кивнул шарлю, который, очевидно, выдохнул с облегчением, поняв, что всё в порядке. олли хотелось бы и самому понять это. странно, как раньше получалось так просто общаться с кими, не ловя себя на том, что слишком долго смотрит на его кудряшки, что представляет себе его прикосновения на щеках, что специально сильнее вдыхает, чтобы заполнить лёгкие его запахом. и что хочет, хочет, хочет поскорее признаться, только ждёт момента. чтобы, когда получится, у них осталось воспоминание. похожее на сериал или песню тейлор свифт, немного сказочное, немного как со старой полароидной фотографии. — что тебе взять? — спросил кими, и олли взглянул на него так, словно всё уже было решено, и решено не так. — а мне позволяется угостить? он заметил, как в глазах у кими мелькнуло что-то, ещё не алкогольное, такое же, как, наверное, у него самого. и хотя нельзя было раньше времени решать что-то за двоих, всё тело напряглось, готовое к тому, что он — скажет. — позволяется, — кими склонил голову, как той ночью, как будто пытался скрыть краснеющие щёки. нет. нет. он точно пытался скрыть краснеющие щёки. это просто сумасшествие какое-то. — так что тебе взять? когда-то давным-давно, когда кими было лет восемь, он сказал маме, что ненавидит шампанское. сказал, что не “поймёт, когда вырастет”, что оно невкусное, что пьяные люди ему не нравятся. поэтому, наверное, губы олли на вкус были как клубника и ром, и они не стали напиваться слишком сильно, так что только голова слегка-слегка кружилась, когда олли, держа за талию, повернул его спиной к двери. и пальцы, скользящие вверх по рёбрам, ощущались, как один сплошной ожог, а голос, который, вообще-то, оставался таким же, как всегда, задевал каждый нерв. и немного хотелось сказать, чтобы олли помолчал, иначе всё закончится быстрее, чем успеет начаться, но больше хотелось, чтобы он говорил, говорил, кими так долго ждал всего этого… когда олли вернулся с коктейлями, кими хотел спросить, с чего вдруг такое желание угостить. и если бы они ещё были друзьями, вопрос не имел бы никакого смысла, но если не сходящая с губ улыбка всё-таки что-то значила, то вопрос должен был стать ещё одним маленьким шагом. но кими не стал спрашивать. по-дурацки долго смотрел на олли и забыл, что хотел что-то сказать. только думал: “красивый, красивый, красивый, поверить не могу, что я реально тебе нравлюсь.” когда все пошли танцевать, они тоже пошли. когда олли положил руку ему на спину, а потом мельком коснулся шеи, а потом наклонился так, словно хотел что-то сказать на ухо, но не сказал, только посмотрел в глаза и отвернулся, глубоко дыша, — кими хотел взять его ладонь и прижать к своей груди, напротив сердца, чтобы сомнений не было. “чувствуешь, чувствуешь? это из-за тебя так. если хочешь что-то сделать, то делай. я скоро взорвусь от того, как много всего испытываю.” и когда они выбежали на улицу, чтобы подышать, чувствуя, что пьянеют слишком быстро, и олли взял его за руку и мягко, будто всё ещё боялся, повёл чуть в сторону, туда, где было темно, чтобы безопасно, и остановился напротив, весь взъерошенный и сияющий, с глазами, сверкающими и чуть покрасневшими от эмоций, и немного наклонил голову, очевидно, рассчитывая свои шансы отступить, если не получится, — кими спросил: — боишься? — а олли кивнул и на мгновение отвёл взгляд. так что кими поднял голову поудобнее и произнёс, закрывая глаза: — я тоже. и оказалось, что целоваться с парнем, о котором мечтал перед сном последние несколько месяцев, вообще-то, не страшно. и когда его руки оказываются на щеках, потому что он так же, совершенно так же сходит с ума от происходящего и пытается удержаться, — это не страшно. и когда он, стараясь ровно дышать, не вскрикнуть и не подпрыгнуть на месте, говорит, что “вау”, и что “я не… даже не представлял…”, и что “ты красивый. можно уже говорить, что ты охренеть, какой красивый?” теперь дыхание олли скользило по шее, а руки приподнимали футболку, но не касались напрямую, потому что он был слишком осторожен. кими повёл плечами и обнял его за шею, только и думая, как же реальность отличается от сна. потому что здесь он не хотел торопиться, хотя тело ждало. он хотел, чтобы всё случилось так, как должно, и неожиданно для самого себя рассчитывал растянуть момент. чтобы ночь не заканчивалась. чтобы утром лежать у олли на коленях и смотреть на рассвет. — а ты будешь говорить, если я сделаю что-то не так? — спросил олли, отстраняясь, что получалось у него с трудом, словно они примагничивались друг к другу. так что, спросив, он снова приблизился и оставил почти неощутимый поцелуй на скуле кими. — я уверен, что не придётся, — хмыкнул тот, ловя прикосновение губами. и тут же, осознав, что олли всё-таки будет переживать, добавил: — но я скажу. если что. и почти как во сне потянул его за собой, потому что переспать прямо у входной двери представлялось сомнительным удовольствием. рука олли в его руке пульсировала, а шаги были осторожными, как если бы он боялся спугнуть. просто не знал, что спугнуть любовь, возросшую внутри человека за такое долгое время, невозможно. кими сел на кровать и откинулся на руки, глядя ему в глаза. в голове были какие-то фразы, только ни одна не подходила, и он хотел, чтобы всё было особенным, только их. чтобы краснеть ещё несколько недель прежде, чем они привыкнут к тому, что это случилось и что это продолжит случаться. так что он, слегка сдвинувшись назад, ближе к подушкам, облизнул сухие губы и произнёс, не вполне веря, что действительно говорит это стоящему напротив олли, а не собственной фантазии о стоящем напротив олли: — иди сюда. и сам смутился и хихикнул, но раскрыл руки, ожидая, пока напряжённое и трепещущее тело окажется ближе. и даже сейчас, если бы олли спросил, страшно ли, кими ответил бы, что — да. — мы не слишком торопимся? — спросил олли, пока расстёгивал его джинсы. и, мельком взглянув кими в лицо, продолжил, с таким же нежным взглядом и так же сосредоточенно и в предвкушении поджав губы. — если бы можно было, я бы сделал это месяца на два раньше, — выдохнул кими с тихим стоном, когда горячие пальцы провели вверх по его животу, задирая футболку. он приподнял бёдра, помогая олли, и только тогда вспомнил, что, вообще-то, не рассчитывал на столь удачное завершение вечера, поэтому надел трусы с пивом. и, поняв, что оба они это заметили, притянул олли к себе, оставляя смешки у него на губах и глядя на ямочки на щеках, как на спасение от любой неловкости. не могло быть неловко с человеком, каждую мелочь в котором воспринимаешь как дар. — хочу такие же, — засмеялся олли, чуть отстраняясь. — парные? — кими приобнял его коленом. — ну… да. и по всему телу прошёл жар, подобный накрывающей с ног до головы волне. и вместе с ним — осознание того, что они — парочка. с ума сойти просто! олли придержал его за поясницу, когда помогал удобнее лечь, и снова удивительно и сладко стало от мысли о том, что он может одной рукой удержать его тело. и губы перестали ощущаться на вкус как клубника и ром, потому что вкусы смешались, и говорить стало не совсем удобно, когда слова перебивали стоны и вздохи. и от взгляда на лицо олли, довольное и вместе с тем до сих пор немного не верящее в происходящее, хотелось бесконечно признаваться ему в любви и кусаться, и прижиматься ближе, только ближе уже было некуда. он отпустил кими на минутку, чтобы стянуть с себя эту футболку-поло, из-за которой он выглядел, как картинка, иллюстрирующая типичного британца. “но хотя бы без галстука.” хотя оказалось, что и галстук, и рубашка, и остальные неуместные предметы гардероба были бы более безопасны для кими, чем обнажённое тело с проступающими под кожей мускулами и пульсирующей на шее артерией. он взглянул вниз, где в темноте ничего было не видно, но его футболка, приподнятая до груди, так и намекала тоже раздеться. и он потянулся, чтобы сделать это, но олли перехватил его руки и, поцеловав каждую, сам снял с него всё лишнее. в смысле, и все заботы тоже. и теперь стало гораздо легче думать о нём, как о своём парне. от этого ещё сильнее сносило крышу, но страх почти совсем уходил, потому что ничего плохого не могло случиться, ничего такого, чего кими не хотел бы, не могло случиться. и он позволил себе не сдерживать голос и иногда совсем закрывать глаза, полагаясь полностью на держащие его за талию и бёдра горячие руки и на голос, который так же, как и его собственный, надламывался в особенно чувствительные моменты. и даже стонал с небольшим акцентом. олли хотел сдвинуть занавески, когда они ложились спать. как бы, чтобы не проснуться слишком рано, потому что солнце будет светить прямо в окно. даже не думал, что такое возможно: не договариваясь, всю ночь говорить обо всём на свете и вдруг оказываться прижатыми друг к другу, и целоваться, и смеяться, и решать, что пора спать, а потом снова… и когда кими задремал у него на плече, а потом проснулся на минуту, олли решил, что нужно зашторить окна, опережая рассвет. — не надо, — мурлыкнул кими. иначе этот звук назвать было невозможно, потому что сонным его голос звучал исключительно по-итальянски. — почему? — сейчас будет красиво. отсюда видно, как встаёт солнце.