Последний шанс увидеть тебя

Самое страшное в потере —

не то, что кто-то уходит,

а то, что мир продолжает делать вид,

будто ничего не произошло.

      Дворники лениво скребли по стеклу, размазывая серость туда-сюда, и мир за окном выглядел так, будто кто-то стёр его наполовину — оставив только светлые тени и намёки. Значит, перед взором не грязь стекла, а туман.       Обочина вспыхивала редкими знаками, облезлыми, ржавыми, как кости, торчащие из земли.

Добро пожаловать в Грейвич

      Последняя буква таблички раскачивалась на ветру — ch — и Тилл поймал себя на мысли, что название звучит не как имя, а как предупреждение: разворачивайся, пока можешь.       Он бы и развернулся, если бы кошмары перестали его тревожить по ночам. Для полного комплекса выписки в дурдом не хватает только подписи врача.       — Могильничек, ага, — раздалось справа, напоминая о том, что в машине он не один. — Отличное место для отпуска мертвецов.       Хёнву потянулся на пассажирском сиденье, зевая так, будто они ехали не в аномальную зону, а в глушь на рыбалку. Сейчас бы выколоть глаза для наживки, пока их снова не начало ломить от давления.       — Приятное название для городка. Спорим, тут продают только гробовые свечи и уныние на вынос?       Тилл не ответил. За последний год он вообще разучился отвечать на такие вопросы.       — Ты хоть раз был в отпуске, Тилл? — не унимался Хёнву. — Я имею в виду, без монстров, призраков и крови.       — Был.       Относительно недавно — осталось неозвученным.       — И как?       Ким Хёнву никогда не терял близкого человека, ему не понять. Тилл ни за что не станет с ним откровенничать.       — Скучно.       — Ага, — Ким усмехнулся. — Значит, ты просто патологически не умеешь быть счастливым.       Тилл не ответил. Он умел, просто забыл уже.       Хёнву лениво листал досье — тонкая папка, испачканная кофе и пеплом.       — Так, — протянул он, щёлкая языком, — город призраков, письма от мёртвого любовника, ни GPS, ни связи. Отлично. Что ещё может пойти не так?       Мист снова промолчал.       Хёнву бросил на него взгляд, полуулыбку.       — Знаешь, ты бы хоть раз сказал, что рад снова работать со мной. А то я начинаю думать, что твоя угрюмость — это уже диагноз.       Тилл чуть повернул голову — коротко, остро, как всегда. В нём коммуникабельности было ровно столько же, сколько снега в Ямайке — нихуя с хвостиком — и Хёнву давно перестал на это рассчитывать.       — Просто делай свою работу.       — Я и делаю, — тот постучал по папке. — Согласно отчётам, писем пришло шесть. Последнее — с адресом, которого официально нет на карте, но есть координаты.       — Да.       — И всё это от…       — Ивана, — перебил Тилл.       Имя повисло в воздухе. Хёнву не собирался делать такой сильный акцент на этом, но так уж получилось.       — Иван погиб год назад, — осторожно прощупал парень.       — Знаю, — бесстрастно отрезал Мист.       — Тогда всё просто: либо ты ошибаешься, — пожал плечами безобидно Ли, — либо мы едем ловить мудака, который решил прикинуться твоим мёртвым бойфрендом.       — Хёнву.       — Что?       Тилл сжал руль, но лицо не дрогнуло.       — Заткнись.       В салоне стало тихо — даже шум мотора будто стал дальше. Хёнву хотел что-то сказать, упрекнуть, что со старшими так не разговаривают, но передумал.       Всё ещё больная тема — догадался он, и, пожав плечами, включил радио — оттуда шёл слабый шорох, не музыка, а будто дыхание в динамиках. Никаких им радиоволн.       Прекрасно.       — Слушай, — наконец сказал он, выключив звук. — Если это на самом деле ловушка, может, стоило взять ещё людей?       Тилл смотрел вперёд — туда, где дорога медленно исчезала в плотном белом мареве.       — Если бы не приказ, — произнёс он тихо, — я бы поехал один.       Машина нырнула в туман — и мир исчез.       Скорость упала почти сразу.       Не резко — наоборот, слишком плавно, будто дорога начала вязнуть под колёсами. Туман облеплял лобовое стекло, просачивался внутрь через щели, пах сыростью и чем-то металлическим.       — Эй, — Хёнву нахмурился, увидев выражение лица водителя. — Ты тормозишь?       — Нет.       Стрелка спидометра дёрнулась. Потом ещё раз.       Двигатель кашлянул.       — Вот это мне уже не нравится, — пробормотал Хёнву.              Фары потускнели, моргнули — и машина дёрнулась, будто её кто-то удержал за бампер.              Тилл выругался сквозь зубы, попытался выжать газ.       Ответа не было.       Мотор заглох.       Они остановились посреди дороги, окружённые белым ничем.       — Только не говори мне, что она просто… — Хёнву не договорил.       Тилл повернул ключ. Щёлк. Ничего. Ещё раз.       Тишина — звуки мира будто обрубило. Ни ветра, ни птиц, ни жужжания насекомых — только глухое дыхание тумана.       Если бы Хёнву знал, что фамилия Тилла означает «туман», то точно вставил бы тут каламбур, но в немецком он никакой, а потому открыл дверь и, выбравшись наружу, хлопнул ею сильнее, чем хотел. Эхо прокатилось по шоссе, зацепило траву вокруг, но вернулось искажённым — будто кто-то тихо повторил звук обратно.       — Чёрт, — выдохнул Хёнву.       Тилл открыл капот и посветил фонарём.       — Что там? — спросил Хёнву, но уже ожидал, что ответ ему не понравится.       — Ничего.       Естественно, транспорт всегда превращается в «ничего», когда они подъезжают к месту миссии. Провода на месте, топливо есть, будто машина просто из прихоти — чужой — решила больше не ехать.       Тилл выпрямился и впервые заметил в конце улицы силуэты. Они выступали из тумана медленно, не сразу — крыши, фонари, аккуратные заборы. Район выглядел бы так, словно его вырезали из брошюры приличной рекламы на недвижимость, если бы серость не добавила в атмосферу мрачность. Как в плохих хоррор-играх, где ты понимаешь, что дальше будет только хуже.       — Ладно, — Хёнву почесал затылок. — Там должны быть люди. Попросим помощи. Эвакуатор, телефон, хоть что-нибудь.       Ключевое слово — должны быть. Не факт, что это не пасть монстра.       Дворы тянулись один за другим — одинаковые, аккуратные, как под копирку. Газоны, дорожки, почтовые ящики. Америка из рекламы, только без людей: ни света в окнах, ни голосов, ни собак. Вполне ожидаемо от несуществующей на карте деревни.       Они шли медленно — не потому что боялись, а потому что туман искажал расстояние. Дом, который казался близким, отступал, как мираж.       Хёнву постучал в первый дом.       Никакого ответа.       — Ненавижу туман. Даже в тишине кажется, что кто-то рядом дышит.       — Никто не дышит, — сухо сказал Тилл. Он вообще из тех, кто не паникует раньше времени.       Во второй дом постучались чуть сильнее.       — Эй! — позвал Ким. — Есть кто живой?       Ответом было только эхо — глухое, неправильное.       Тилл отошёл от двери и машинально посмотрел на номер в конце здания.       41.       — Хёнву, — тихо сказал он.       — М?       — Посмотри.       Соседний дом: та же дверь, тот же почтовый ящик и тот же номер.       41.       — Ладно… — Хёнву нервно усмехнулся. — Это уже интереснее.       Они прошли дальше.       Следующий дом.       И следующий.       41.       41.       41.       — Это шутка? — спросил Хёнву, но ответ ему был не нужен.       Тилл протянул руку к ближайшей двери.       — Подожди, — Хёнву положил ладонь на кобуру.       Ручка легко поддалась — дверь была не заперта — и Тилл толкнул её. Дом принял их внутрь.       В прихожей пахло пылью, старым деревом и чем-то едва сладким — как у бумаги, которую слишком долго хранили, перекладывали с места на место, но так и не решились выбросить. Воздух был сухим, застоявшимся, словно дом давно ждал, когда его снова вдохнут.       Обувь у порога стояла разная: домашние тапочки, детские резиновые сапоги, взрослые — грязные, с засохшей глиной, женские и мужские кроссовки. Ничего нового. Ничего аккуратно убранного. На вешалке висели дождевики и синие куртки — одинаковые, будто купленные разом.       — Здесь… жили, — тихо сказал Хёнву, оглядываясь.       Тилл кивнул, но отвечать не стал.       Гостиная выглядела так, будто хозяева вышли ненадолго — и не вернулись. Подушки на диване лежали неровно, на журнальном столике — пустая кружка с давно высохшим кольцом чая на дне. Возле телевизора стояла ваза с искусственными цветами, покрытыми тонким слоем пыли.       На деревянной полке над ними — сувениры, фоторамки с детскими рисунками и игрушки.       Маленькие фигурки стояли плечом к плечу: Локи, Тор, Железный человек. Слишком яркие для этого дома.       Они окружали фотоальбом, лежащий в центре полки, будто защищали его от чужаков вроде них.       У Тилла неприятно сжалось в груди.       — Ты это видишь? — спросил Хёнву.       — Да.       Тилл взял альбом в руки. Картонная обложка была тёплой — или ему так показалось. Он провёл пальцами по краю, словно опасаясь, что тот рассыплется.       — Никого, — сообщил Хёнву, обойдя остальные комнаты. Потом замолчал. Вернувшись в гостиную, он посмотрел на альбом и уже тише добавил: — Но, кажется… я понял, чей это дом.       Тилл поднял на него взгляд.       — Что ты…       Он открыл первую страницу.       На фотографии был Иван.

***

      Мальчишка — лет десяти, не больше. Упрямый взгляд, чуть растрёпанные волосы, знакомая до боли улыбка. Он стоял на крыльце этого же дома, держась за руку женщины — вероятно, матери — и щурился на солнце.       Тилл замер.       Горло сжалось так, что стало трудно дышать.       — Это… — начал Хёнву и не договорил.       Тилл перелистнул страницу.       Ещё фото.       И ещё.       Иван в начальной школе. Иван на заднем дворе — с корзиной яблок в руках и грязными резиновыми сапогами. Иван у отца на руках, совсем ещё ребёнок.       Иван — живой. Настоящий. Из прошлого, в которое Тилл никогда не был допущен.       — Это не может быть совпадением, — тихо сказал он наконец, когда смог прийти в себя. — Но у Ивана был другой дом в детстве. Я был у них много раз.       Хёнву медленно кивнул.       — Фотографии могут быть ненастоящими… — он замялся. — То есть, не существующими. Это может быть трюк того, кто заманил тебя сюда.       Тилл закрыл альбом.       В груди росло неприятное, вязкое чувство. Не страх.       Злость.       И мысль, от которой хотелось выругаться вслух:       Если это монстр — он бьёт точно туда, где больнее всего.

***

      Они обошли ещё несколько домов — на автомате, без особой надежды. Внутри всё повторялось: одинаковые прихожие, одинаковые гостиные, те же самые полки, те же следы жизни, оборванной не криком, а тишиной. Разницы не было даже в мелочах — чашка на столе стояла там же, с теми же следами, куртки на крючке, игрушки и фотоальбом.       И номера.       Везде — 41.       Улица тянулась дальше, но туман густел, а свет начал медленно гаснуть, будто день не заканчивался, а просто уставал. Фонари зажигались не сразу — один за другим, с запозданием, словно сомневались, стоит ли.       — Ночевать будем здесь, — сказал Хёнву наконец. — Ходить дальше в темноте — идиотская идея.       Тилл спорить не стал.       Они договорились дежурить по очереди — старая привычка, отработанная годами. Так было безопаснее. Тилл вызвался первым: сон всё равно не шёл, да и мысли не отпускали.       Хёнву устроился в комнате, ближайшей к гостиной, не закрывая дверь — так, чтобы слышать любой звук. Он уснул быстро, почти сразу, будто тело наконец позволило себе отключиться. Как будто не Мист был за рулём всю дорогу, пока тот дрых.       Тилл остался в гостиной один.       Дом ночью был другим. Не враждебным — нет. Скорее внимательным.       Он снова взял фотоальбом.       Медленно. Осторожно — будто боялся, что тот рассыплется под пальцами, если он возьмёт его слишком уверенно.       Картонная обложка была тёплой. Или это ладони дрожали так сильно, что всё казалось теплее, чем есть на самом деле.       Тилл сел на край дивана и открыл первую страницу.       Иван смотрел на него с фотографии так, будто ничего не случилось. Будто не было года, вычеркнутого из жизни, пустого гроба, ночей, когда просыпаешься с криком и долго не можешь понять — почему в комнате так тихо.       Тилл пролистал дальше.       Он провёл большим пальцем по краю очередного снимка. Глупо. Бессмысленно. Как будто бумага могла помнить тепло.       — Ты же обещал, — прошептал он почти беззвучно. И сам не понял — что именно. Вернуться? Не умирать? Или просто быть?       В памяти всплывали совсем другие картинки — не эти аккуратные фотографии, а обрывки настоящей жизни. Как они возвращались домой после заданий, измотанные, грязные, с адреналином в крови. Как Иван первым делом ловил его за запястья — проверял пульс, смотрел в глаза, убеждался, что он здесь. Живой.       Как потом они молча лечили друг друга. Снимали одежду, находили новые раны, ругались сквозь зубы, когда было больно. Как целовали шрамы — осторожно, почти почтительно, будто извинялись за каждую из них.       Тилл сглотнул.       Ему казалось, что если он закроет глаза, то почувствует снова это тепло. Вес Ивана рядом. Запах, который невозможно спутать ни с чем.       Он снял перчатку.       Кольцо холодно блеснуло в тусклом свете лампы.       Иван сделал ему предложение внезапно незадолго до последней миссии. Просто подошёл к нему на балконе и спросил прямо, не удосужившись даже на колено опуститься. Как будто боялся, что если будет тянуть, то не успеет. Они тогда даже спорили, чью фамилию возьмут. Смеялись. Планировали. Будто впереди у них было всё время мира.       И Тилл носил это кольцо с того самого дня, не снимая — словно у них всё ещё было будущее, которое они обязаны спланировать.       Он снова посмотрел на фотографии и подумал, что если это дело рук монстра — то тот выбрал самый простой и понятный путь. Самый грязный. Бить по тому, что не заживает.       Тилл медленно стянул кольцо с пальца, мысленно убеждая себя — или призрак Ивана, который должен быть давно отпущен и покоиться с миром, — что это не отказ от любимого человека, а сопротивление нечисти, решившей сломать его окончательно.       Они ведь обещали друг другу: если кто-то не вернётся — другой будет жить за двоих. Будет сильным. Будет учиться вновь дышать, шутить, смеяться, влюбляться.       Кольцо оказалось неожиданно тяжёлым.       И только тогда он заметил гравировку на внутренней стороне — фразу, которую Тилл услышал от него в самый первый раз, когда Иван открыл перед ним сердце.       — Моя Вселенная.       Воздух застрял в груди.       Тилл сжал кольцо так сильно, что металл впился в кожу, и прижал кулак к груди, будто мог удержать сердце, не дать ему разлететься на куски.       — Иван… — вырвалось у него.       Слёзы пришли тихо. Не истерикой — просто внезапно, как если бы кто-то выключил свет внутри. Он согнулся, закрывая лицо ладонью, и плакал беззвучно, давясь дыханием, шепча имя снова и снова.       В груди разливалась тоска по чужим ласковым прикосновениям, по мягким объятиям, по ощущению дома, которое исчезло вместе с ним.       Нет.       Он не сможет научиться дышать так же, смеяться так же, любить так же. Никогда. Если однажды в нём и шевельнётся что-то — это уже не будет так, как было с Иваном. Какое глупое было обещание. Шрамы не заживают до конца, сколько их ни лечи — они остаются навсегда, потому что помнят всё и болят изнутри.       Тилл вытер лицо, глубоко вдохнул и, собрав остатки сил, перевернул альбом, чтобы закрыть его.       На последней странице не было фотографии.       Там была надпись — неровная, выцарапанная чем-то острым, словно в спешке:       Ты веришь в Бога?       Тилл замер.       Медленно выпрямился, чувствуя, как холод поднимается от живота к горлу.       — Иван?.. — вырвалось неверяще, почти беззвучно.       Ответа, разумеется, не было.       Он смотрел на надпись, не моргая, и в голове настойчиво билась одна мысль — тупая, липкая, как навязчивая мелодия: этого здесь не было. Он бы запомнил.       Или нет?       Тилл закрыл альбом резче, чем собирался, будто хотел оборвать саму возможность продолжения, и несколько секунд просто сидел, глядя в пустоту. Сердце билось неровно, слишком громко для тишины вокруг.       Он с ума сходит?

***

      Тилл долго сидел неподвижно, вслушиваясь в дом.       Ничего не происходило. Ни шагов, ни шорохов — только ровное, тяжёлое дыхание Хёнву из соседней комнаты. Этот звук странным образом успокаивал. Доказывал, что он не один. Что всё происходящее — не галлюцинация и не сон, в котором ты остаёшься заперт в собственной голове.       Тилл аккуратно положил альбом обратно на полку, будто опасался, что если оставить его раскрытым, дом снова что-нибудь добавит. Кольцо он снял окончательно и повесил на цепочку, спрятав под одеждой. Пальцу было непривычно пусто — словно с него сняли не металл, а часть кожи.       До рассвета он так и не смог расслабиться. Сон не приходил — не потому что не хотелось спать, а потому что тело не верило, что здесь безопасно.       Он сидел в гостиной, время от времени поднимаясь, чтобы проверить двери, окна, коридоры. Всё оставалось на своих местах. Замки были целы. Стёкла — нетронуты. Дом выглядел слишком обычным для того, что происходило у него внутри, и от этого становилось только тревожнее.       Когда свет за окнами начал сереть, а туман слегка отступил, Хёнву проснулся сам.       — Моя очередь? — хрипло спросил он, выходя в гостиную и зевая.       — Уже утро, — отмахнулся Тилл.       Хёнву бросил на него внимательный взгляд, задержавшись дольше обычного.       — Ты вообще не спал.       — Не хотелось.       Хёнву бросил на него короткий взгляд — оценивающий, без сочувствия и без давления.       — Тогда позже отоспишься, — сказал он спокойно. — Разберёмся с отправителем писем, выберемся — и поспишь нормально. Не впервой.       Тилл кивнул. Это звучало разумно. Привычно. Так, как всегда говорили перед тем, как нырнуть глубже в дело.       Хёнву наклонился к сумке, стоявшей у стены, вытащил пару протеиновых батончиков и бросил один Тиллу.       — Поешь. Потом забудешь.       Тилл машинально поймал батончик, покрутил в пальцах и вскрыл упаковку. Есть не хотелось, но он знал это ощущение: тело потом напомнит о себе резко и неприятно, если сейчас не дать ему хотя бы что-то.       Они ели молча, стоя у стола, между делом проверяя снаряжение — оружие, кобуры, фонарики. Руки работали автоматически, как всегда. Мысли постепенно выравнивались, переставая крутиться вокруг ночи.       — Если предположить, что письма — приманка, — сказал Хёнву, — то цель была одна: привести тебя сюда.       — Значит, дальше он должен проявиться, — ответил Тилл. — Или оставить ещё один след.       Хёнву кивнул.       — Тогда не сидим.       Они вышли из дома вместе.       Улица тянулась вперёд ровной, аккуратной линией, но чем дольше они шли, тем сильнее возникало ощущение, что шаги не имеют значения. Пространство не сопротивлялось — оно просто не отпускало.       Туман редел и сгущался волнами, как дыхание. Где-то впереди должен был быть поворот. Или выход. Или хотя бы что-то, что отличалось бы от предыдущих десяти минут пути.       Ничего.       Хёнву остановился первым. Достал сигареты, повертел пачку в руках, вытянул одну.       — Огонь есть? — спросил он, не поднимая взгляда.       — В бардачке, — ответил Тилл почти сразу.       Пару секунд Ким просто смотрел на сигарету между пальцами, потом медленно выдохнул и провёл ладонью по лицу — от лба к подбородку, с тем самым мучительным жестом человека, который только что упёрся в тупик.              Сигарету он убрал обратно.       — Значит, всё-таки так, — тихо сказал он.       Тилл смотрел вперёд. На туман. На одинаковые силуэты домов, которые больше не раздражали — только давили.       — Мы не выйдем к машине, — произнёс он.       Не как предположение. Как констатацию.       — Нет, — согласился Хёнву. — Уже не выйдем.       Они развернулись и пошли обратно — не потому что верили, что что-то изменится, а потому что идти было больше некуда. Дом принял их так же молча, как и в первый раз. Дверь закрылась за спиной с мягким, почти вежливым щелчком.       В гостиной было прохладно. Воздух стоял неподвижный, будто дом не любил сквозняков.       — Ты встречал прежде таких существ? — спросил Тилл.       Он старался, чтобы голос звучал ровно. Но вопрос выдал его раньше, чем он сам это осознал.       Хёнву не ответил сразу. Он прошёлся по комнате, остановился у окна, посмотрел в мутное стекло.       — Демоны оставляют следы — пепел, запах серы, ожоги. Призраки — холод, электричество. Оборотни, вампиры — физику. А тут… ни присутствия, ни остаточного фона.       — Это не похоже ни на что, с чем мы сталкивались прежде, — продолжил Тилл, будто проговаривая мысль вслух.       — Но сама деревня существует, — продолжил размышлять Ким. — Мы её трогаем. Ходим. Вещи настоящие.       Тилл сжал пальцы.       — А если это не оно пытается с нами связаться? — сказал он тихо. — А если это… он?       Хёнву медленно повернулся.       — Ты сейчас о ком?       Тилл не ответил сразу. Он смотрел на пол, будто там мог быть нужный ответ. То, что он сейчас скажет, будет звучат как бред скорбящего сумасшедшего.       — Иван, — сказал он наконец, ощущая себя нелепо — как человек, которому нельзя верить даже самому себе.       Тишина в комнате стала плотнее.       — Ты думаешь, он жив? — осторожно спросил Хёнву.       Благо, ему хватило тактичности не закатить глаза со вздохом.       — Я не знаю, — Тилл покачал головой. — Но это место… эти вещи… вопросы… Они слишком личные. Слишком точные.       Хёнву подошёл ближе и остановился напротив него.       — Тилл, — сказал он мягко, но твёрдо. — Я понимаю, почему ты так думаешь. Правда. Но если бы Иван мог связаться с тобой… он бы не стал делать это так.       — Ты не знаешь, — резко ответил Тилл и тут же пожалел об этом.       Хёнву не обиделся.       — Знаю одно, — сказал он. — Что бы это ни было, оно использует твою тоску по нему.       Он помолчал, потом добавил:       — Если есть ещё мысли или предположения — говори.       Тилл не сразу двинулся к полке.       Он стоял, глядя в пол, и ловил себя на том, что сердце бьётся слишком ровно — так бывает не от спокойствия, а от оцепенения. Мысли не метались, не путались. Они выстраивались в цепочку, неприятно логичную, и от этого становилось только хуже.       Он уже знал, что покажет. И знал, что после этого в комнате станет теснее.       — Есть одна вещь, — повторил он тише и наконец поднял взгляд, — которую я не могу объяснить.       Он взял альбом с полки и положил его на стол между ними, будто вещественное доказательство. Перевернул. Открыл последнюю страницу.       Ты веришь в Бога?       Хёнву не дотронулся до альбома. Он просто смотрел.       Слишком долго.       — Где ты это нашёл? — спросил он наконец.       — Здесь, — ответил Тилл. — Этой ночью. Надписи раньше не было.       Он не добавил, после чего именно. Не сказал про то, как руки дрожали, а он звал Ивана в слезах.       Хёнву медленно выпрямился, прошёлся по комнате, будто пытался уложить мысль в движение.       — Это… вопрос, — сказал он наконец. — Не послание и не угроза.       Тилл усмехнулся уголком губ, но в этом не было ни капли веселья.       — Как у Булгакова в книге, да?       Хёнву бросил на него быстрый взгляд.       — Ты тоже вспомнил.       Конечно, вспомнил.       Два человека. Два неверующих. Вопрос о вере — заданный не священником, не фанатиком, а тем, кто точно знает ответ. И тот, кто смеялся, кто доказывал, что нет ни Бога, ни дьявола, ни высших сил — лишился головы самым наитупейшим образом. Абсурдно. Не как наказание, а как насмешка над логикой.       Тилл сглотнул.       Когда-то давно, ещё подростком, Иван задал ему этот же вопрос — без подтекста, почти между делом. Они сидели на ступеньках, ели что-то липкое и сладкое, и Иван вдруг спросил:       — Ты веришь в Бога?       Тилл тогда фыркнул. Сказал, что это бред. Что верить можно только в себя, собственные руки и в то, что можно удержать.       Иван не спорил. Только посмотрел как-то странно — будто запомнил ответ.       Теперь этот вопрос снова был здесь, и на этот раз Мист не знал на него ответ. Тогда они были детьми, далёкими от охоты на нечисть и расследованиями неизвестных монстров. Сейчас они в курсе о существовании даже того, с чем ещё не успели столкнуться.       Тилл почувствовал, как внутри поднимается холодная, рациональная мысль — самая опасная из всех.       А если это не просто вопрос? Вдруг, какое-то условие?       Он посмотрел на надпись снова и вдруг отчётливо понял: вопрос не был задан «вообще». Он был адресован.       Ему.       — Если следовать этой логике, — сказал Хёнву, медленно подбирая слова, — то тот, кто отрицает… оказывается в худшем положении.       Тилл кивнул.       Он не стал говорить, что именно отрицает. Это и так было ясно.       Хёнву выдохнул медленно.       — Значит, это что-то мощное.       — Или очень древнее, — нехотя предположил Мист. Каждый охотник знает — то, что древнее, лучше вообще не шевелить и не злить, потому что оно может быть проблематичнее по рангу сложности миссии.       Тишина накрыла их снова.       Тилл почувствовал, как что-то сжимается под рёбрами.       Он никогда не боялся смерти. Не так. Не абстрактно. Но мысль о том, что всё может закончиться не выстрелом, не боем, не выбором — а ответом на вопрос — была унизительно страшной.       Хёнву посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно, потому что глаза Тилла выдали все его мысли.       — Мы не знаем, что это за сценарий с письмами и странными вопросами, — сказал он. — И не знаем, кто его написал.       — Но знаем, кому задали вопрос, — усмехнулся невесело Мист.       Ему вдруг отчётливо захотелось курить до ломоты в пальцах и пустоты во рту, но сигареты были бесполезны без огня, а огонь — остался в машине. В месте, куда они больше не могли вернуться.       — Что бы это ни было, оно не торопится на нас напасть, — сказал Хёнву после паузы, — а это значит, что у нас есть время подумать.       Тилл кивнул.       Думать он умел. Просто сейчас каждая мысль вела в сторону, где слишком легко было увидеть собственный конец.              И вопрос, который висел в воздухе, становился всё тяжелее:       А если в следующий раз ему отрубят голову?       Тилл не стал убирать альбом обратно на полку — оставил на столе, между ними, будто напоминание о том, что некоторые вещи нельзя просто спрятать — они всё равно останутся в комнате.       — Нам нужно попробовать кое-что, — сказал Хёнву после паузы. — Даже если это не сработает.       Он уже доставал мел, не спрашивая разрешения. Движения были уверенные, отработанные годами.       Тилл наблюдал молча.       Символ ложился на стену постепенно — линии пересекались, замыкались, образуя знакомый узор. Ловушка для демонов. Не из книжек — из практики. Та, что должна была сработать хотя бы как индикатор.       — Закроем, чтобы не видел, — сказал Хёнву, отступая на шаг, — вдруг это тоже мощный демон, как и у Булгакова?       Они повесили покрывало — плотное, тяжёлое, с запахом старой ткани. Оно легло ровно, без складок, будто ждало этого.       Несколько секунд ничего не происходило.       Тилл уже начал думать, что так и будет — что их действие просто растворится в пустоте, как и всё остальное.       А потом воздух изменился: вдруг стало труднее дышать — как перед грозой, когда давление падает, и тело реагирует раньше сознания. Пол под ногами дрогнул. Совсем слегка, но достаточно, чтобы Тилл инстинктивно расставил ноги шире.       Лампа над ними закачалась, бросая тени на стены. Тени потянулись — длинные, неестественные, будто им не хватало места.       И тогда покрывало сорвало. Не упало — буквально сорвало, резко, будто кто-то дёрнул его изнутри.       Оно с глухим стуком рухнуло на пол.       Символ был испорчен.       По нему — по линиям, по замкнутым кругам — пошли трещины, словно стена была не стеной, а стеклом под давлением. И поверх всего, большими, неровными буквами, будто выломанными изнутри, проступила надпись:       Найди меня.       Тилл не сразу понял, что произошло.       Он просто смотрел. И ощущал странное — не страх, не ярость, а… стыд. Будто они сделали что-то наивное. Детское.       Хёнву первым выдохнул.       Медленно. Тяжело.       — Что бы это ни было, — сказал он глухо, не отрывая взгляда от стены, — оно только что посмеялось над нами.       Он поднял голову.       — И показало, что не является демоном.       Тишина снова вернулась.       Но теперь она была другой. Не внимательной — скорее довольной. И где-то на границе слуха ему показалось, что то существо тихо, едва заметно, усмехнулось.

***

      Они вышли из дома и пошли вдоль улицы без направления — просто потому, что стоять на месте было хуже. Движение хотя бы создавало иллюзию выбора и гоняло мысли в голове.       Туман редел неровно, будто кто-то местами стирал его ладонью. Где-то открывался вид на два-три дома вперёд, где-то снова сгущался, пряча всё дальше собственного дыхания. Шаги звучали глухо, не отражаясь эхом, словно пространство не хотело возвращать звук обратно.       Хёнву шёл чуть впереди, осматривая землю, заборы, стены — не глазами туриста, а глазами охотника. Тилл видел это по мелочам: по тому, как тот замедлялся у углов, как смотрел не туда, где красиво, а туда, где что-то могло быть не так.       — Что, если этого места… не существует? — сказал Хёнву наконец.       Тилл даже не сразу понял вопрос. Он был слишком усталым для абстракций.       — Мы это уже поняли, — ответил он.       — Я не об этом, — Хёнву остановился, повернулся к нему. — Я имею в виду — физически. Что если и нас здесь нет? Если наши тела где-то в реальности, а сознание застряло тут. Сон. Кома. Иллюзия.       Мысль была логичной, вот только…       — Ты видел сон, когда спал сегодня? — спросил Тилл. — Или чувствуешь усталость, боль в мышцах или голод?       Хёнву нахмурился, перебирая ощущения.       Тилл чувствовал усталость и сейчас — в ногах, в плечах, в голове. Настоящую. Телесную. Ту, которую невозможно симулировать.       Во сне не болят мышцы.       Во сне не ноют суставы.       Во сне не хочется сесть просто потому, что больше не можешь идти.       — …Окей, — выдохнул Хёнву. — Этот вариант отпадает.       Они пошли дальше.       — Тогда что это за нечисть может быть? — спросил он, уже без прежней уверенности.       Тилл остановился резко, будто его дёрнули за плечо.       — Повтори.       Хёнву обернулся, непонимающе.       — Что за нечисть это может быть?       Тилл смотрел в туман перед собой, но видел не дома — мысли.       — А если дело не в нечисти? — произнёс он медленно. — Что, если это… явление?       Слово повисло в воздухе непривычно пустым.              — Как проклятье? — сузил глаза Хёнву.              Тилл покачал головой. Он сам не знал почему — просто чувствовал, что это не то. Проклятья имели источник. Явления — причину. А здесь причина будто ускользала, оставляя только форму.       — Что, если это изначально связано не со мной? — сказал он и тут же сжал зубы.       Мысль была опасной. Потому что за ней тянулась другая.       — Не с моей травмой, — продолжил он тише. — А если…       Он замолчал.       Слова застряли где-то под рёбрами. Он нащупывал их, как в темноте ищут выключатель, боясь включить свет.       — …А если это место появилось из-за Ивана? — наконец выдохнул он. — Вещи. Фотографии. Фразы.              Хёнву медленно выдохнул.              Он знал, почему Тилла не отправили одного.              С самого начала — ещё тогда, когда начали приходить письма — Мист держался за мысль, которую не произносил вслух: а вдруг он жив. Начальство это видело. Они не могли послать Тилла на подобную миссию в одиночку — слишком велик был риск, что это ловушка. Но и поднимать целый отряд из-за писем, которые вполне могли оказаться жестокой шуткой или подставой низкосортной нечисти, было бы излишне.       Тилл умел справляться. С большинством тварей — в одиночку. Иногда даже с демонами.       Но не тогда, когда в ход шли не когти и клыки, а память. Не тогда, когда кто-то тянул за самую болезненную нитку — за надежду. За Ивана.       Поэтому Ким и был здесь.       — Тилл, — сказал он мягко, но твёрдо. — Он мёртв.       Слова прозвучали без нажима. Как факт. Как якорь, за который можно ухватиться, когда всё остальное начинает плыть.       — Разве Иван мог превратиться в… — Хёнву запнулся, подбирая формулировку, — во что-то, что заперло бы тебя здесь и заставило проходить через это? Он бы не стал давить на тебя вашими чувствами.       Тилл резко мотнул головой.              — Ты не понял. Я не говорю, что всё тут он сделал, — голос дрогнул, и он сам это услышал. — Я говорю — из-за него. Благодаря ему. Как будто… как будто он стал причиной, а не источником.       Он замолчал, чувствуя, как мысль рассыпается, не успев оформиться до конца.       И в этот момент издалека донёсся звук.              Скрежет — металлический, протяжный, будто что-то тянули по камню. А следом — смех. Незнакомый, ломкий, слишком живой для пустого места.              Они замерли одновременно.              Руки легли на оружие раньше, чем сознание успело испугаться. Туман впереди дрогнул — или это просто показалось.              Смех повторился.              Где-то дальше по улице.       И на этот раз он звучал так, будто кто-то услышал их разговор.       Они не побежали.       И это было почти против инстинкта — тело требовало движения, резкого, спасительного, но разум понимал: бежать здесь некуда. Звук не звал — он отмечал. Как будто кто-то, услышав правильную мысль, просто дал знать: да, ты близко.              Смех больше не повторялся.       Остался только скрежет — редкий, неровный, будто источник звука сам не до конца понимал, как именно должен звучать. Он доносился откуда-то сбоку, где дом стоял чуть плотнее, а забор сходился ближе.       Что-то происходило на заднем дворе.       Мысль была неприятной, но слишком логичной, чтобы её отмахнуть.       Они пошли в сторону звука — медленно, осторожно, проверяя каждый шаг. Туман здесь был гуще, почти стелился по земле, цепляясь за ботинки, за края одежды. Воздух пах сыростью и чем-то металлическим, как после дождя, которого не было.       Тилл ловил себя на ощущении, что пространство стало внимательнее. Будто улица, до этого равнодушная, теперь следила за ними. Не глазами — ожиданием. От этого по спине прошлись мурашки и прошиб холодный пот.       Дом справа ничем не отличался от остальных. Тот же фасад. Те же окна. Тот же проклятый сорок первый номер. Но задний двор был открыт — калитка распахнута, и сквозь неё тянулась узкая дорожка, уходящая вглубь.       — Это приглашение? — пробормотал Хёнву.       — Или проверка, — ответил Тилл.       Он первым шагнул внутрь.       Задний двор оказался больше, чем должен был быть. Не огромным — просто чуть больше, чем позволяла логика. Забор тянулся дальше, чем ожидалось, а дом за спиной словно отступил на пару метров, освобождая пространство.       Скрежет повторился.       Теперь ближе.       Тилл остановился, сердце неприятно дёрнулось где-то в горле.       — Оно хочет, чтобы мы подошли сами туда, — тихо сказал Хёнву.       Они сделали ещё несколько шагов — и увидели стену.       На первый взгляд — обычную. Часть дома. Старая штукатурка, потёки, трещины от времени. Но когда Тилл приблизился, он понял, что именно здесь было не так.       Царапины.       Свежие. Неровные. Слишком глубокие для случайных следов. Они шли хаотично, будто кто-то сначала не знал, что именно хочет написать, а потом — передумал.       А ниже, поверх них, был выведен один короткий вопрос.       Кто я?              Тилл замер.       Это был не вопрос о вере.       Не о выборе.       Не о морали.       Это был вопрос о сути.       — Наш друг сменил тему, — сказал Хёнву очень тихо.       Тилл не ответил.       В голове у него вдруг стало пусто — не от шока, а от странного чувства, что он только что сделал ещё один правильный шаг, даже не осознавая этого.       — Пространство поменялось, когда ты это сказал… — Хёнву нахмурился. — Что именно?       — Я сказал, что это не Иван.       Где-то в глубине дома хлопнула дверь.       Резко. Громко. Слишком живо.       И сразу после — поспешные шаги.              У Тилла сердце ухнуло вниз, холодно и тяжело, будто на мгновение он забыл, как дышать. Хёнву тоже замер, сжав оружие так, что побелели костяшки.       Шаги приближались.       И на этот раз это был звук, который невозможно было спутать ни с чем другим.       — Тилл?..       Голос живого человека.       

***

      Тилл не ответил.       Он вообще не был уверен, что способен сейчас издать хоть какой-то звук. Сердце билось где-то в горле, тяжело, неровно, как будто тело не понимало, по каким правилам ему теперь существовать.       Это слуховые галлюцинации или он наконец сломался?       — Ты слышал? — очень тихо спросил Хёнву, не отрывая взгляда от силуэта, проступающего сквозь туман.       Тилл кивнул.       Он слышал.       И именно поэтому не верил.       Шаги остановились.       Пауза растянулась — на секунду, на две. Этого хватило, чтобы в голове вспыхнули десятки объяснений: ловушка, иллюзия, подражание, попытка вытянуть реакцию. Всё, что угодно, только не…       — Тилл? — снова позвали, на этот раз настороженно. Чуть тише. Осторожнее.       Голос был живой. Не искажённый. Не гулкий. Не чужой.       Слишком знакомый.       Хёнву медленно поднял оружие.       — Не подходи, — сказал он громко, чётко. — Назови себя.              Ответ пришёл не сразу.       — …Что? — в голосе прозвучало искреннее недоумение. — Хёнву?       Тилл почувствовал, как ноги вросли в пол.       Это была не идеальная копия. Не театральное попадание в образ. В голосе была та самая заминка, когда человек не понимает, что происходит, но чувствует, что происходит что-то неправильное.       — Это не смешно, — добавил голос. — Вы чего тут?..       Тилл сделал шаг вперёд — и Хёнву тут же перехватил его за запястье.       — Стой, — прошептал он. — Надо проверить.       Тилл хотел вырваться. Хотел сказать, что это бессмысленно, что он знает. Но именно это и пугало больше всего — он слишком сильно хотел, чтобы это был он.       — Скажи что-нибудь, — потребовал Хёнву, не повышая голоса. — То, что знаем только мы.       Снова пауза.       Потом шаги — осторожные, медленные. Фигура показалась в проёме между домом и двором, сначала как тень, потом как человек.       Он выглядел… не так.       Не призрачно. Не мёртво.       Помятый, сонный, с потрёпанными волосами — но живой. Несомненно живой.       — Я тогда не выдал тебя Хёне, — сказал он вдруг, подняв руки в примирительном жесте. — Про люксовые очки, которые вы с шефом случайно сломали. Я тогда проходил мимо кабинета и видел вас. Она была очень зла, потому что это был первый подарок от Луки. И да, Хёна всё ещё зовёт тебя Вуву, у неё в контактах ты так и записан с эмодзи грибом. Правда, она так и не рассказала, почему гриб.       Хёнву замер.       — И ещё, — продолжил он, переводя взгляд на Миста, будто вспоминал на ходу. — Ты рисовал Мизи на всех полях тетрадей в детстве и говорил, что она похожа на сахарную вату. Ещё злился, когда я называл это глупостью. У тебя родинки на левой ягодице в виде треугольника, и ты в тайне от меня слушаешь Тэйлор Свифт, хотя в школе смеялся над моим плейлистом.       Тилл больше не слышал.       Он видел.       Иван Натт стоял в паре шагов от них — живой, тёплый, настоящий. Не такой, каким его помнил Тилл в последние месяцы: не измождённый, не выцветший от боли воспоминаний. Он выглядел почти… как раньше. Чуть растерянный. Настороженный.       — Что-то ещё — или хватит грязных тайн? — спросил Иван, в усмешке блеснув торчащим клыком.       Хёнву медленно опустил оружие.       Пальцы разжались.              Он был прав.       — …Чёрт, — выдохнул он. — Тилл.       Тот сорвался.       Он даже не понял, в какой момент оказался рядом. Просто вдруг почувствовал под руками чужие плечи, тепло живого тела, знакомый запах — не воспоминание, не фантом, а настоящий.       Иван охнул, пошатнулся, но тут же обнял его в ответ — рефлекторно.       — Хэй, — сказал он растерянно, — я тоже скучал… — и почувствовал, как того трясёт, — …Тилл?       Тилл вцепился в него так, будто если отпустить — всё исчезнет. Пальцы дрожали, дыхание сбилось, мир сузился до одного-единственного факта:       Он жив.       Жив.       Жив.       Жив.       Иван замер, услышав всхлип, и крепче прижал его к себе.       — Малыш? — тихо переспросил он.              Хёнву стоял рядом, не вмешиваясь. Давал им эти секунды — ровно столько, сколько мог. Затем присоединился к объятиям, ещё больше смутив Натта.       — Господи, Иван, — сказал он наконец, потрепав его по голове, — это правда ты.

***

      В доме стало непривычно оживлённо.       Тревога осела где-то под рёбрами тяжёлым грузом. Лампа в гостиной горела ровно, без дрожи, будто ничего странного здесь никогда не происходило. Это почти бесило.       Тилл так и не отпустил Ивана.       Он устроился у него на коленях, боком, вцепившись в куртку, как будто любое расстояние больше нескольких сантиметров было уже слишком большим. Время от времени он всхлипывал — негромко, будто стыдился этого, — и тут же утыкался лицом в шею Ивана, пряча дыхание.       Иван не торопил.       Он просто держал его: одной рукой — за талию, второй — медленно и однообразно гладил по спине и плечам, будто укачивал.       Хёнву сел напротив, на край дивана. Он вытер лицо ладонью, глубоко вдохнул и выдохнул, возвращая себя в рабочее состояние. Глаза всё ещё были красными, но взгляд — уже собранный.       — Как ты тут оказался? — обратился он к Натту.       Тилл всхлипнул сильнее, и Иван машинально прижал его ближе, погладив по затылку.       — Я был с Хёной на миссии, — начал он рассказ. — Нам дали наводку на неопознанное существо у старого моста в Колорадо. С ним мы разобрались быстро и уже собирались возвращаться — но на обратном пути появилось что-то другое.       Хёнву кивнул, вспоминая и утверждая в голове ту же версию рассказа Хёны год назад.       — Тогда мы этого не поняли, — Иван качнул головой. — Всё пошло не так быстро. Оно появилось внезапно. Его не брали ни солевые пули, ни железо, ни святая вода — вообще ничего из того, что у нас было тогда, и в какой-то момент… — он замолчал, подбирая слова. — Мы сорвались.       Рука, лежащая на спине Тилла, чуть напряглась.       — Оно схватило меня, когда мы падали, — продолжил Иван. — Или… я его. Не уверен. Но ближе к земле всё будто… дёрнулось. Как резкий рывок в сторону. И дальше — пустота.       — Ты ударился? — глухо спросил Тилл, не поднимая головы.       — Нет, — сразу ответил Иван. — Я очнулся уже здесь.       Он оглядел гостиную.       — Сначала я подумал, что он просто переместил нас. Но потом вспомнил, что семейная дача давно не выглядит так.       — Это ваша дача? — сказал Хёнву.       — Да, — Иван кивнул. — Я решил, что он переместил меня в прошлое, и только на улице всё стало понятно… — он замялся, — …я оказался в ловушке.       Тилл слегка приподнял голову, но всё ещё не отпустил.       — Выхожу из дома — и если иду дальше по улице, то она повторяется. Так прошёл почти день. — Он говорил медленно, будто сам всё ещё привыкал к этому. — И затем я начал искать подсказки и следы, чтобы выловить существо. Потом что-то изменилось, и я впервые оказался в другом месте. Вдоль улицы теперь есть Академия, где я учился. Потом дальше — наше бюро. А потом снова дом и так по кругу.       Хёнву нахмурился.       — Три локации.       — Да. И все — знакомые. Те, где я был раньше. Только… — Иван выдохнул. — …без людей. Думал с ума сойду за эти дни.       Он посмотрел на Тилла, который перестал дрожать и теперь внимательно слушал.       — Я начал искать информацию: носил книги из бюро сюда, искал хоть какие-то упоминания о подобных существах.       — Погоди, — перебил Хёнву, — сколько ты здесь находишься?       Вопрос повис в воздухе.       Иван задумался.       — Тяжело сказать точно, часы не работают. Солнце… — он махнул рукой. — Думаю, пару дней. Может, чуть больше недели — но меньше десяти точно. У меня ещё не закончились припасы.       Тилл резко вдохнул.       Хёнву не сразу ответил. Он медленно провёл ладонью по лицу.       — Иван, — сказал он наконец. — Ты пропал год назад.       Иван застыл.       — Что?..       Тилл поднял голову. Глаза были красные, воспалённые, слишком живые.       — Тебя искали в каньоне, — выдавил он. — Две недели. Потом… — голос сорвался, — …похоронили.       Тишина рухнула тяжело.       Иван смотрел на них, не моргая. Потом медленно выдохнул и опустил взгляд — на Тилла, который всё ещё сидел у него на коленях, вцепившись, будто боялся упасть.       — Значит, — тихо сказал он, — для вас прошёл год.       Натт снова сжал руку Тилла — крепко, заземляюще. Это объясняло такую реакцию при встрече.       — Нам нужно отсюда выбираться, — решительно произнёс он. — Расскажите, что вы уже узнали.

***

      К вечеру в доме снова стало тихо — так бывает после долгого разговора, когда слова заканчиваются, а мысли ещё продолжают ходить по кругу, цепляясь друг за друга.       Из общего стало ясно: их «друг» — как они теперь называли неизвестное могущественное существо — не собирался нападать или вторгаться напрямую. Водой можно было пользоваться без опасений: за эти дни Иван успел напиться из-под крана на свой страх и риск, даже искупаться, и с ним ничего не произошло. Дом не был ловушкой в привычном смысле — скорее единственным удобным местом для ночлега, потому что ни в Академии, ни в бюро не было места для сна.       Их «друг» задавал вопросы, словно забавляясь тем, как они нащупывают ответы. Менял пространство, когда они подходили слишком близко к разгадке — или, наоборот, слишком далеко.       К ночи они пришли к единственному выводу: если отсюда и есть выход, то не силой. И не оружием.       Только пониманием — кто стоит за этим местом.       Когда обсуждение окончательно выдохлось и книги снова легли стопками на стол, Хёнву первым нарушил тишину:       — Я подежурю.       Он сказал это спокойно, уже вставая, будто вопрос был решён заранее.       Иван качнул головой.       — Я всё это время спал нормально, — заметил он. — Здесь безопасно. Но если так спокойнее, я могу остаться.       — Не можешь, — отрезал Хёнву и перевёл взгляд на Тилла. — Он не спал больше двух суток.       Тилл хотел возразить — автоматически, по привычке, — но Иван опередил.       Он опустил на него взгляд, слишком внимательный, и Тилл вдруг понял: Иван не просто слушает. Он смотрит. Видит.       И догадывается, что если Натт останется дежурить, Мист не отойдёт от него ни на шаг.       — Тогда… — брюнет замялся на секунду, а потом добавил проще: — Тогда мы пойдём спать. Вместе.       Хёнву приподнял бровь, но ничего не сказал. Только кивнул — мол, ну, логично — и уже через мгновение снова стал тем самым собранным, дежурным, на которого можно положиться.       Дверь спальни закрылась мягко.       Слишком мягко для того, сколько всего осталось снаружи.       Иван повернулся к Тиллу сразу.              Он взял его за плечи, развернул к себе и осторожно провёл ладонями по щекам, заставляя поднять взгляд. Тилл не сопротивлялся — стоял, как есть: уставший, вымотанный, с глазами, в которых всё ещё плескалась тревога, не успевшая осесть.       Иван смотрел долго.       — Ты… — начал он и остановился.              Он видел, как изменился Тилл. Волосы отросли, стали длиннее, чем он помнил. Лицо — резче, худее. В нём было что-то взрослое, выстраданное, чего раньше не было. Следы жизни, прожитой без него.       — Ты другой, — сказал Иван тихо.       Тилл сглотнул.       — А ты — нет, — выдохнул он и, не выдержав, потянулся вперёд.       Поцелуй вышел неосторожным. Слишком быстрым и отчаянным. Тилл словно тонул в нём — цеплялся за губы Ивана, за дыхание, за сам факт того, что тот отвечает. Не исчезает. Не растворяется, как в кошмарах, что мучили его всё это время.       Иван ответил сразу — крепче, увереннее, удерживая его, не давая потерять равновесие. Он позволил Тиллу вести ровно столько, сколько тому было нужно, чтобы утихомирить хаос в голове, а потом мягко перехватил инициативу, замедляя, когда его прижали к стене.       — Тише, — прошептал он между поцелуями. — Я здесь.       Тилл всхлипнул — тихо, почти зло — и уткнулся лбом ему в плечо. Если бы не руки Ивана, он бы просто сполз на пол.       — Не могу… — вырвалось у него. — Когда ты пропал, я понял, что я… я столько всего не говорил тебе, потому что глупо боялся выглядеть не так.       Иван не перебивал. Только провёл рукой по его спине — вниз, медленно, заземляюще.       — Мне казалось, что нет ничего страшнее, чем проявить слабость перед тобой, — продолжал Тилл, слова сыпались, цепляясь друг за друга. — И что мы ещё поживём, что я успею… по-другому показать, как ты мне дорог. А потом… — он замолчал, стиснув ткань куртки Ивана. — Потом тебя не стало. Мне нужно было многое сделать для тебя, пока ты был рядом.       Иван осторожно начал снимать с него верхнюю одежду — не торопясь, будто это было чем-то важным, почти ритуалом. Куртка, перчатки, ремень, кобура — всё исчезло где-то сбоку. Осталась только футболка, мягкая, знакомая.       Когда цепочка скользнула по ткани, Иван замер.       Он увидел обручальное кольцо, висевшее на тонкой шее, исполосованной шрамами.       Ничего не сказал. Просто провёл по нему пальцем — едва заметно — и прижал Тилла к себе чуть крепче.       — Когда вы сказали, что меня не было год… — тихо сказал он. — Я подумал, ты, может, уже… — он замялся, — …живёшь дальше.       Тилл поднял на него взгляд. В глазах мелькнула боль — острая, почти обидная.       — Как? — спросил он хрипло. — Как ты себе это представляешь? Я потерял единственного дорогого мне человека.       Иван открыл рот, но Тилл не дал ему ответить — снова поцеловал, уже медленнее, глубже. Не для того, чтобы забыться. Чтобы сказать.       Ты мне нужен.       Они легли на кровать вместе — не спеша. Иван устроился на боку, притянул Тилла к себе, уложив голову себе на грудь. Рука снова начала гладить по спине — ровно, спокойно.       Тилл говорил ещё долго. О ночах, когда Иван ему снился, и о разочаровании при пробуждении. О квартире, из которой он не мог съехать, потому что тогда пришлось бы выбросить вещи Натта. О возвращениях туда, где всё ещё пахло им.       Иван слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто сжимал его пальцы, целовал макушку, вытирал слёзы.       Когда слова наконец закончились, дыхание Тилла стало ровнее.       Он заснул, всё ещё прижимаясь, будто боялся, что сон может украсть Ивана снова.       Иван смотрел в темноту, не двигаясь.       И впервые за всё это время позволил себе подумать: он никогда прежде не чувствовал себя настолько нужным.

***

      Тилл проснулся резко.       Не постепенно, не лениво — будто его выдернули из сна за плечи. Комната была той же: тусклый утренний свет, знакомые стены, запах ткани и вчерашней тишины. Но рядом было пусто.       Сердце ухнуло вниз прежде, чем разум успел что-то сказать.       — Иван?.. — вырвалось вслух.       Тилл вскочил, запутавшись в простынях, натянул штаны почти на ходу и вылетел из спальни, не до конца понимая, куда именно бежит — лишь бы не оставаться в комнате одному.       — Иван?!       Кухня и гостиная были соединены, и первым, кого он увидел, оказался Хёнву. Тот уже сидел за столом, с кружкой кофе в руках, выглядел на удивление бодрым и собранным — как будто ночь прошла без аномалий, без невозможных встреч и разрушенных миров.       Он поднял глаза.       И сразу указал в сторону коридора.       — В туалете, — спокойно произнёс, даже не спрашивая. — Ванную набирает.       Тилл развернулся и почти бегом пошёл по коридору — и столкнулся с Иваном нос к носу, когда тот выходил из ванной, закатывая рукава.       — Тилл, — удивлённо выдохнул Иван.       Он не успел сказать ничего ещё, потому что Тилл уже был рядом. Руки вцепились в него почти болезненно — в футболку, в плечи, в сам факт присутствия. Тело дрожало, и это было не от холода.       Иван мгновенно понял, в чём дело.       Он обнял его крепко, сразу, без вопросов, прижал к себе, уткнувшись в волосы.       — Я здесь, — напомнил брюнет тихо. — Просто вышел ванну набрать.       Тилл кивнул, но не отпустил.       Иван почувствовал, как в груди что-то неприятно сжалось.       Он правда испугался, понял он.       Проснулся — и решил, что всё было сном.       — Знаешь, — добавил он чуть легче, осторожно, — ты всегда можешь повторять за котами. Следить, чтобы я не утонул в ванной.       Тилл не усмехнулся. Даже не дернулся.       Только сжал пальцы сильнее, словно готовый согласиться на это.       Иван вздохнул — еле заметно — и мягко отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо.       Тот был бледным, с тенями под глазами, взгляд всё ещё тревожный, будто мир в любой момент мог снова провернуться не в ту сторону.       — Ладно, — сказал Иван уже без шутки. — Тогда давай вместе.       Он сказал это просто, без подтекста.       Тилл кивнул сразу.

***

      Тёплая вода заполняла ванну медленно, с ровным, успокаивающим шумом. Пар поднимался к потолку, стирая углы, делая пространство мягче. Иван сел первым, притянул Тилла за собой, устроив его между колен, спиной к груди.       Тилл расслабился не сразу.       Иван чувствовал это по тому, как тот держался — всё ещё напряжённый, будто готовый в любой момент вскочить. Поэтому он просто обнял его, положив подбородок ему на плечо, и начал медленно гладить по предплечьям, по запястьям, по пальцам.       Не успокаивать словами.       Дать телу поверить.       Иван смотрел на его отражение в воде — и тревога внутри только росла. Он видел это истощение. Не только физическое — глубже. Тилл выглядел так, будто целый год жил на сжатых зубах, не позволяя себе ни развалиться, ни восстановиться.       Что ты с собой сделал, подумал он, не с укором — с болью.       — Ты всё ещё здесь, — тихо сказал Тилл, будто проверяя.       — Да, — ответил Иван сразу. — Я здесь.       Он почувствовал, как плечи под его руками чуть опустились. Совсем немного. Но этого было достаточно, чтобы понять: Тилл наконец начинает отпускать.       Иван закрыл глаза и осторожно поцеловал Тилла в висок.       — После ванны поедим, — сказал Иван негромко. — Ты почти не ел.       Тилл кивнул, уже сонно.

***

      На кухне пахло кофе и чем-то жареным.       Хёнву поднял взгляд, когда они вошли, и хмыкнул:       — Ну что, — сказал он, — с добрым утром, призраки.       Тилл впервые за долгое время почти улыбнулся.       А Иван поймал себя на том, что всё утро не может избавиться от одной мысли:       Тилл живёт так, будто в любой момент может снова его потерять.       И с этим им ещё предстоит что-то сделать.       Иван стоял у плиты и явно переоценивал способности человеческого организма к восстановлению: на столе уже стояла тарелка с яйцами, ещё одна — с чем-то вроде тостов, и он как раз собирался поставить третью, когда Тилл поднял руку в защитном жесте.       — Всё, — сказал он хрипловато. — Я больше не могу.       — Можешь, — спокойно возразил Натт и пододвинул тарелку ближе. — Ты просто забыл, как это делается.       Тилл поморщился, но всё же доел ещё пару кусочков, после чего откинулся на спинку стула с видом человека, которого только что насильно вернули к жизни.       — Ты меня перекормишь, — пробормотал он.       — Это и есть план, — без тени шутки ответил Иван. — Ты сильно сбросил, надо всё вернуть.       Хёнву сидел чуть поодаль, за тем же столом, но как будто отдельно от них. Перед ним лежал блокнот, исписанный неровным почерком, а рядом — стопка книг, которые они таскали сюда всю ночь. Он делал пометки, перечёркивал, возвращался назад, снова писал.       Иногда он поднимал взгляд — не на них, а куда-то сквозь пространство, как будто примерял мысль на форму.       Перечитал записи ещё раз.       Мощнее демона.       Не агрессивен.       Символы не работают.       Искажает пространство.       Задаёт вопросы.       Проверяет (?)

***

      Хёнву остался в доме — с книгами, заметками и тем редким выражением сосредоточенности, которое появлялось у него только тогда, когда он был почти уверен, что мысль близка к ответу. Иван показал, куда идти, и Тилл даже не спросил, зачем именно они туда направляются — он всё равно бы пошёл.       Улица изменилась почти незаметно.       Дом остался позади, и пространство будто перелистнуло страницу: асфальт стал ровнее, воздух — холоднее, туман реже. Здание Академии возникло впереди не как что-то новое, а как давно знакомое — серое, вытянутое, с высокими окнами и строгими линиями фасада.       Тилл никогда раньше не был внутри. Только пару раз у ворот снаружи разглядывал, когда ждал Ивана с занятий.       Теперь ворота были открыты.       — Странно, — пробормотал он, проходя следом за Иваном.       Внутри было тихо — не пусто, а именно тихо, как в здании, которое помнит людей, но не ждёт их возвращения. Коридор тянулся вперёд ровной линией, лампы под потолком горели ровно, без мигания. Свет ложился на пол так, будто занятия вот-вот закончатся, и кто-то выйдет, громко обсуждая лекцию.       Никто не вышел.       Их шаги звучали отчётливо, почти неприлично громко.       — Здесь всегда было так… стерильно, — сказал Иван после паузы. — Даже когда народу было полно.       Тилл хмыкнул.       — Ты жаловался на это.       — Я жаловался на всё, потому что ты учился в другом месте, — усмехнулся Иван. — Особенно в первые месяцы.       Они прошли мимо нескольких аудиторий. В одной дверь была приоткрыта, и Тилл, не останавливаясь, заглянул внутрь. Парты стояли ровными рядами, доска была чистой, будто её только что вытерли. Ни тетрадей, ни сумок — ничего, что говорило бы о жизни. Он толкнул дверь в следующую аудиторию, и та легко поддалась. Здесь парты стояли не так аккуратно: несколько были отодвинуты, один стул валялся на боку. Мист прошёл внутрь, остановился у ближайшего стола и провёл по нему ладонью.       — У вас они новее, — сказал он задумчиво. — В школе мы всегда сидели за последними рядами, потому что оттуда было удобнее сбегать.       — Потому что ты не любил, когда на тебя смотрят, — поправил Иван, — ну и я тоже.       Тилл повернулся к нему, опершись бедром о парту.       — Здесь тебе тоже писали? — спросил он как бы между делом. — Записки. Письма с признаниями.       Иван моргнул.       — С чего ты взял?       — Ты всегда нравился девочкам, — пожал плечами Тилл и на последних словах нарочно изменил голос, передразнивая влюблённые вздохи: — Иван такой джентльмен, такой милый… хочу от него шесть детей.       — Не было такого, — сказал Иван, не сдерживая улыбку. — Здесь — нет.       — Не верю.       Иван подошёл ближе, остановился почти вплотную.       — Я тут был слишком занят, чтобы нравиться кому-то, и слишком… — он замолчал, потом добавил тише, — …занят тем, чтобы не думать о тебе.       Тилл фыркнул.       — Серьёзно? — спросил он, и в голосе прозвучало что-то острое, уязвимое.       Иван кивнул.       Он сделал ещё шаг и прижал Тилла к парте — не резко, не властно, а почти осторожно, как будто проверяя, не оттолкнут ли его. Ладони легли по обе стороны от чужих бёдер, удерживая, но не запирая.       — Я часто представлял это вот так, — признался он, — как ты заходишь сюда, садишься рядом или просто проходишь по коридору. Как будто мы всё ещё учимся вместе.       Натт наклонился ближе.       — Но в настоящем даже подойти так боялся.       — Почему? — выдохнул Мист.       — Потому что ты был… — Иван усмехнулся. — Ты был моим лучшим другом. А я не был готов это потерять.       Он наклонился и поцеловал его — медленно, осторожно, будто снова попал в те времена, когда ещё не уверен в чужих чувствах. Тилл ответил сразу, глубже, крепче, словно восполняя то, что они оба слишком долго откладывали. Пальцы скользнули к затылку, сжались мягко в тёмных волосах.       Иван ведь представлял это именно так?       Когда они оторвались друг от друга, брюнет уткнулся лбом ему в лоб и улыбнулся:       — Я тоже писал любовные письма, но рвал или сжигал их.       Тилл молчал несколько секунд, потом сжал ткань его рукава.       — Жаль, — сказал он тихо. — Я бы прочитал.       — Они были ужасны, — признался Натт. — Совсем не романтичные. У тебя получались лучше.       Это правда.       Они вышли из аудитории не сразу.       Коридор встретил их той же выверенной тишиной, но уже не давившей. Тилл шёл рядом, задевая Ивана плечом. Он подумал, как всё могло бы быть, начни они тогда. Возможно, слишком бурно. Возможно, сложно. Но терпеливости Ивана хватило бы на всё — даже на него подросткового.       — Даже жаль, — сказал парень, оглядываясь. — Мы ведь никогда так не делали.       — Как? — спросил Иван.       Тилл остановился посреди коридора.       Развернулся к нему — и просто наклонился, быстро, почти нагло, поцеловал. Не глубоко, не долго. Именно так, как целуются там, где нельзя, но очень хочется.       Иван моргнул.       Потом усмехнулся — и потянулся в ответ, уже медленнее, увереннее, позволяя поцелую задержаться на секунду дольше допустимого.       — Вот так, — сказал Тилл, отстраняясь. — В коридоре возле кабинета завуча, чтобы кто-нибудь увидел.       Он фыркнул.       — Хотя тут некому.       — Это я тоже представлял, — признался Иван тихо. — Но я думал, ты бы…       — Сказал, что ты идиот, — честно ответил Тилл. — И, скорее всего, ушёл бы.       Он помолчал и добавил, уже тише:       — А может, и нет.       Коридор закончился неожиданно — дверями в спортзал.       Тилл остановился, глядя на них с выражением почти детского упрямства.       — Пойдём.       — Зачем? — удивился Иван. — Припасы не там.       Тилл обернулся, уголок губ дёрнулся.       — Я хочу сделать ещё одну глупость, которую мы не сделали тогда.       В спортзале было светло. Окна под потолком пропускали ровный дневной свет, пол блестел, как будто его недавно натёрли. Мячи лежали в корзине у стены — и ни души.       Тилл взял один, подбросил, поймал, повертел в руках.       — Сядь, — сказал он Ивану, кивая на трибуны.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно.       Иван подчинился, сел, сложив руки на коленях. Смотрел, как Тилл выходит на площадку, как встаёт под кольцо, как делает первый бросок — точный, чистый.       Мяч ударился о паркет, звук разнёсся по залу.       Тилл двигался легко. Слишком легко для человека, который не спал, пережил год ада и застрял в туманной ловушке. Здесь он был собой — тем, кем всегда был.       Он забросил ещё раз, потом остановился и посмотрел на трибуны.       — Ну и? — крикнул он, смущаясь. — Где моя поддержка?       Иван рассмеялся — впервые за долгое время.       — Давай, Тилли! — сказал он громче, чем следовало. — Не позорься!       Тилл фыркнул и сделал последний бросок — эффектный, с разворота. Мяч прошёл сквозь кольцо с сухим, чистым звуком. Натт восторженно ахнул. Вспомнилось, как хорошо его парень играл в баскетбол в своё время.       Он поднял взгляд.       Победа.       Тилл не стал уходить через площадку. Он подошёл прямо к трибунам, упёрся руками в ограждение, наклонился вперёд — близко, слишком близко для «просто». Иван потянулся навстречу. Их губы встретились на середине — неудобно, через перила, смешно и слишком открыто. Прямо как в простых фильмах для беззаботных подростков.       Тилл усмехнулся ему в губы.       — Вот это я хотел.       — Знаю, — тихо ответил Иван. — Я всегда знал.       Каждый из них мечтал о каких-то простых повседневных вещах, которые вполне можно было бы осуществить, если быть смелее в своё время.       Они задержались ещё немного, перебрасывая мячи по очереди.       Тилл вдруг понял: это место больше не казалось ловушкой. Скорее — воспоминанием, которое наконец позволили переписать. Как будто всё могло быть таким же простым и понятным, как у всех нормальных людей. Без потерь, охоты на монстров, постоянного риска лишиться жизни.       — Пойдём, — сказал он. — Хёнву нас убьёт, если мы вернёмся без припасов.       Иван кивнул, но прежде чем сделать шаг, взял Тилла за руку.

***

      В дом они вернулись под вечер.       После Академии пространство казалось странно тесным — будто стены подались внутрь, а воздух стал гуще. Дом, ещё недавно выглядевший временным укрытием, теперь ощущался иначе: как место ожидания. Не отдыха — развязки.       Хёнву стоял в гостиной, уже на ногах, словно и не сидел всё это время за книгами. В руках — блокнот, исписанный мелким почерком, но он его не листал. Просто держал, как подтверждение, что мысль сложилась.       — Нам нужно на задний двор, — сказал он сразу. — Сейчас.       Слова упали без нажима, но внутри у Тилла что-то неприятно сжалось. Реальность вернулась резко — без предупреждения.       — Ты уверен? — спросил он, сам не зная, чего хочет услышать.       — Да, — Хёнву на секунду замялся, перекатывая в пальцах игрушечного Локи. — Ответ найден. Дальше либо выход… либо нет. Но мы всё равно должны попробовать.       Он направился к двери.       Иван шагнул за ним — и вдруг остановился.       — Тилл.       Один звук имени — и мир чуть качнулся. Интонация не предвещала ничего хорошего.       Тилл обернулся сразу.       — Подожди, — сказал Иван тихо. — Ненадолго.       Хёнву понял всё без слов. Он бросил на них короткий взгляд — не сочувственный и не любопытный, а профессионально-бережный — и вышел, прикрыв за собой дверь.       Дом снова стал слишком тихим.       Тишина давила — на уши, на грудь, на дыхание. Тилл вдруг остро почувствовал собственное тело: как напряглись плечи, как пальцы непроизвольно сжались в кулаки, будто готовясь защититься от надвигающейся бури.       Иван смотрел на него долго. Не так смотрят, когда собираются что-то сказать. Так смотрят, когда пытаются запомнить — каждую черту, каждое выражение. Будто впереди темнота, и нужно унести с собой хоть что-то живое.       Молчание длилось ровно столько, сколько понадобилось Ивану для того, чтобы собрать все мысли в одну линию.       — Я солгал.       Слова упали тихо, но глухо — как камень в воду.       — О чём? — спросил Тилл.       Голос прозвучал слишком ровно. Ему не нравилась эта тишина. И то, как она смотрела на него.       — О каньоне, — ответил Иван. — О том, что со мной всё было в порядке.       Холод медленно поднялся от живота к груди.       — Что ты… — Тилл нахмурился. — Погоди. Не надо.       В то утро, когда они только нашли Ивана, Тилл спросил, не разбился ли он при падении. Иван тогда ответил — нет.       — Я должен, — сказал тот спокойно. — Сейчас — должен.       Он сделал шаг ближе.       — Я не мог выжить, — продолжил он. — Мы упали слишком далеко. Слишком быстро. Это было… — он выдохнул, подбирая слова, — …невозможно. Даже для меня.       Тилл покачал головой, всё сильнее, будто мог вытряхнуть слова из реальности.       — Нет, — отрезал Мист. — Ты здесь, я тебя держу, значит, это не так.       — Я здесь потому, что меня вытащили, — мягко сказал Иван. — Ненадолго. Не полностью.       Тилл шагнул к нему резко и вцепился в куртку, сминая ткань в кулаках. В груди вспыхнуло что-то дикое — не страх даже, а злость на саму реальность, которая снова пыталась отобрать у него самое важное.       А если Иван останется здесь, а они с Хёнву выйдут? А если Иван правда умер — и по ту сторону ловушки его ждёт только сгнившее тело?       Нет.       Он говорил быстро, словно боялся, что если замолчит — мысль рассыплется.       — Мы можем остаться, — и голос дрогнул, но не сломался. — Слышишь? Мы можем просто… не уходить. Здесь безопасно. Здесь нет охоты, нет приказов, нет отчётов, нет этого чёртова мира, который всё время требует платить кровью.       Он сглотнул, лоб уткнулся Ивану в плечо.       — Мы можем жить здесь, — тише. — Вместе. Утром ходить в Академию, вечером возвращаться сюда. Ты же сам сказал — вода обычная, дом настоящий. Мы можем… — дыхание сорвалось, — …мы можем быть счастливы без людей. Вдвоём.       Слова прозвучали почти спокойно.       — Мне всё равно, ловушка это или нет, — прошептал он. — Пусть. Пусть это будет ложь. Пусть иллюзия. Я согласен. Я устал, Иван. Я устал каждый раз выживать вместо того, чтобы просто… жить.       Он поднял голову. Глаза были красные, но в них не было безумия — только мольба, выжженная до дна.       — Я не уйду без тебя, — сказал он твёрдо. — Я не повторю это снова. Не проси. Я не переживу возвращение туда, где тебя нет.       На секунду — всего на секунду — в этом предложении было слишком много смысла.       Здесь действительно не было боли и проблем.              Здесь он был живой.       Иван обнял его резко, будто защищая от удара, а не от обычных мыслей. Прижал крепко, почти болезненно, ладонь легла на затылок, вторая — на спину, и он гладил медленно, однообразно, заземляя, возвращая в тело.       — Тише… — прошептал он. — Тише, мой хороший.       Тилл вцепился в него сильнее, дрожа всем телом. Если бы Иван сейчас сказал «да» — он бы остался. Не раздумывая. Навсегда.       — Послушай меня, — сказал Иван и осторожно отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. — Посмотри на меня.       Тилл поднял взгляд.       Глаза жгло, слёзы стекали, дыхание сбивалось. Он ненавидел себя за это — за слабость, за то, что не может быть спокойным.       И тогда Иван улыбнулся.       Прижался лбом ко лбу Тилла и почувствовал, как тот дрожит — слишком долго он был сильным и наконец позволил себе сломаться.       Натт медленно провёл ладонью по щеке.       — Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже думал об этом, — признался он. — Здесь действительно спокойно. Здесь… легко дышать. И если закрыть глаза, можно поверить, что это просто ещё один наш дом. Ещё одна точка на карте, куда мы возвращаемся после работы.       Он чуть улыбнулся — едва заметно.       — Я бы хотел остаться, — сказал он честно. — С тобой.       Тилл замер. Он слышал по интонации, что это не соглашение.       Эти слова задели больнее, чем любой отказ.       — Но тогда это был бы не выбор, — продолжил Иван мягко. — Это было бы бегство. А ты не из тех, кто должен исчезать вместе со мной.       Он осторожно отстранился, большие пальцы медленно вытирали слёзы с щёк.       — Тилл, — попросил он негромко.       Мист поднял взгляд.       — Ты жив, — сказал он. — По-настоящему. Со всем этим миром, со всеми его проблемами, но и со всем, что в нём ещё может быть. А я… — он сделал паузу, подбирая не слова, а дыхание, — …я здесь ненадолго. И если мы останемся, я просто возьму тебя с собой туда, где дальше ничего нет.       Он покачал головой.       Тилл судорожно вдохнул.       — Я не прошу тебя быть сильным, — продолжил Иван. — Но я знаю, что ты справишься. Ты уже это делал. Пообещай мне...       Он наклонился ближе, прижался лбом к его лбу.       — Не проси, — прошептал Тилл. — Я не смогу, если ты…       — Сможешь, — твёрдо ответил Иван. — Ты уже смог.       Он провёл пальцами по кольцу, что висел на цепи. Мист не надевал это кольцо обратно на палец, но лишь потому, что считал это слишком странным. Иван наверняка не знал, что он решился его снять только на днях тут.       Но ведь решился. Плакал, звал, но снял кольцо, понимая, что скорбь может погубить.       — Пообещай, что ты не будешь больше исчезать вместе со мной, — Натт провёл большими пальцами по его щекам, стирая слёзы. — Что не будешь ломать себя. Что будешь стараться дальше, как мы договаривались.       Пальцы Тилла всё ещё сжимали его куртку, но хватка стала слабее.       Иван поцеловал его. Медленно. Глубоко. Так, будто хотел оставить в нём не след — якорь.       — Я не ухожу от тебя, Тилл, — сказал он тихо. — Я просто не могу взять тебя с собой.       Слова резали изнутри.       Тилл задыхался, но кивнул.       — Я верю в тебя, — прошептал он, отстраняясь. — Мой Бог.       Улыбнулся, будто всё плохое позади и больше не о чем переживать.       — Моя Вселенная.       Тилл остался стоять.       С ощущением, что мир уже треснул — просто ещё не развалился окончательно.

***

      Задний двор встретил их растянутым, редким, словно воздух устал держать форму туманом. Он стелился по земле, цеплялся за траву, за края дорожки, за ступени. Фонарь над дверью горел, но свет от него казался ненужным — двор и так был виден, слишком чётко, слишком ясно.       Хёнву стоял у стены.       Там, где раньше была выцарапана надпись, теперь поверхность выглядела иначе — будто кто-то провёл по ней ладонью, сгладил острые края, оставив только суть.       Кто я?       Вопрос был всё тем же.       Ким сделал шаг вперёд и замер, словно давая им время. Тилл стоял рядом с Иваном, так близко, что чувствовал его дыхание, тепло плеча, знакомое напряжение мышц. Он держал его за руку — крепко, до боли, как будто это могло что-то изменить.       Внутри всё кричало: не отпускай.       — Мы готовы, — сказал Хёнву негромко. Не стене — пространству. — Ты ведь этого хотел.       Ответа не было.       Но туман дрогнул.       Не резко. Почти лениво. Как если бы кто-то перевернулся во сне.       Хёнву наклонился, достал нож — не как оружие, а как инструмент — и, не глядя на Тилла, выцарапал под вопросом одно слово.       Трикстер.       Ничего не произошло сразу. Пару секунд они стояли в ожидании. Тилл уже открыл рот — сказать что-то, неважно что, лишь бы не молчать, — когда воздух изменился.       Туман начал вытягиваться вверх, тонкими нитями, будто его кто-то медленно втягивал обратно. Дом за спиной дрогнул — не как при землетрясении, а как отражение в воде, в которую бросили камень. Контуры стали расплываться. Фонарь моргнул.       Иван сжал руку Тилла сильнее.       Туман стал гуще.              Не вокруг — между.       Тилл почувствовал это первым: как будто между его ладонями и кожей Ивана появилось что-то невидимое, холодное. Не стена — граница. Иван всё ещё был здесь, всё ещё тёплый, но ощущение менялось, как когда держишь руку под водой слишком долго.       — Тилл, — сказал Иван, уже тише. — Послушай меня.       — Я не хочу, — прошептал он. — Я не готов.       — Я знаю, — ответил Иван. — Но ты справишься.       Он поднял вторую руку, коснулся щеки Тилла — пальцы скользнули, будто через тонкий слой воды.       Туман рванулся.       Не вспышкой — выдохом.       Дом начал исчезать. Не рушиться — растворяться, как акварель под дождём. Забор расплылся, трава стала прозрачной, свет погас, будто его выключили снаружи.       Тилл почувствовал, как руки Ивана на его щеках ослабевают.       — Нет! — сорвалось с губ. — Нет, нет, нет!       Он прижал его к себе изо всех сил, вцепился, уткнулся лбом в его плечо, будто мог удержать реальность телом.       — Всё хорошо, — сказал Иван, — не унывай.       Его тело стало легче.       Сначала — как будто он просто перестал опираться. Потом — как будто стал частью тумана. И в следующий миг Тилл держал уже не человека, а пустоту, в которой ещё секунду назад билось сердце.       Туман накрыл всё.       Глухо. Полностью.       Мир исчез.

***

      Тилл резко вдохнул.       Воздух ворвался в лёгкие больно, жёстко, будто он слишком долго не дышал. Грудь свело спазмом, в ушах зашумело, и первое, что он почувствовал, — асфальт под коленями. Холодный. Шершавый. Настоящий.       Он согнулся пополам, упираясь ладонями в землю, хватая воздух ртом, как после кошмара, из которого вырвали слишком резко. Желудок скрутило, перед глазами всё поплыло.       — Тилл! — где-то рядом, слишком громко.       Тумана не было. Ни домов, ни фонаря, ни заднего двора — только пустое, серое, растянувшееся в обе стороны шоссе и их машина в паре метров.       Реальность ударила не сразу. Сначала пришло ощущение — чего-то не хватает. Как когда во сне ищешь человека, зная, что он был рядом секунду назад. Тилл поднял голову.       — Иван… — выдохнул он, ещё не понимая, что именно ищет.       И увидел его. Тело лежало на обочине — неловко, неправильно. Голова повернута под странным углом, волосы слиплись от крови. Тёмное пятно расползалось по виску и шее, пачкая ворот куртки.       Мир сузился до одной точки.       — Нет, — сказал Тилл вслух. — Нет, нет, нет…       Он оказался рядом раньше, чем понял, что встал. Колени снова ударились о землю, пальцы дрожали так сильно, что он не сразу смог коснуться Ивана. Тот был холоднее, чем должен быть живой человек. Слишком неподвижный.       — Иван, — прошептал он, наклоняясь ниже. — Посмотри на меня. Пожалуйста.       Он приложил пальцы к шее — неуверенно, почти вслепую. Сердце колотилось так, что мешало чувствовать.       Секунда.       Другая.       И — есть.       Слабый, неровный, но пульс.       — Есть, — выдохнул Тилл с всхлипом. — Есть… ты слышишь? Есть.       Хёнву уже был рядом, действовал быстро, чётко, без лишних слов, потому что знал — в таких ситуациях нельзя терять ни секунды.       — Поднимаем, — сказал он. — Осторожно.       Они вдвоём подняли тяжёлого, безвольного парня. Тилл прижал его к себе, почти на весу, поддерживая голову, ладонями гладя по волосам, по виску, будто мог стереть кровь обратно внутрь.       — Держись, — бормотал он, сам не замечая, что плачет. — Пожалуйста… я здесь… ты слышишь?       Машина рванула с места.       Дорога смазалась в серую полосу. Тилл не отрывал взгляда от лица Ивана, целовал его в лоб, в висок, шептал бессвязно, как в бреду:       — Всё будет хорошо… ещё немного… только держись… ты обещал…       Хёнву что-то говорил — про скорость, про больницу, про давление — но слова проходили мимо. Для Тилла существовало только одно: дыхание. Есть ли оно. Не пропало ли.

***

      Больница встретила их слишком ярким светом.       Он резал глаза после сумерек, после тумана, после дороги, где мир был серым и смазанным. Здесь всё было чётким до жестокости: белые стены, запах антисептика, холодный пол под ногами. Иван исчез за дверями реанимации слишком быстро — словно его вырвали из рук не в первый раз.       Тилл остался стоять.       Он не сразу понял, что больше не держит его. Пальцы всё ещё были согнуты, будто продолжали ощущать ткань куртки, тепло тела, тяжесть чужой головы у себя на груди.       — Присядь, — сказал Хёнву где-то сбоку.       Тилл не ответил.       Он сел только потому, что ноги перестали его слушаться. Скамейка была жёсткой, узкой, неудобной — но это не имело значения. Он наклонился вперёд, сцепил пальцы в замок и уткнулся в них лбом, как будто это могло удержать голову от того, чтобы она просто развалилась.       Время растянулось.       Оно больше не текло — застряло. Каждая минута ощущалась отдельным, тяжёлым предметом, который приходилось держать на вытянутых руках. Иногда мимо проходили люди — врачи, медсёстры, кто-то с перевязанной рукой, кто-то с пустым взглядом. Они шли по своим делам, и от этого становилось особенно невыносимо.       Тилл ловил себя на том, что прислушивается — не к шагам, не к голосам, а к собственному дыханию. Проверял, не сбилось ли. Как будто если он перестанет дышать, то Иван там, за дверью, тоже перестанет.       Перед глазами всплывали обрывки: улыбка Ивана на заднем дворе, тепло его рук, фраза — «Моя Вселенная» — и как она звучала не как прощание, а как обещание.       — Дурак, — прошептал Тилл себе под нос, не поднимая головы. — Ты обещал держаться.       Он не знал, кому именно это говорил — Ивану или себе.       Прошло ли десять минут или час — он бы не смог ответить. В какой-то момент Хёнву встал, прошёлся по коридору с телефоном в руках, потом снова сел рядом. Иногда он что-то говорил — коротко, по делу, — но Тилл почти не слышал слов. Они не доходили до смысла.       Тело реагировало раньше мыслей.       Тошнота подкатывала волнами. Руки дрожали. В груди было пусто и тяжело одновременно — как если бы сердце забыли на дне.       Когда дверь наконец открылась, Тилл вскинул голову слишком резко.       Врач остановился напротив них.       — Родственники? — спросил он.       Тилл встал сразу. Слишком быстро. Мир качнулся, но он удержался.       — Я, — сказал он хрипло. — Я жених, у меня есть доверенность.       Врач говорил спокойно. Чётко. Слова складывались в предложения, но смысл доходил не сразу — будто их приходилось продирать сквозь вату.       — Состояние тяжёлое, но стабильное. Удар был серьёзный, но мы успели вовремя. Внутричерепного кровоизлияния нет. Сейчас он под наблюдением. Жизни ничего не угрожает.       Фраза повисла в воздухе.       Жизни ничего не угрожает.       Она прозвучала как что-то невозможное.       Тилл моргнул. Потом ещё раз.       И только тогда понял, что дышит — глубоко, рвано, будто впервые за долгие часы. Ноги снова подкосились, и он сел обратно на скамейку, почти падая.       Из груди вырвался звук — не всхлип, не смех. Что-то среднее. Слишком живое, чтобы его сдержать.       Он наклонился вперёд, опёрся локтями о колени, сцепил пальцы и уткнулся в них лбом — точно так же, как несколько минут назад, но теперь всё было иначе. Плечи задрожали. Слёзы текли свободно, без попытки их остановить. На этот раз от облегчения, которое было таким сильным, что почти пугало. Как если бы кто-то снял с груди многотонную плиту, и тело не сразу поняло, как теперь держаться без неё.       Он снова начал дышать.

***

      Ночь в больнице тянулась вязко, без формы и краёв.       Свет в палате был приглушён, слишком мягкий, чтобы можно было понять — ночь сейчас или уже утро. Приборы издавали редкие, ровные звуки, и каждый из них Тилл ловил, как подтверждение: мир всё ещё держится, не рассыпался окончательно.       Иван лежал неподвижно: лицо бледное, ссадина на виске аккуратно обработана, бинт чистый. Он дышал ровно — не глубоко, но стабильно.       Тилл сидел рядом на самом краю кровати, согнувшись, как будто боялся занять слишком много места. Его пальцы обхватывали чужую руку осторожно, словно тот мог рассыпаться от лишнего давления. Натт никогда прежде не казался настолько хрупким и ускользающим.       Иногда Тилл наклонялся и целовал его пальцы как благодарность за то, что он держится.       Сон приходил обрывками.       Он задремывал на несколько минут, вздрагивал и просыпался сразу, резко, с сердцем где-то в горле. Каждый раз первым делом проверял: дыхание, тепло кожи, слабое движение груди. Каждый раз убеждал себя, что это не сон. Что кошмар действительно закончился.       Под утро пальцы Ивана дрогнули.       Совсем чуть-чуть — так, что Тилл сначала решил, будто ему показалось.       Он затаил дыхание.       Пальцы дрогнули снова.       Иван нахмурился, будто выныривал из слишком глубокой воды. Дыхание сбилось, стало неровным. Брови чуть сошлись — и только потом, медленно, тяжело, открылись глаза.       Тилл не двигался.       Он боялся спугнуть этот момент, как боятся спугнуть рассвет.       — Иван… — прошептал он, едва слышно.       Глаза открылись медленно.       Фокус возвращался не сразу — сначала потолок, свет, тени. Потом — лицо Тилла, слишком близко, слишком напряжённое, с покрасневшими глазами и губами, сжатыми так, будто он держался из последних сил.       — Тилл… — голос Ивана был хриплым, слабым. — Ты чего тут…       Он не договорил.       Тилл улыбнулся — дрожащей, вымученной улыбкой, в которой было больше слёз, чем радости. Он наклонился, прижался лбом к руке Ивана и снова поцеловал её — уже не скрываясь.       — С возвращением, — сказал он тихо.       Иван моргнул.       А потом сжал его пальцы в ответ.