Святой Вечер

Не плач, мати, син не встане.

Не плач, мати, син не встане,

Україна ще повстане,

Україна ще повстане.

з пісні Чи чули с-те, рідні браття

*** Пришедший 1918 год был холодным. Прошло только несколько дней после его начала, а морозы уже ударили по закарпатской земле так, словно всех прошлых лишений было мало! Соломия печально смотрела из окна, как густо метëт вьюга. Вечерело, и опускавшееся солнце подкрашивало падающие хлопья в розоватые, какие-то даже немного кровавые тона. Сердце почему-то кольнуло в груди, замерло на миг — и побежало неуловимо чаще. Какой-то знак почудился ей в этом красноватом закатном свете, словно не отблески солнца это вовсе были, а лужицы крови на снегу. Хотя чего только не почудится в таких условиях. Война идëт четвёртый год, и каждый день в их деревушке — новые новости о том, что чей-то брат, муж, отец или сын больше не вернётся домой. Кто на Восточном фоонте полёг, чем только не подкошенный — пулей ли, холодом, голодом. Кто в плен попал — у родственников таких ещë есть надежда, но надежда эта колкая, отчаянная, ледяная — такая жестокая, что вот этот снег, который наметает сугробы за окном. Порой эта надежда хуже определëнности, потому что определëнность ставит перед фактом, заставляет смириться. Она — стержень, на котором ты строишь будущее. Пропасть, через которую нужно перешагнуть. И ты перешагнëшь, если ты сильный. Надежда же способна самых сильных убить. Ах, никому бы на свете не испытывать ложной надежды. Никому бы на свете не испытывать горечи тревожного ожидания. Соломия подняла тяжёлый взгляд на Ефима, который пристроился у оконца рядом с ней. Он был таким, каким Соломия всегда его помнила — каким, наверное, навсегда и запомнит, если однажды... Нет, не стоит об этом думать, иначе сбудется. Сначала одëрнула себя, а потом усмехнулась иронично — семья у Соломии всегда была суеверной, и хотя она старалась быть оплотом благоразумия и не поддаваться на эти трагичные настроения (итак много трагичности было вокруг, зачем ещë наперëд загадывать и искать знаки как дополнительные доказательства грядущих трагедий?), но разве можно расти в определённом окружении и не вобрать в себя некоторые привычки. Ефим глянул на неë в ответ и улыбнулся. Эта его улыбка мальчишки — наивная, беззащитная, и он сам в своей смешной чёрной меховой шапке, румяный весь, замëрзший, потому что приносил из сарая солому для Сочельника... Так улыбается ребёнок своей матери, когда ему самому плохо, но он видит, что матушка грустная сидит, и хочет еë подбодрить. Не улыбается так солдат, которого провожает любимая девушка — солдат должен быть храбрым, бравым, никогда не показывать слабости... Ефим не похож на солдата. Ему же всего семнадцать лет. Эта война заставила их всех повзрослеть раньше, чем стоило. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — вырывается совершенно глупо, совершенно бессмысленно, уже не в первый раз за эти беспокойные дни. Ефим дрогнул лицом, и Соломия тут же пожалела. Зря она ему слова душу этим вопросом дерëт. Ефим своего решения не изменит — да Соломия и не хочет, чтобы менял. Той частью себя, где еë сердце — решительное, верное родине, украинское сердце — не хочет. Оно понимает, что для свободы своей земли подняться должен каждый, кто способен — даже если кому-то очень, очень не хочется их отпускать. Но есть не только патриотизм и не только понимание. Есть ещë бессознательное — что кричит: «Милый мой, лю́бый мой... Не уходи, что я буду делать без тебя, я же совсем пропаду». Нет, вряд ли Соломия пропадёт. У неë большая семья — вот, как по всей хате гудят, готовятся к празднику. Ефим уже третий раз Сочельник встретит у неë дома. Вот Ефима как раз тут ничего не держит — мать его от хвори сгорела за несколько дней ещë пару лет назад, вот тогда Ефим и начал к ним домой захаживать чаще, чтобы реже видеться со старым пьющим отцом. Он тогда совсем мальчонка был. Худенький, нескладный, смешной. Всё в этой же шапке своей — лебедëнок чëрный. Да он и сейчас не слишком сильно поменялся. Вон, пялится на неë своими глазками щенячьими, голубыми. Смотрит виновато. Будто натворил что-то. Нет, Ефим, ты не виноват. Виновата война — и те, кто заставляет украинцев на неë идти, чтобы вернуть и сохранить за собой право зваться украинцами. — Я тоже не хочу, — тихо признаëтся Ефим, подаëтся вперёд, руку еë сжимает. — Но я должен там быть. Австро-Венгрии скоро не станет, это всем понятно. Говорят, Российская уже пала. Стрельцы собирают подразделения, и мы там будем сражаться в своей армии, представляешь? Украинской. Больше не как части австро-венгерской армии. Когда, если не сейчас, украинцы смогут построить свою державу? Империи нам больше не помешают. Они попытаются, в том-то и дело... Им нужно дать отпор, чтобы нам больше ни под чьё ярмо не угодить. Кто это сделает, если не мы? У Ефима в глазах почти пламя революционера горит, но не как у бывалых бойцов — а как у детей, которые играют в войнушку. Ефим своими глазами ещë войны не видел. Соломии страшно, что он не выдержит. Несмотря на то, что они оба выросли в суровых условиях, в далёкой закарпатской деревушке, в Ефиме непонятно откуда оставалось так много наивности. Он — беззащитный цветок, который растёт средь каменистых гор. Как жаль, что именно мужчинам нужно уходить в армию, а женский удел — покорно дожидаться их дома, согревать очаг, смотреть в окошко и ждать, вернётся ли с безжалостный фронтовых полей любимый... Никому бы на свете не испытывать горечи тревожного ожидания. Никому бы на свете не испытывать ложной надежды... — Я понимаю, мой хороший, — заставляет себя сказать Соломия, обнимая Ефима, прильнув к его горячей груди. Целует в щëку — холодная. — Стрельцы станут героями нашей возвращëнной земли, я верю. Будь там, с нашим народом. Это самое сложное и самое важное время. Хотя бы ты там будь. «...раз я не могу». Иногда Соломии кажется — именно она из них двоих должна была родиться мужчиной. Не зря же она с детства была более бойкой, активной, решительной. Тогда бы еë путь был несомненен — серая стрелецкая шинель, свистящие снаряды, заснеженные поля, полные гибели и горя... Бой за свободу, во имя свободы и с надеждой на свободу. Ничего нет этого превыше, но и это ей — не суждено. Заместо винтовки на плече ей достались струящиеся светлые волосы и изящный изрез ключиц — она родилась девушкой, и теперь ей остаётся только ожидание своего солдата, только тревожное ожидание и надежда. Такая сладкая и ложная... Нет, не ложная вовсе! Который раз за вечер Соломии приходится одëрнуть себя от мрачных мыслей. Разве может она Ефима раньше положенного часу хоронить? Тем более в светлый вечер перед Рождеством? Ефим вернётся к ней героем, настанет мир, и они будут жить счастливо в соборной свободной Украине. Нужно только подождать. Ефим пока даже не ушёл. Нужно хватать последние моменты счастья, запоминать на всю жизнь, а не оплакивать их. — Прости меня, мой хороший, — жарко шепчет Соломия ему в губы. — Прости, что заставляю волноваться. Это я должна тебя успокаивать сейчас, а не ты меня. Губы у Ефима такие же холодные, как и щёки. Наверняка ещë не согрелся после похода на мороз. Соломия ласково обнимает его ладонью за затылок — кудряшки русых волос щекочут пальцы, это так знакомо и правильно, — и крепче припадает к его рту. Наверное, с таким же отчаянием, с такой же благодарностью, что ещë немного жизнь продлилась, припадает путник в пустыне к найденной капле воды. Или солдат — так же целует крестик посреди руин войны, молясь о возвращении. Ефим задышал спокойнее. *** Этот Святой Вечер они встречают за довольно скромным столом. Впрочем, не первый раз — чего ещë ожидать в военные годы. Керечун, обрядовый хлеб, почти пуст — в нём только немного зерна, а Соломия ещë помнит те времена, когда в огромном куске они запекали и чеснок, и фасоль, и маленькие монетки, — как символы достатка. Какой уж теперь достаток. В углу хатки стоял небольшой сноп овса — это дидух, он символизирует надежду на урожай и дух предков. Соломия уже знает, что молиться они будут только за мир и за возвращение солдат домой. Собственное благополучие уже много лет отходит на второй план, и это, наверное, правильно. Война закончится — и к тысячам людей благополучие вернётся. Не в прежнем объëме, израненное, кривое, но вернётся. А может быть, кто-то вернётся тоже. Вот, что было бы по-настоящему рождественским чудом. — Смотрите, первая звезда появилась! — кричит, прильнув к окну, младшая сестрëнка Соломии Данка. — Можем начинать есть! — Тебе лишь бы поскорее поесть, — она добродушно треплет сестру по макушке. — Идём. Сначала помолимся. Пару минут сидят в тишине. Тишина — в хате, а в мыслях у всех лихорадочный шёпот, об одном просящий. Пусть будет мир, пусть они все станут свободными, пусть все воины вернутся живыми... Война идёт четвëртый год, но впервые молитва Соломии становится для неë настолько личной. — Не печальтесь, детки, — вдруг обращается к ним тëтя Соломии, верно, заметив их с Ефимом тревожные перегляды. — Ещë закончится война. Обвенчаетесь ещë, наследников нам нарожаете... Соломия нервно хихикает. — Чтобы наследников родить, нужно иметь, что передать в наследство, — тихо отвечает она и берёт под столом Ефима за руку. Снова холодная. Он так и не согрелся. — Иметь свободную страну. А для начала — выбороть эту свободную страну. Соломии не нравится, что все за столом — и еë матушка, и тëтя, и дядя, который сейчас не на войне только потому, что недавно вернулся оттуда без ноги, — они смотрят на Ефима с трагичной определëнностью. Знают ведь, что он собрался в стрельцы. Но оплакивать-то заранее его зачем? Он вернётся и выживет, Соломия чувствует. Ей хочется осадить своих родственников, но она молчит: не хочет омрачать Святой Вечер. Только маленькая Данка глядит открыто, без всяких тревожных смыслов. Но и она ловит общее настроение, Соломия видит, как сестра беспокойно пинает ножку стула. — Ефимушка, не хочешь забыться немного? — участливо предлагает ему соломиин дядя, наливая себе паленку. — Одна чарка не считается. Ефим мотает головой: он строго блюдëт пост. Он всегда был более праведным христианином, чем Соломия. — А я выпью, — заявляет она и хватает чарку прежде, чем успевает передумать. Забыться! Этого хочется сильнее всего. Душу измучило это тревожное ожидание, вот бы расслабиться, пока ещë возможно. Крепкий напиток обжигает горло, и Соломия одновременно ощущает себя ужасным человеком — ох как это было неподобающе для девушки, неуважительно к самому́ светлому празднику, — но с другой стороны от собственного жеста отчаяния правда стало чуть полегче. Гранитная плита, лëгшая поперëк груди, стала весить чуть меньше. И вскоре голова пошла кругом — совсем немного, она ведь и выпила немного. Но захотелось петь, и петь что-то надрывное, из сердца рвущееся. — Розпрощався стрілець зі своєю ріднею, — затянула Соломия протяжно, снова обернулась на Ефима. Она никогда так часто на него не смотрела. — Та й поїхав в далеку дорогу... Ефим смотрел на неë тяжело, глаза блестели. Но он подхватил. — За рідний свій край, за стрілецький звичай прийняв бій за свою перемогу. Вскоре пели уже все: и мать Соломии, и тëтя с дядей, и даже Данка, быстро выучившая слова печальной стрелецкой песни. Ах, не такие бы песни детям учить. — А вітер колише зелену траву, молодий дуб до землі схилився... Тёплая печка потрескивает смолой. Ближе всего к печи сидит Ефим — это традиция, ему скоро в дорогу. Его лицо выглядит ещë мягче в жëлтом свете лампы. Огоньки лампы отражаются в его больших глазах, и от этого выражение лица Ефима чем-то схоже на лик святого с иконы, стоящей в углу. Такое же возвышенное, обречëнное будто. — Листва шелестить, вбитий стрілець лежить, над ним коник його зажурився. Соломия старается не плакать. Если она заплачет, Ефим точно не выдержит — вон, как у него глаза блестят, моргает часто... Она должна быть сильной, чтобы он тоже был. — Немало козацтва за волю лягло, і ніхто з них вже більше не встане... За стенами метель лихо завывает. Соломия закрывает глаза — и отчего-то перед ними встаëт тот красноватый, подсвеченный солнцем снег. В голове плывëт, а затем вспыхивает видением — кровь на снегу, тяжëлое, низкое зимнее небо, бесконечные поля войны, заснеженные, запорошенные вьюгой и трупами. И стрелец со рваной раной на недышащей больше груди, и кровь эта по цвету — точно закатное солнце, и лицо у этого стрельца — мягкое, с тонкими чертами, возвышенное и обречëнное. Видение смотрит на неë неживыми, огромными голубыми глазами, в которых отражается алый свет. Соломия вдыхает резко, трясёт головой: всё хорошо, всё в порядке, она просто никогда раньше не пила полную чарку, вот и последствия. Последний куплет она допевает отчаянно и громко — в связках больновато становится. — Україна була, Україна жива... — Україна ще знову повстане! — Ефим ловит еë взгляд и заканчивает сам, когда у Соломии срывается голос. Она больше никого за праздничным столом не видит, кроме Ефима. Всё кружится, всё странное и ненастоящее. В еë груди одновременно плещется отрешëнное спокойствие и жгучий ужас. Она поднимается со стула, еë ведёт в сторону. — Ой, похоже, перебрала девчушка, — посмеивается дядя. — Ефим, милый, отведи еë в комнату, будь добр... — тихо просит мать, и Соломия чувствует, как Ефим обхватывает еë за плечи холодными ладонями, направляет. — Ты так и не согрелся, — невнятно произносит она, пока Ефим едва ли не тащит еë на себе по пути в комнату. — Пустяки, всё хорошо, — отмахивается Ефим и усаживает еë, Соломия тяжело оседает на узенькую кровать. По непонятной причине ей тревожно от этих его холодных рук, она протестует, хватает его за кисти, слишком тонкие для парня его возраста. — Нет, не хорошо! Ты должен быть тëплым! — она почти злится, сама понимая, что это странно, но ей нужно согреть его ледяные пальцы. Они не должны быть холодными, холод — это смерть, жар — это жизнь, а он должен жить и будет жить... Скоро всё изменится. Несколько огромных империй уже трещат по швам. Соломия не хочет, чтобы Ефим уходил — но Ефим прав, кто-то же должен на этих руинах строить, возвращать им дом. Его ничего не держит в этой деревушке, где всё здоровое мужское население уже выкошено войной, а половина оставшихся — голодом и морозом. Ничего его тут не держит, ни пьяница-отец, ни родные места — чтобы наслаждаться родными местами, нужно сначала их отстоять, ведь настоящая любовь к дому заключается не в том, чтобы за него цепляться, а в силе уметь иногда его покинуть, чтобы защитить. Ни Соломия. Он любит еë нежно, отчаянно, преданно — как только можно любить дорогую девушку. Но между ней и Украиной он выбирает Украину. Соломии горько не поэтому — это она понимает, разделяет и поддерживает. Ей горько, что она не может пойти с ним. Может, бросить всё и тоже уйти к стрельцам? Никто еë там не ждёт, она ничего не умеет. Но суровая жизнь в Закарпатье сделала еë довольно крепкой девчушкой — вдруг да сумеет быть полезной? Или станет медсестрой. В медицине она разбирается ещë меньше, чем в военном деле, но это пустяки, она научилась бы... Семья еë не отпустит, но разве обязательно спрашивать? Как же рано из-за этой войны приходится вырастать, учиться выбирать, учиться быть готовым умереть ради того, во что веришь. Скоро всё изменится. В последние годы украинцам жилось всё сложнее и сложнее — мадьяризация усиливалась, украинский язык выкашивался жëстче, а венгерский насаживался с удвоенной силой. Их призывали в чужую армию, им запрещали распространять свою же культуру, учить свою же историю. Но всё это — не более, чем агония Австро-Венгерской империи перед неминуемой гибелью, и пока вся Европа разделена и расколота, им самое время объединиться. И на картах нарисуют отдельную украинскую державу. И никто им не запретит учить детей родному языку. И стрелецкие песни будут петь не только дома, тщательно закрывая окна и двери — только бы не услышали... Они выйдут на площадь, и соловьиная, медовая украинская песня разольëтся по всей площади, по всей столице, по всей стране. В каждом сердце их бедного, несломленного народа. Империи падут, и на краткое время им и правда будет дана свобода, и держава своя, и армия. Но потом из руин империи восстанет что-то даже более страшное — красное, как кровь на снегу. Как закатное солнце, от которого в сердце разливается бесконечно тревожное ожидание. Они стопчут украинскую землю сапогами, они выпьют бездонное море украинской крови. Но всё это будет потом. А сейчас — голова Соломии плывëт от хмеля, и она хочет навсегда запомнить эти сладкие мгновения перед разлукой, и она хватает Ефима за плечи и тянет на себя. От неожиданности он распахивает губы, выглядит так растерянно, так мило, эти его щенячьи голубые глаза, эта смешная меховая шапка на голове — он еë так и забыл после улицы снять, очаровательный. Соломия хочет всё это запомнить. Трепетно водит по его лицу руками — это милое, мягкое, возвышенное лицо с выражением трагичного предвидения, будто его глаза уже знают что-то, о чём сам Ефим пока не догадался. Соломия гладит его скулы так, будто хочет навеки оставить следы его тепла на своих пальцах. Она некрепко поднимается на ноги, чтобы толкнуть Ефима на кровать. И только затем снова забирается обратно, сев поверх его бëдер. Наконец-то он от этой своей нелепой шапки избавился — предстал во всей красе, русый, немного кудрявый, растрëпанный. Какой забавный, и смотрит так наивно. Еë хороший. — Мийка, что ты делаешь? — недоумëнно хмурит светлые брови он. Соломия не удивится, если окажется, что Ефим правда не понимает. — Сейчас, мой хороший... — важно произносит она, не удерживается, крепко его целует между словами. Ладони у него холодные, рот изнутри — горячий, влажный. Вот, как осязается прощание. Сладкое и горькое воедино. — ...я буду тебя греть. Ефим в еë руках — трепещет, льнëт, и она в ответ льнëт к нему тоже. Она не знает, когда ещë сможет выразить ему свою нежность, свою благодарность и тревогу. Никому бы на свете не испытывать этого тревожного, этого сладкого прощания... *** За окном — блюдце луны, она округлая и белая, но если присмотреться, то будто отдаёт немного красным. Поэтому Соломия не присматривается. Она дышит тяжело, обнимает Ефима, и он тоже — дрожащий, удовлетворëнный, уставший. Такая усталость — хорошая, сладкая, живая. Всегда бы только так уставать. Соломия нащупывает в полумраке ладонь Ефима. Тёплая.