Святая

Метро. Музыка в наушниках разливается от первой до последней ноты, но даже сквозь эти ласкающие слух звуки прорывается мерзотный стук колёс. Периодически потряхивает, собой душит совокупность запахов в забитом вагоне. Взгляд то и дело рвётся к окну, всё надеясь поскорее увидеть ту самую знакомую и очень нужную сейчас станцию. Нужно на воздух. Разноцветные пряди покачиваются вместе с головой и телом от привычной тряски общественного транспорта, тошнота подступает к горлу всё более явно. Дело ведь в духоте? В духоте, в тряске и в этом проклятом забитом вагоне. По крайней мере, она старалась так думать. Или иногда вовсе не думать. «Надо бы наушники со звукоизоляцией» — пронеслось в мыслях у девушки и она зажмурилась, будто бы кто провёл пенопластом по стеклу. Причиной тому стал всего лишь очень знакомый голос, который объявлял каждую остановку. Иногда казалось, что чаще этого голоса она слышала только голос своих собственных мыслей. Они оба были чертовски раздражающими. Заторможенность реакции в последнее время стала не редкостью, а потому встала с места Ева только тогда, когда практически все люди уже вышли на перрон. Кое-как подхватив сумку, она выскочила наружу в последний момент, почти что сталкиваясь с каким-то серым прохожим. — До смены ещё час, как всегда… — устало выдохнула девушка и поплелась к выходу в город, считая каждую ступеньку под ногой. Раз. Два. Три. «У тебя глаза красивые» — мысль. Одна из огромного количества фраз, которые очень уж хотелось сказать в определённые моменты. С определённым человеком, конечно же. Да к чему эта дурость сейчас снова всплывала в её голове? Она перестала считать ступеньки, а покуда всё требовало баланса, по законам этой чёртовой Вселенной она должна была споткнуться. Ещё бы мгновение и она распласталась бы на жёсткой поверхности этих несчастных ступенек, где каждый день проходили тысячи человек. Из последних сил удержав равновесие, Ева покачала головой из стороны в сторону, будто бы пытаясь отогнать от себя доставучее насекомое. Её мысли — рой мерзких жужжащих насекомых, что-то вроде мух… А, нет, скорее ос, потому что они тоже жалили без предупреждения. Дверь из подземного перехода была распахнута тонкой истерзанной рукой, испытавшей на себе все прелести человеческой жизни. Окатило холодным и отрезвляющим воздухом, а она всё беспрерывно покачивала головой, словно бы в таком случае тяжёлая дума перестала бы опускаться на неё грозовой тучей. До работы от метро было то рукой подать, но каждый раз этот путь казался невыносимо долгим и вытягивающим последние силы бренного тела. Одни и те же дороги, одни и те же полысевшие кустарники по сторонам. Высокие деревья, столбы и провода. Одинаковый свист пролетающих мимо машин. Дорога занимала от силы минут 15, что, увы, каждый раз тянулись вечностью. «Можно взять твою руку?» — такой частый и всегда неозвученный вопрос. Мысль, которая вызывает внутри тревожно-сладостный трепет, но тишиной его же и обрывает. Под ботинок заскочил камень, давая знать о своём присутствии путём резкого укола боли и чувством бесконечного дискомфорта. — Блядство, — злобно выплюнула девушка, поднимая тяжелый ботинок над землей и активно встряхивая ногу, чтобы маленький и никому ненужный камушек закатился куда подальше в поредевшую осеннюю траву. Лишь бы его боле никто не видел и он никому не причинил вреда. С собой хотелось сделать ровно так же, но всегда оставались планы, обязанности и какие-то людские дела. Они каждый день заставляли высовываться на улицу, видеть чужие лица и выдавливать из себя попытки диалога. Работа, знакомые да случайные прохожие, с которыми угораздило столкнуться. До рабочего здания оставалось с десяток шагов, а потом всё как в тумане. Минута за минутой, час за часом, каждый раз она задавалась вопросом, как ей удалось пережить очередной день. Как в очередной раз ей удалось выполнить свои базовые обязанности для выживания. Это происходило всё как-то само, как-то на автомате, но всегда приправленное мыслями и бесконечной тоской. А она всё не знала, в чём была причина этого чувства. А может была верной фраза, что человеку нужен человек? Покончив с каждодневной рутиной, Ева вышла в уборную, поднимая взгляд потухших голубых глаз к зеркалу. Всегда жалкое и жуткое зрелище. Сострой она какой-нибудь оскал и успешно смогла бы себя испугаться не хуже чем страшного зверя, выглядывающего из-за высоких сосен. С десяток секунд посмотрев на это несчастное отражение болящей души, она прижалась спиной к стене, ощущая, как каждый выпирающий позвонок болезненно соприкасался с искусно выправленной штукатуркой на поверхности. С каждым мгновением, сползая всё ближе к полу, она всё больше осознавала невозможность такого отвратительного существования. Не жизни. — Почему не я? — вырвалось тихое, хрипящее и столь близкое к истерике. Больше не последовало ничего кроме сдавленных всхлипов и солёных ручейков по щекам. Эта щипящая влага размывала собой старательно сделанный макияж и раздражала глаза, и без того измученные бессонными ночами. Лишь бы никто не услышал. Лишь бы… Она хлестнула себя по лицу, раз-второй, забываясь в своём собственном болезненном крике, глушимом лишь дверью да стенами помещения между туалетом и коридором. Раз. Два. Три. Пять. Семь. Тринадцать. Завтра должно быть лучше. Тесная и захламлённая вещами квартирка, в помещении до головокружения душно, пахло кошачьей шерстью и железом. Ева сидела на подоконнике, утыкаясь пустым взглядом на столбы электропередач, что виднелись прямо за её окном. Незавидный пейзажик, ничего не скажешь. Столбы, провода, парочка-другая полулысых деревьев, какой-то обрезанный кустарник и спящая у дубовых корней собака. Бесхозной животинке тоже было холодно и одиноко в этот момент и она просто пыталась просуществовать отведённое ей время. Где-то в другой части комнаты из телевизионного ящика доносились тихие голоса. Нельзя было так просто разобрать, о чем идёт речь, то-ли новости, то-ли какое-то шоу, созданное для человеческого развлечения. Мысли были громче, а это словно белый шум на фоне, неприятно, но ничего не разобрать. Со стороны кухни послышался звяк металла, что-то упало на пол. Пушистый проказник явно снова пакостил, но у девушки не было сил пойти прибираться на забитом всеми подряд предметами кухонном столе. Она лишь сползла на пол и медленной шаткой походкой добралась до места для приёма пищи. И, действительно, мурлыкающая зверушка с довольным видом ходила вокруг упавшего на пол канцелярского ножа. Ах, да, кто-то вчера всю ночь вырезал глупые сердечки из бумаги, пытаясь скрепить какую-то самую простецкую поделку в знак своих «высоких чувств». «Я так хотела сделать для тебя что-то особенное!» — как будто бы кто иной повторял в голове, так задорно и так искренне. Кажется, вслух Ева не выражала подобных эмоций последний год, а может и два. Все эмоции были странными, но привычными для общества, потому что сама она плохо их различала и столь же плохо умела воспроизводить нужную реакцию в нужные моменты. Всегда всё выглядело глупо. Выглядело глупо её измученное лицо. Влюблённый уродливый утёнок стыдился себя и своей модели поведения, этот стыд доходил до слёз в подушку бессонными ночами. Эта громкая тишина так беспощадно обхватывала её бледную, с алеющими пятнами, шею. Она безвылазно ощущала себя главным героем — неудачником, в каком-нибудь сериале, где ей не светит положительного финала. Раз. Два. Три. Семь. Какое сегодня число? Кажется, половина месяца уже позади. И как давно уже душащая тоской и прохладой осень? Недавно был май. Май был тёплым, цветущим, с запахом сладко благоухающих цветов, с запахом последней единственной надежды. Собаки ходили по оживлённым улицам и подставляли пушистые спины лучистому солнцу, будто бы той весной и вовсе не было голода для несчастных бездомных созданий. Будто бы прошедшая весна была творением Божьим, когда ещё хоть что-то имело смысл. — Скоро встреча, — просипела Ева, оборачиваясь и устало протягивая охваченную тремором руку к задрипанному календарю. Она знала все свои ощущения в эти моменты до мелочей, знала, то её ждёт окрыление, нежные мягкие облака и попутный ветерок в лицо, этот поток с самой явной ласковостью будет трепать сожжённые краской волосы. А потом она снова упадёт вниз, потому что кто-то «свыше» вырвет из крыльев каждое пёрышко, каждое выблядское пёрышко, которое только-только проклюнулось на многострадальных крыльях. Ангелы ведь посланы на землю, чтобы впитать людские страдания и познать на себе грехи несовершенных творений? Наверное, так хотелось бы думать. Может быть, так в жизни был бы хоть какой-то смысл, но Ева знала, что вся эта болтовня верующих — не больше чем глупые сказки. Помнишь фразу, что ангелы метят свои запястья? «Ты словно святая!» — кажется, с этой звонкой мыслью, мученица задремала, сидя где-то в углу захламлённой кухни, а по её щекам снова прокатилось с пару тройку солёных капель. Раз. Два. Три. Три часа ночи на электронных часах микроволновой печи, а рядом на тумбе лежал раскрытый блокнот, где было множество слов, которые так неумело сплетались между собой, превращались в малопонятные каракули. По листу растеклись чернила, смешавшись со вчерашним кофе и каплями некой рубиновой жидкости. «Виноваты ведь не Вы, а лишь то, что думаю об этом, Виновата лишь природа человека. А я, ещё не став известнейшим поэтом, смутившись, убегу, шагнувши за рассветом. Уходящий вдаль автобус скроется туманом-млеком»