Новогоднее чудо

Чёрт бы побрал всё на свете. Весь мир, город, эту грёбаную улицу с фонарями, светящимися через один, и то — с помехами. Этот кончающийся год, дающий ощущение приближающегося кошмара. Такого же серого, скользкого и безнадёжного. Под ногами хрустит не снег, а какие-то грязные, размокшие опилки. Гололедица такая, что держаться не за что: даже заборы и перила мокрые, а я тащу эту неподъёмную праздничную поклажу. Рук не чувствуется из-за обжигающего мороза, а пальцы вот-вот отторгнутся от тела благодаря пластиковой сеточке с мандаринами. И я иду к Светке, которая, зараза такая, слегла с температурой, свалив все домашние обязанности на меня. Ничего, пускай отдыхает. Хотя отдыхом её состояние не назовёшь. Но мне не лучше: с утра — на разгрузку рабочей машины. Неплохая такая подработка в канун Нового года, да? Думала, приду, пару мешочков с крупами перенесу и засяду в каком-нибудь блоке с рабочими. Пропустим по рюмочке, отпразднуем… А нет! Пришлось ящики с овощами таскать весь день. Я злобно пометила взглядом этот клятый магазин, пообещав себе не заходить туда даже за водкой, ведь качество бананов оставляло желать лучшего. А в придачу, неизвестно за какие грехи, судьба подарила мне четвёрку озабоченных таджиков, которые то и дело облизывали свои потрескавшиеся губы, глядя на меня. Тошно. Я орала на них, замахивалась кирпичами, даже чуть не плюнула в одного, когда тот положил руку на талию, предлагая помощь своим ломаным русским. Но после пары упрёков начальства и обещаний урезать зарплату я всё-таки старалась молча игнорировать усатую челядь. «Девушка, ведите себя культурно». Глупость. На культурность у меня нет ни сил, ни желания. Все силы ушли на то, чтобы таскать ящики, а желание было одно — вернуться домой к ней, укутаться в одеяло, прижаться к горячему от температуры плечу и уснуть, проспав куранты, салюты и поздравления… Потом — к Лие Давыдовне. Её коммунальная комната казалась спасением: я была счастлива просто сидеть за столом, под нежным, но пристальным взглядом, уплетая за обе щеки толчёнку с отбивными и глотая горячий, сладкий, чёрный чай. Она говорила про Светку. — Как там моя девочка, выздоравливает? Пускай приходит, как только кашель закончится… А я кивала и давилась салатами, ведь в сегодняшнее утро «её девочку» обложила трёхэтажным просто за то, что она попросила купить шампанского и сходить проведать маму. Она тогда даже ничего не буркнула в ответ, только понимающе промолчала, зарываясь в одеяло и закрывая глаза. И эта немая капитуляция ранила сильнее всего, ведь давила на плечи не только обидой, но и угнетающим чувством вины. Почему я вообще вышла? Потому что Света сказала, что денег на лекарства нет. Почему пошла к её матери, хоть и боюсь эту женщину больше жизни? Потому что Света очень по ней соскучилась и хочет узнать, как у той дела, хотя бы через посредников. А я даже песню не могу ей написать. Даже пары строчек о всепоглощающей, убийственной преданности и любви. Не пишется. Но если попросит — напишу. Как солдат, как самая послушная в мире собака. Злюсь на себя за эту покорность и злюсь на неё, что лежит там, беспомощная и горячая, и заставляет меня чувствовать вот эту… эту животную необходимость двигаться, делать, тащить. Но сейчас тащу не только груз этого города, но и заботливо упакованную банку оливье от Лии Давыдовны да замотанные в целлофан бутерброды со шпротами. А в другой руке — жалкая бутылка дешёвого шампанского со связкой ярких, как солнышки, мандаринов. И всё это — на деньги, заработанные в сегодняшнем аду. И вот я стою посреди улицы, глядя в окно нашего тёмного курятника за пару десятков метров. Ещё чуть-чуть — и я там. Тёплый, желтоватый свет зовёт меня к себе, обещает дом и комфорт. Обещает тёплые объятия и поцелуи. Но сегодня их не будет. Ведь я потеряла шапку, которую ещё в девяносто третьем спёрла у Светки, когда та приехала в Магадан. А ей отдала свою старую, меховую, с закрытыми ушами. Сейчас приду — она расстроится, ругаться будет своим севшим, нездоровым голосом. И эта утренняя вина станет только плотнее, съедая последние частицы гордости и моего независимого «Я». Она, наверное, там ждёт, волнуется. Может, картошку сварила даже, чтоб отпраздновать по-человечески. На наручных часах — половина десятого вечера. Наверное, уже опаздываю. Во сколько я вообще вышла? И тут со стороны мусорных баков слышится жалобный, тоненький писк. Показалось? Ребёнок где-то плачет? Но нет — писк повторяется, совсем робкий, будто из последних сил. Как стон раненого животного, упавшего посреди поля в честном бою. Котёнок. Наверняка котёнок. Сердце пропустило удар. Господи, за что мне эта сентиментальность? В горле запершило, я не могу сдвинуться с места. — Иди нахуй… — бубню я под нос, непонятно, ему или самой себе. Здравый смысл всё ещё пытается давать о себе знать, говорит, что не надо, что нужно домой, что меня там ждут. Но ноги волочат меня не по своей воле туда, в сугроб. На этот звук, к чужой парадной, к чужим окнам и чужим жизням. Любопытство? Нет, мною руководит явно не оно. Что-то другое. Обречённость. Подхожу. Вонючая подворотня, разбитые бутылки, снег, перемешанный с грязью и бычками. И он. Не котёнок даже — просто тощее существо с мокрой шерстью и огромными, как две звезды, глазищами. Человеческими такими, и в них — не жизнь, а сплошной, животный ужас. Я сажусь на корточки перед ним и пытаюсь рассмотреть. Какого он цвета? Да кто его знает. Серо-буро-пошкорябанный. Крыса с кошачьей головой. Шерсть слиплась, сбилась в один сплошной узел, с нависшими льдинками и кусками земли. Он слабо шипит и забивается в угол, отползает и взглядом просит уйти, самостоятельно пережить эту последнюю в его жизни ночь. Я ненавижу котов. Гадят где попало, шерсть с них лезет на все чёрные вещи, так ещё и чувствуют себя королями мира, презирают человеческую суету и существование. А этот… этот не презирал. Он вообще ничего не делал. Только дрожал и сопротивлялся. «Уходи, — мысленно говорю я ему. — Сделай мне одолжение, просто исчезни. Умри тихо, чтобы я не видела. У меня своих проблем выше крыши». «Светуля любит…» — сразу после думаю я. Этот довод всегда был железным. Света любит — значит, надо. Света любит песни про надежду — я пишу. Света любит, когда я не курю в комнате, — я выхожу на лестницу. Света любит кошек… А я ничего для этого до сих пор не сделала. Придётся тоже полюбить. Она ведь кормит постоянно, гладит, а если увидит какого-нибудь соседского на выгуле, так бежит радостная, как ребёнок, нежности такие шепчет, каких даже мне от неё никогда не доставалось. Нужно забирать, иначе и вправду умрёт тут без матери. Как-нибудь прокормим, не беда. В крайнем случае — Лие Давыдовне отдадим. У неё двое таких лохматых. Но он не понимает: его глазки будто бы выделяют влагу, плачет, маленький. Но продолжает бояться, сопротивляться. Видит во мне самую лютую опасность. — Иди сюда, дурачок, я не кусаюсь, — говорю я ему почти нежно и начинаю разматывать собственный шарф, делая импровизированное гнездо. — Проходите в свои хоромы, молодой человек… Или дама. И сидите смирно. Но он не хочет, начинает пищать. Я накидываю на него ткань и заматываю, как ребёнка: тот шипит, царапается, пытается выбраться, но тут же оказывается у меня между курткой и свитером. В тепле, тесноте и надёжной защите. Он бьётся. Хрупкое, горячее, грязное сердце стучит о мою кость. Потом — резко замирает. И через секунду — снова стук, но уже тише. Он учуял тепло. Моё тепло. Ту самую малость, что ещё осталась. Он уткнулся мокрым носом в ткань свитера и… замолк. Только слышно прерывистое, частое дыхание. Я снова беру пакеты, но теперь — оба в одну руку. Второй придерживаю этот сгусток жизни под курткой и молюсь, чтобы Света не вышвырнула меня из дома вместе с ним. Проклятый мир. Проклятый Питер. Проклятый гололёд. Всё проклято. Но внутри, под всеми слоями одежды, грязи и усталости, теперь бьётся не одно, а два сердца. Одно — усталое, злое, моё. Другое — маленькое, слабое, спасённое. И они оба бьются в одном ритме, оба хотят в одно конкретное место. Моё — так точно. Домой. И вот уже под самой дверью я вдруг поняла, что сделала ужасную ошибку. Но бежать обратно и оставлять это чудо на растерзание беспощадной зиме было уже поздно. Сроднились мы с ним, что ли. Дверь скрипнула, и я ввалилась в квартиру, подобно вору, стараясь не шуметь. Но с кухни тут же послышались шорох, стук чашки, скрип табуретки. Первой и, наверное, самой неверной идеей в голове промелькнуло — бежать в ванную. Я воспользовалась ею: за считанные секунды скинула ботинки и вбежала в неё, громко хлопнув дверью. — Динь, ты чего? — она мягко, но настойчиво постучала ладонью ко мне. Я чертыхнулась сквозь зубы. — Светка, ну не сейчас! Только теперь, в тесном кафельном пространстве, освещаемом лампочкой противного цвета, я позволила себе выдохнуть. Пакеты упали на пол, бутылка звонко цокнула, а моё сердце пропустило удар. В тихом, холодном пространстве этот стук казался громче набата, ведь ничего, кроме журчания воды в кране, не нарушало тишину. А потом — тихий, почти неслышный шорох в шарфе. Я осторожно расстегнула куртку. Он лежал у меня на груди, смотанный в непонятные кульбиты. Выглядывали только два почти лысых уха. Медленно, боясь напугать или… или обнаружить худшее, я развернула его. Меня встретила лишь недовольная морда, которую тут же исказил глубокий зевок. Два жёлтых глаза, уже не дикие от ужаса, а просто настороженные, смотрели на меня из глубины аккуратной вязи. Он уже не дрожал, просто по-арестантски сидел, подобрав под себя мокрые, тоненькие лапки. Грязь на них скаталась в шарики, показывая, на удивление, белую шерсть. — Ну, вылезай, недотыкомка, — прошептала я, хватая его за шкирку. — Предупреждаю, будет неприятно. Ты должен терпеть: Свете сейчас любые микробы противопоказаны. Я включила воду, отрегулировала, чтобы была тёплая, не горячая. Сначала просто поливала его осторожно, с ладони, смывая первую грязь. Он морщился, пытался отползти, но сил не было. Пищал. Тоненько, протестующе. А я под струёй воды вдруг начала понимать, что вижу. Грязь стекала чёрными, коричневыми потоками. А под ней… под ней проступало что-то невероятное. Чистое. Белое. Как первый снег, который ещё никто не успел растоптать. Как страница в новом блокноте. Как облако. Гадкий утёнок. В прямом смысле. Клок белоснежной, пушистой шерсти, испуганный до полусмерти, с торчащими во все стороны волосками. Я взяла кусок вонючего хозяйственного мыла, того самого, коричневого, которым мы всё — от стирки носков до мытья полов — делали. Натёрла ему спину, бока. Он фыркал, чихал, всем своим видом показывая, какая я варварка и какое отвратительное у меня мыло. Но я была непреклонна. Я вела войну. Войну за чистоту. Аккуратно, преодолевая отвращение (я же ненавижу котов, да, ненавижу!), раздвигала лапы, поднимала хвост. Он визжал, как резаный, вырывался, царапал мне руки — но я, закусив губу, продолжала. — Опа! — Я хлопнула его по тощему заду, наконец отпуская. — Так ты пацан! А я думала, что кирпич на дороге нашла… Или хорька перепуганного. Нет, ты котик. Глупый котик. Он, по всей видимости, понял, что его страшная тайна открыта и выставлена напоказ, так что наконец перестал сопротивляться и дал мне отмыть себя от мыла. Я вытерла этого наглеца своим же полотенцем — он стал похож на одуванчик после дождя, такой же мягкий клубочек пуха. Перевернув шарф на другую сторону, я снова его укутала. Теперь — самое страшное. Выглянув из ванной, как шпион на вражеской территории, я метнулась в коридор. Взгляд упал на пустую обувную коробку из-под моих новых сапог, которые мне торжественно вручила Светка в начале зимы. Идеально. Схватила её, прижала к уже имеющемуся свёртку и, как сапёр на минном поле, побежала в комнату. По пути я случайно посмотрела на вешалку у входа, надеясь на лучшее. Точняк, шапка! Я её просто не надела, слава Богу. От Светки прилетит меньше, только о болезнях и простудах рассказывать будет. Открыв дверь в спальню, я оглянулась. Пусто. Значит, главное наше с ушастым препятствие сидит на кухне. Тут темно, пахнет лекарствами, мятным чаем и Светой — её духами, которые почти выдохлись, и просто ею. Тёплым, родным шлейфом. Я опустилась на колени у своей кровати, отодвинула край покрывала. Под ней был полумрак, пыльно и тихо. Там стояли старые журналы и пара одиноких кроссовок. Я устроила коробку с шарфом и его содержимым в углу, прикрыв сверху краем свитера, чтобы было мягче. Он, кажется, понял. Или просто устал. Свернулся калачиком, утыкаясь в вязаное препятствие, спрятал нос под хвост и прикрыл глаза. Теперь безымянный был похож на пушистый снежный ком, случайно закатившийся под кровать. Идеальная маскировка. — Сиди, — приказала я, приставив палец к губам, как будто он мог понять этот жест. — Сиди смирно. Ни звука. Иначе… — Я не нашла угрозы. Иначе что? Выброшу обратно? Уже не выброшу. — Просто сиди. Я выдохнула, поправила свитер, потрогала волосы — мокрые от брызг. Отряхнулась. Пошла к выходу, но на пороге обернулась, бросила последний взгляд под кровать. Два жёлтых огонька светились из темноты. Тихие, неподвижные. Света сидела за столом, укутанная в свой огромный, тёплый плед цвета выгоревшей меди, связанный Лией Давыдовной. На столе перед ней — кружка с дымящимся чаем и книга. Тонкая, потрёпанная. Она читала Ремарка, что, глядя на погоду за окном, — неудивительно. Мне даже не было любопытно, что там за роман. В голове резко всё померкло — осталась только сидящая напротив цель, с розовыми, но не пылающими от жара щеками и обиженным взглядом. Я не стала ничего говорить. Просто подошла, опустилась перед её стулом на корточки — так, чтобы быть ниже, почти каяться. Улыбнулась. Натянуто, конечно, от нервного напряжения, но искренне. Потому что видеть её такой — почти здоровой, почти улыбающейся — это было единственное, что сегодня имело значение. — Как самочувствие? — спросила я и положила голову ей на колени, поглаживая голень сквозь тонкую ткань пижамных штанов. Она опускает голову и, глядя на меня, пожимает плечами — мол, пока что улучшения могут быть обманчивы. Берёт меня за подбородок, поднимая, а сама наклоняется, чтобы поцеловать. Аккуратно так, будто боясь передать инфекцию. Но бесконечно нежно — с благодарностью и прощением. Этот короткий контакт, близость с сухими, горячими губами смывает все невзгоды сегодняшнего дня, оставляя только ощущение безопасности в руках у своего человека. Всё. Я дома. И начинается ритуал. Я вываливаю содержимое пакетов на стол, как драгоценности. Банка с оливье, уже не такая холодная. Бутерброды, аккуратно завёрнутые Лией Давыдовной. Бутылка этого дешёвого шипящего позора. Связка мандаринов — немного жёлтых и недозрелых, но от них всё равно пахнет — пахнет праздником, пусть и купленным в долг. Я болтаю. Жалуюсь. Рассказываю про тупых таджиков (опуская матерные подробности), про злого прораба, про потерю шапки, но не успевает Света возмутиться, как я радостно опровергаю её, наблюдая за резкой переменой в её лице. Про Лию Давыдовну, про бесконечную доброту, от которой хочется плакать. Я умалчиваю только об одном. О том, что сейчас тихо сидит под нашей кроватью и, наверное, лижет свою белую, вымытую хозяйственным мылом шерсть. Она внимательно слушает, заедая мой нескончаемый поток слов салатом, и периодически добавляет короткие реплики в мою пользу. Потом, видя на часах одиннадцать, ойкает и бежит в спальню, пока я молюсь, чтоб мелкий узурпатор не вылез из коробки, сломав сюрприз. А выходит она… Господи, прекрасная. Решила принарядиться, по всей видимости, к курантам. На ней узкая юбка-карандаш и полупрозрачная блуза, не застёгнутая на одну пуговицу, плечико которой так и норовит соскользнуть с ключицы вниз. Кто там из пены морской вышел? Так вот, она выглядит в сотню раз краше. Но на данный момент — запретный плод. Даже не столько из-за болезни, сколько из-за нежелания трусить кровать, пока под ней котёнок. Я нервно сглатываю слюну и разливаю шампанское по обычным металлическим кружкам, что принимают его с громким шипением. Смотрю на неё. На её губы, кривящиеся от кислоты мандарина, на горящие от алкоголя глаза, на изящные ключицы… Поднимаю свою кружку, подношу к Светиной, с медведем. Мы чокаемся, и мой фокус наконец переходит с неё на режущие горло пузырьки и сладкий, дешёвый вкус. — За… За то, чтоб ты в следующем году не болела, — произношу я всё ещё хриплым голосом. — Даже не простужалась. И вот они — куранты. Точнее, Светка в их полноценном, в точности схожем образе. Она, слегка охмелев и наконец расслабившись, встала после первых хлопушек и радостных «ура» за окном. Наши часы отставали, но это лишь помогало продлить этот сладкий миг. Она начала шататься в такт отсчёту последних двенадцати секунд, глядя на часы, и с гордым «бам» съедать по дольке мандарина. — Бам, бам… — проговаривала она с полным ртом кислоты, едва не давясь и не успевая глотать. Света смотрит на меня, и в её глазах — не просто веселье. Там есть что-то другое. Что-то хрупкое и важное. Ожидание. Не от Нового года, а от этой секунды, вот этой, когда всё может начаться заново. — Бам, бам… Я молчу. Улыбаюсь. Смотрю, как её губы складываются для последнего, самого важного слова. Она уже вовсю хохочет, переставая заедать свой однотонный монолог мандаринами. Только смотрит на меня и ждёт заветной цифры на часах. Я поднимаю свою кружку. Чокаемся. Звук глиняный, глухой, но для нас — самый звонкий на свете. Пьём. — Бам! С Новым годом, Динка! — она выпаливает это и заливается хриплым, счастливым смехом, откидывая голову назад. За окном грохают хлопушки, кто-то кричит, кто-то пьяно, как мы, поздравляет товарища. И становится до жути тепло в этой конуре: Светин плед давно валяется на полу, как предвестник минувшей тоски и болезни. И вот, когда первые восторги немного улеглись, а Света, облизнув губы, потянулась за бутербродом, я говорю, стараясь, чтобы голос звучал максимально невинно: — У меня… есть для тебя подарок. Она вздыхает. Не раздражённо, а с той самой усталой, всё понимающей нежностью, которой от неё веет всегда — в похожие, неловкие моменты. — Динь, мы же договаривались. Ничего. Если там не новенькая скрипка — учти — я не приму. — Это не стоило и копейки, — почти честно говорю я, поднимаясь. Сердце начинает колотиться снова, но теперь не от страха, а от предвкушения. От шампанского ли, от ночи ли — во мне просыпается азарт первооткрывателя. Иду в спальню. Темно. Только мерцающий отблеск салюта на стене. Прислушиваюсь. Оттуда, из-под кровати, доносится тихое, размеренное пошмыгивание. Я становлюсь на колени, заглядываю под кровать. Два жёлтых огонька, будто звёзды, немедленно вспыхивают во тьме. Он не спит. Он сидит в своей коробке, настороженный, прислушивающийся к взрывам за окном. Но когда я протягиваю руку, он не шипит. Он… принюхивается. И издаёт тихое, вопросительное «мрр?», похожее на скрип несмазанной двери. Я беру коробку. Она легче воздуха и оттого тяжелее тех самых ящиков, что сегодня разгружала. А в ней — целый мир. Маленький, ещё неосознанный, но мир. Возвращаюсь на кухню. Ставлю ценный груз на стол — прямо между тарелками с недоеденным оливье и оранжевыми горками, пахнущими на всю комнату, кожуры. Она оборачивается. И я вижу, как на её лице проносится целая эпопея эмоций. Сначала — недоумение. Потом — шок. Мгновенная, чистая, неподдельная растерянность. Взгляд прыгает с меня на свёрток, со свёртка — снова на меня. Потом приходит осознание. Оно медленное, как лавина. Её зрачки расширяются. Брови взлетают к волосам. Губы приоткрываются. И вот уже в глазах — не просто удивление, а целая буря: «Что это? Кто это? Как? Почему? Ты с ума сошла?» Она молча тянется к столу, берёт свою книгу — «Триумфальную арку», как я разглядела, с закладкой на середине. Держит её в руках, тяжёлую, потрёпанную. Я уже вижу, как в её глазах зреет буря. Не та, что с криками и слезами, а тихая, ярая, светинская буря праведного гнева. — Арбенина, — говорит она тихо, голос низкий, вибрирующий. — Ну ты конченная?! И книга летит в меня. Не со всей силы, конечно. Но метко. Я ловлю её на лету, прижимаю к груди, как щит. И начинается. — Свет, подожди, я могу объяснить! — лепечу я, отступая к плите. — Он же замёрз! На улице! Голодный! Шипел! — И ты его в коробку? В темноту? Спать отправила, как в тюрьму? — каждое слово — как удар хлыста. Вместо того чтобы выбросить это новогоднее чудо в окно, пока не поздно, она начинает кидать в меня мандаринами. И её гнев странным образом обходит сам факт появления кота. Он сосредоточен на чём-то другом. — Я его вымыла! — пытаюсь я оправдаться, прикрываясь книгой, как от града. — Тёплой водой! Хозяйственным мылом! Я не отрицаю свою неадекватность. Отрицать бесполезно. Просто пытаюсь выстроить хоть какую-то оборону. — У меня не было выбора! Я не знала, как ты отреагируешь! Ты же болела! — Я тебе тигрица, что ли, чтобы детей есть?! — выпаливает она, и последним летящим в меня снарядом оказывается кожура. Она снова ойкает и наконец затихает. Света наклоняется, заглядывает внутрь. Котёнок, разбуженный шумом, приподнял голову, уставился на неё, как на восьмое чудо света, и… и предал меня. Полностью и безоговорочно. Это существо, которого я отогрела своим телом, вымыла, принесла в дом, тихонько, но уверенно поднимается на неуверенных лапках, вылезает из коробки и, пошатываясь, идёт к её руке. Трётся щекой о её пальцы. Издаёт мурчание — громкое, пузырящееся, как кипящий чайник, тычась носом в складки её блузки. А она… гнев с неё спадает мгновенно, как маска. Лицо размягчается, становится нежным, почти материнским. Она бережно подхватывает его, прижимает к себе, к тому месту, где шея переходит в плечо. — Ах ты, бедный, — начинает она приговаривать, и голос её теперь — сплошное воркование. — Ах ты, заморыш. Эта полоумная… — она бросает на меня убийственный взгляд, — в темноте голодного закрыла. Мокрым оставила. На произвол судьбы. Даже попить не дала. А блох тебе кто вычёсывать будет, а? Она? Да от неё заправленной постели не дождёшься… Я выдыхаю. Воздух выходит из меня долгим, дрожащим свистом. Значит, так. Она зла не на появление лохматого. Она зла на обращение с ним. Это… это уже почти победа. — Спасибо, — говорит она просто. И встаёт, всё ещё прижимая кота к себе. Подходит ко мне, целует в щёку. Губы её горячие, мягкие. — Сумасшедшая. Потом отходит, озабоченно оглядывая кухню. — Надо его… обустроить. Хоть на первое время. — Она ставит его обратно в коробку, но уже не на стол, а на пол, у ног. — Дай пару шпротов с тех бутербродов. И газетку. Я, послушная, как солдат, выполняю все приказы, не моргнув и глазом. Света наливает тёплой воды из чайника в жестяную крышечку. Рядом раскладывает шпроты и чешет ему спинку, пока блохастый жадно уплетает рыбу вместе с мелкими костями. Мы стоим и смотрим. Две дуры, посреди ночи, в первое января, наблюдаем за тем, как дворовый кот пьёт воду с крышечки из-под горчицы. И это — самое нормальное и самое правильное, что было за весь этот день. Я подхожу сзади, глядя на освоение этого белого комочка. Света, сидящая на корточках перед ним, опирается о мои ноги, полностью садясь на пол. Я опускаюсь рядом и, приобнимая её, понимаю, что всё-таки провинилась. Да, из-за незнания. Но, наверное, всё же виновна моя эгоистичность и предвкушение, затмившее мозг. — А я знаю, как его назвать, — шепчу я ей на ухо. — Но не до конца. И протягиваю книгу, которую всё ещё держала в руках, не зная, что с ней делать. Применение нашлось. — Ну и как же? — смеётся она, открывая томик. Я беру её в руки и начинаю искать мужские имена, перелистывая страницы. Фантик, служивший закладкой, вылетает, за что я получаю лёгкий удар в бок от Светки. Но она не злится, даже не смотрит в мою сторону. Всё её внимание нацелено на нового члена нашей маленькой, не всегда дружной семьи. Я отвлекаю её встречным движением, наконец найдя что-то подходящее. — Хааке? Это же что-то японское, да? — Динка, он гестаповец и мучитель! И немец, вообще-то, — фыркнула она, заглядывая в книгу. — Давай другое. — А если Борис? — Это вообще русский алкоголик. Не надо таких: в каждом его упоминании водку пьёт… Или кальвадос. Мы потратили, наверное, час. Сидели на кухонном полу, прислонившись спиной к батарее, с книгой на коленях. Кот, наевшись и напившись, устроился у Светы на тапке и снова уснул, мурча, как маленький моторчик. Я открывала книгу в разных местах — то в конце, то в самом начале — и водила пальцем по строчкам, выискивая мужские имена. Ремарк мне никогда не нравился: пишет… странно как-то, не по-людски. И всегда про войну. А Светке, дуре, по всей видимости, не хватает адреналина в нашей жизни — вот и налегает на всякую печальную пургу. — Свет, вот, Жоан есть. Хорошее имя, звучит, — смотрю на неё в надежде на одобрение. — Это женщина… И её убили. Не подходит. — Светка, какая ты сложная! Ну давай там, не знаю, Мурзиком назовём… Или Снежком… — я начинаю психовать от череды её сопротивлений. — Вон, Равик какой-то… Дурацкое имечко. — Ну вот, можешь же! Он главный герой, хирург, изгнанник. Прям наше с тобой слияние какое-то… — она смеётся, рассказывая мне о персонаже, и от этого рассказа я абсолютно не понимаю, чем ей не угодил гестаповец. — Решено! Будет Равиком. Только пошли скорее спать, это самый скучный Новый год в моей жизни. Я посмотрела на кота. На его белую, царственную шерсть, на жёлтые, чуть надменные глаза, которые он сейчас приоткрыл, будто почувствовав, что речь идёт о нём. Сам нашёл меня, позвал, почти заставил отнести сюда. В тепло, домой. К своей новой хозяйке. И Равик, будто давно всё решил сам за себя, потянулся, встал на лапки, прошёлся по Светиным коленям и, нежно ткнувшись лбом ей в ладонь, снова улёгся, громко замурлыкав. Соглашаясь. Принимая своё новое, литературное, вечное имя. Наш новогодний, белоснежный, беспризорный и уже любимый подарок.