Буколики

      Джону не нравятся города. Никогда не нравились.       Не нравились, когда он был беспризорным ребёнком, не нравились, когда они бегали от закона, не нравятся сейчас, и он сомневается, что проживет достаточно, чтобы увидеть день, когда он сможет без опаски прогуливаться по улочкам и аллеям.       Джон не прогуливается. В город его всегда приводили только дела или необходимость. Раньше – салуны и оружейные, сейчас – цирюльник и продуктовые лавки. В любом случае это всегда было для него чем-то вроде обязанности, о которой, как он понадеялся, он сможет забыть.       В жизни с земли были свои радости. На ранчо всегда было чем заняться, а работа, хоть тяжелая и грязная, казалась ему теперь благодарной и приносила чувство удовлетворения от осознания того, что это все принадлежало ему. Им.       В жизни с земли было бы еще больше толку, если бы Марстоны хоть что-то в ней смыслили. Джон был никудышным фермером, Эбигейл еще худшей домохозяйкой, а Джек постоянно витал в облаках. Но они…старались. В этом году урожай дал им надежду на то, что они все-же смогут заниматься чем-то помимо скотоводства и Эбигейл настояла, что научится печь домашний хлеб, но пока не особо преуспевала в этом деле. Хлеб то расплывался, то наоборот получался слишком плотным. Иногда он выходил из печи кислым, а иногда черным, как уголь. Но до тех пор, пока хлеб не начнет получатся таким, как нужно, Джону придется ездить за ним в город.       Раньше они с бандой никогда не оставались на одном месте достаточно долго для того, чтобы он мог к нему привязаться. Они даже не останавливались в самих городах, а разбивали лагеря в окрестностях – меньше лишних глаз и любопытных ушей. Появляясь на горизонте, город всегда был местом, где им не рады, а исчезая за спиной становился очередной меткой на карте, где им теперь не стоило появляться.       Тогда его это устраивало. Наверно отчасти потому сейчас все это кажется ему неправильным. Джон в месте, где ему быть нельзя, но никто об этом почему-то не говорит, не знает, не помнит.       Это странно. Странно не чувствовать знакомой тяжести кобуры на своем бедре, странно не ощущать на себе подозрительных взглядов. Теперь на него смотрят как на дурачка, которого можно попробовать надуть, а не животное, от которого стоит ждать беды. Люди не всматриваются в его лицо, чтобы попытаться узнать или запомнить его, не переспрашивают дважды его имени, которое показалось им отчего-то знакомым. Он теперь часть этой системы, законопослушный гражданин, хоть и не горожанин. Теперь это и его город тоже.       Мясник с ним здоровается, лавочник держит за идиота, владелец фабрики покупает шерсть с его овец. Джон свыкся с производственной вонью, как свыкся и с мыслью о том, что кормит свою семью с предприятия человека, которого они убили и который убил многих из них.       И все же от Блэкуотера у него по-прежнему возникало чувство, будто кто-то прошелся по его могиле. Наверно, потому что он сам топчется по целому кладбищу, каждый раз, как заявляется сюда.       Джон все никак не может отделаться от ощущения того, что за ним здесь наблюдают. Не люди, не лошади, не закон.       Город.       Город смотрит. Смотрят его здания и стены, улицы и перекрестки, тротуары, которые они когда-то окрасили кровью. Люди вокруг обо всем давно забыли, многие из них уехали, а те, кто остался изменились. Джон и сам изменился, хоть иногда ему кажется, что только один он и остался прежним. Малыш Джонни Марстон. Тот же бестолковый ублюдок, который сам ничего не может сделать, не накосячив.       Но все же Джон изменился, как и сам город. Они стали чуть выше, крупнее и чище, встали на ноги чуть покрепче. Но они ничего не забыли. Джон пытался, а Блэкуотеру нет до этого дела. Он помнит все. Шериф давно уже переизбран, но здание полиции все еще хранит розыскные плакаты с ценами за их головы в пыльных уголках архива. Но город нельзя подкупить взяткой, нельзя запугать, бесполезно и умолять стереть дни из его истории.       Официально Джон по-прежнему в розыске. Он в розыске в Вест-Элизабет, в Нью-Ханувере и Лэйоне, но он не удивится, если об их делах слышали и в Амбарино с Нью-Остином. Он почти уверен, что все еще находится в розыске в каждом городе, где они когда-либо останавливались, потому что кровавый след из тех, кого они убили и потеряли сами, тянулся за ними как за стаей шакалов.       Он в розыске в нескольких штатах и в десятке городов, но его никто не ищет. Восемь лет назад они устроили здесь кровавую баню, а сейчас Джон расхаживает здесь средь бела дня и это не дает ему покоя.       Это дико – после стольких лет жизни в бегах, понимать, что ему никто не дышит в спину. Что ему не нужно озираться по сторонам, куда бы он ни пошел, незачем ждать подвоха. Он это понимает, но недоверие его не отпускает даже после стольких лет – глупо надеяться на счастливый исход, ведя дурную жизнь. Он чужд этому городу, этому укладу, этой цивилизации – он ощущает это предельно ясно и ему кажется, что остальным это тоже рано или поздно станет очевидно. И знает об этом город. Он видит Джона, он узнал его в ту же секунду, как он появился здесь спустя все эти годы, и сказал – «Ну ладно, живи пока Джон Марстон». И теперь он смеется над ним, каждый раз, как он возвращается, заставляя Джона чувствовать, что он испытывает его терпение и свою удачу.       Джек вечно скулит о том, что они всегда спешат вернуться домой – мальчонке здесь нравится больше, чем Джону и это вселяет ему странное чувство надежды, но он остается непреклонным. Забрать с почты все, что нужно забрать, купить все, что они не могут вырастить сами и убираться отсюда обратно на ранчо – вот их обычная рутина. Потому что Джону кажется, что задержись они здесь хоть на минуту и городу надоест его терпеть и он его выдаст. Выдаст прямо с головой, обнажит старые листовки, подкинет их под ноги нужным людям и тогда их долго и счастливо закончится, толком и не начавшись. Джона бросят в тюрьму, ранчо конфискуют, его сына отнимут у матери, а ее заставят смотреть на то, как медленно затекают его ноги, пока он слушает обвинения с петлей на шее.       Джон знает, что здесь безопасно, что он его страхи бесплодны, что Блэкуотер – не его капризный сообщник, а груда пыльных кирпичей, но он не может побороть чувство облегчения, накрывающее его, как только городская черта остается позади.       Он дождаться не может пока Эбигейл научится печь хлеб сама.