Птомаин

Маомао прогрызала тоннель в себе, в очередной раз высиживая со случайным ветром у окна после работы. Двор застывает поздней ночью так, что можно увидеть дрожь тумана и рокот земли, то и дело взывающий к совести. Травы сами себя не сорвут. Почва нуждалась в очищении от разноцветных язв. Девчонка взглянула на свои руки, зациклившись на несуразный мизинец. Зрачки сузились. На мгновение предплечье окутало комнату стойким запахом больной сладости и убаюкивающей мелодией, от которой появляется нечеткое желание то ли попить чай, то ли повеситься. В глубине дворцов среди грешников, алчных и горделивых особ все покинули свои гробы, чтобы устроить пир и в исподнем обязательно наполнить фужеры кровью прямо с потолка. Шанкры в глазницах ехидно наблюдают. У некоторых гуммы на сердце и в заднем проходе. Мир, который больше походит на гниющий организм. Ментальная мастурбация большинства дальше лопнувшей язвы никуда не выходит. Все остается на носителе. В целом, жизнь похожа на сифилис. Специфического запаха нет, но горький дурман появляется из-за осложнений. Маомао принюхалась к предплечью. Она – притаившийся домовенок в сусеках домов, приставленная к смене отвечающих за увлажнение и без того больных мест. Прилипла к ним мясом. Ими провоняла. Кишками с привкусом желудочного сока. Сыпью с райским фаршем гнойника. Вокруг опарыши, намотавшие на себя жесткую обугленную кожу. Покой когда в разрушенных хрящах наконец находятся свистящие рытвины. Есть ли лекарство от того, что вокруг есть музыка? Больные мелодии клокочут ударами по карнизу. Пощипыванием по рукам. Иссушением слезной пленки. Раздражением шрамов. В желании оторвать кусок побольше и всмотреться в живые сухожилия, брызжущие смесью лимфы и гемы, Маомао срывается в тихое хихиканье. Она знает, что ее кожа нарастет как плесень на мокром. Бесполезно. Вокруг все разваливается, но ей наказано. Будет лазарет теплый, как утроба. Будут перепалки в спертом воздухе. И смех. А еще горькое счастье быть трещиной в почве, из которой растет только Цикута.