В недрах

Мишель Бюке пробудилась внезапно, в своей скромной комнате, в той тесной квартире, что приютилась в получасе ходьбы от величественной Парижской Оперы. Холодный пот струился по её вискам, сердце колотилось с неистовой силой, словно птица что билась о прутья клетки. Одеяло соскользнуло на пол, а в голове пульсировала острая боль, подобная ударам невидимого молота. Сон, вырвавший её из объятий ночи, не походил на обыденные — не о домашних заботах, что она так любила, не о уюте. Нет, это была некая дьявольщина, чуждная и устрашающая, будто её разум на миг стал вместилищем чужой души.В том сновидении она узрела не свою жизнь — не тихие вечера с отцом за чашкой чая, не аромат свежеиспечённого хлеба, что готовила она для их скромного стола. Ей открылся иной мир, далёкий и загадочный: экраны, испускающие призрачное сияние, экипажи без лошадей, несущиеся с немыслимой скоростью, люди в ярких и вульгарных одеждах, словно из преисподней. Но ужаснее всего был не этот хаос будущего — нет, страшнее был человек, чьё лицо ускользало от взора, подобно тени, а мысли и чувства его странным, необъяснимым образом проникли в её сознание. Этот незнакомка питала страсть к мюзиклам, к ветхим романам и повестям о былом. И среди его книг одна выделялась, подобно проклятию, от которого голова Мишель раскалывалась, будто от удара кинжалом: «Призрак Оперы». Книга, в которой отец её, Жозеф Бюке, встречал смерть в первой же главе, задохнувшись в петле, подвешенный неведомой, сверхъестественной силой. Мишель прижала ладони к вискам, силясь унять эту муку. Её волосы прилипли к влажному лбу, а глаза, тревожно блестели в тени комнаты. Она поднялась, накинула шаль и приблизилась к окну, взирая на спящий Париж, окутанный ночным покрывалом. Их квартира, уютная и непритязательная, была её миром, её крепостью. Мишель никогда не помышляла об Опере — она полагалась на отца, Жозефа, что трудился там машинистом сцены и нередко хвастался своей «солнечной девочкой». Он говаривал, что женихи отбою не знают от её розовых щёчек и искр в глазах, но Мишель лишь отмахивалась. Ее долг был — опекать отца, остепенить его, сохранить уют в доме, угасший, когда Мишель было всего пять лет. Она не помнила лица матери и не позволяла себе грез о замужестве, пока отец не обрёл бы новую спутницу. Но этот сон всё перевернул, подобно тому, как невидимая рука переворачивает декорации в театре теней. Почему привиделся ей человек из грядущего? Почему эта книга, о коей она сроду не слыхивала, приносила такой ужас? Мысль, что отцу грозит беда — быть может, та самая петля из пророческого видения, — сжала её сердце в тисках неведомого страха, и в тиши ночи Мишель ощутила, как над нею нависла тень некой тайны, сокрытой в недрах Оперы, где, по слухам, бродит Призрак... В тот день Мишель не вышла из дома. Дверь осталась на тяжёлом засове, ставни — плотно закрыты; она сидела у окна, обняв колени, и смотрела, как сумерки красят крыши в серое. Отец ушёл в Оперу ещё до рассвета, как всегда, с корзинкой бутербродов и шуткой: «Не жди, солнышко, вернусь к полуночи». Она кивнула, улыбнулась, а внутри всё сжалось: сон, петля, первая глава. Но мысль о том, чтобы побежать за ним, пересечь Париж, ворваться в подвалы театра, казалась безумной. Что я скажу? «Папа, мне приснилось, что тебя повесят»? Нет. Она не из тех, кто лезет в чужие тайны. Лучше не думать. Лучше не знать. Сны возвращались каждую ночь, но она отгоняла их, как мух: просыпалась, крестилась, шла на кухню месить тесто. И всё-таки что-то просачивалось. Утром, развешивая бельё во дворе, она поймала себя на том, что напевает. Не «La Vie en rose», не «Sur le pont d’Avignon», а что-то странное: английские слова, будто из граммофона, которого ещё не изобрели. Губы шевелились сами: «Midnight… not a sound from the pavement…» Мадам Леклер, высунувшись из окна второго этажа, крикнула: — Мишель, деточка, какая приятная мелодия! Сама сочиняешь? Стихи, что ли, пишешь? Мишель замерла с прищепкой в руке. — Я… нет, мадам. Просто… напелось. — Ну и напевай, душечка! У тебя голосок — чистый соловей! Она улыбнулась в ответ, но внутри всё похолодело. Стихи? Я? Она никогда не сочиняла. Никогда не пела по-английски. Она даже не знала английский ! Никогда не знала, что такое мюзикл. Вечером, штопая отцовский жилет, она снова поймала себя: плечи расправлены, спина прямая, подбородок чуть приподнят. Раньше она сутулилась, пряча грудь под фартуком, чтобы не привлекать взглядов. Теперь — будто кто-то другой сидел в её теле и знал, как держать осанку. На пятый день, когда бродяжка Пьер-пьяница снова вышел на тропу собирать деньги с протянутой ладонью("Ради Христа помогите") она прошла мимо, не опустив глаз. Монетка жгла руку, но осталась в кармане. Мысль мелькнула — резкая, чужая: «Лентяй. Руки ноги на месте, а он только и может что пить». Она даже не удивилась. Но всё это — мелочи. Пустяк. Главное — не думать о сне. Не думать о петле. Не думать о том, что отец, быть может, уже спускается по лестнице в подвал, где ждёт неведомая сила. Она не пойдёт. Не спросит. Не проверит. Ведь если не думать — значит, ничего и не случится. Правда?