Моля кусает руки до боли

            Начала нового дня. 7 утра. В коридоре длинном и в палатах обширных из колонок прозвучал звон курантов Биг-Бена, который пробудил каждого человека здесь. Тёплый свет панельных ламп медленно озарился в каждой из палат, пробуждая живущих там людей.             Живущие в этих палатах люди особенные – они являются полу-мотыльками. Каждого из них похитили, провели над ними эксперименты и превратили их в таких какие они сейчас есть: усатых и крылатых. Всего здесь 134 человек, которых без документов всяких превратили в полу-мотыльков, не спросив у них хотели бы они сами быть ими или нет. В этом секторе, который называется “Зелёный”, всего 8 палат и в каждой палате по 16 кроватей, он считается заполненным.             В коридор, медленно, но, верно, стали выходить мотыльки. Все они были разных возрастов. Кому-то было только 12, кому-то 16, а кому-то 18 и более. Взрослых 30+ лет не было. И все они, как будто, были счастливы тому, что здесь находились. Они здоровались, обнимались друг с другом, узнавали друг у друга как спалось и что снилось. Общались так, как будто были одной большой семьёй без всяких проблем. И у каждого здесь мотылька были друзья и никто не знал одиночества и всякой проблемы.            У входа в палату каждого мотылька встречал солдат 2 метра роста, оружием на перевес и в полном боекомплекте. Лица не было видно – оно было скрыто под шлемом, что был затонирован. Если солдат что-то да говорил, то его голос искажался и становился ниже, дабы показать его грозность и всю серьёзность. Они мало что делают. Максимум следят за обстановкой в коридоре и в палатах или если случился какой-то конфликт, то пытаются его решить… не очень гуманно, конечно.             Из каждой палаты вышло по 16 мотыльков, все они были счастливы видеть друг друга, но звук свистка, который доносился у входа в столовую приказывал всех выстроиться в строй. Все послушно встали в строй по росту. Началась перекличка. Каждый мотылёк, что слышал своё имя говорил: “Здесь!”, и вроде бы всё хорошо шло, но кто-то сегодня снова не пришёл на построение… — Морозова Марина. — Здесь! — ответила она чётко и ясно. — Мальцева Милана. — Здесь! — ответила другая также ясно. — Мофман Молли… Мофман Молли! …             Но на повторный зов никто так и не ответил. Стояла тишина. — Тц. Она снова не пришла что ли? — спросила себя черноволосая, смотря на ряды мотыльков, ища среди них девушку в мятом белом платье, карими глазами, в очках без верхней оправы, с коричневыми пышными волосами и с номером на платье [1010]. Но её тут не было. — “Альфы”, кто следит за 4 палатой, пожалуйста, проверьте есть ли там кто-то. Если да, то разбудите и приведите её сюда.             Один из солдат кивнул и пошёл в 4 палату, оставляя позади себя лишь небольшой шум своей брони. Подойдя к этой 4 палате и открыв автоматические двери ключ картой он вошёл в палату.            При быстром осмотре, он заметил то, что на самой крайней левой койке кто-то лежит лицом к стене полностью укрытый одеялом. Очевидно было, что на ней лежала та которая должна была сейчас стоять в строю. Она давно так уже делает, так что не удивительно, что та предпочла продолжить свой храп, а не пойти отметится.            Солдат подошёл к ней и стал её будить. — 1010, вставайте. Вам нужно встать в строй. — говоря это, он слегка тряс за плечо. Десятая, мычит ему чтоб тот прекратил её трясти. — Не хочу, отстань и уходи. — недовольно промолвила она из под одеяла. — 1010, вы должны встать в строй и отметиться. Это одно из обязательных процедур, который должен выполнять любой мотылёк здесь. Вставайте, пожалуйста. — Я не буду. Оставьте меня в покое... нелюди. — сказала она и замолкла.             Солдат убрал руку с её плеча и взяв в руки UMP прицелился. Десятая даже не подозревала, что на неё целятся. — 1010, я буду вынужден совершить серьёзные меры действий, если вы не подчинитесь моим командам. Это последнее предупреждение.             Кареглазая, перевернувшись на спину и слегка опустив одеяло, она замечает, что на неё целятся. Дразня и с глубинной долей надежды, говорит ему в лицо такое: — Убить меня хочешь? Так давай, убей, я не против. — сказала она, смотря на тонированную маску. — Ты же ведь поступаешь как в бумагах написано, так ведь? И в бумагах наверняка написано, что можно свободно убить того, кто не собирается быть покорным. — Я хоть и не умылась ещё, но смерть не ждёт, верно? Давай же.             Солдат что целился на неё не очень-то и хотел её убивать. Опустив прицел на неё, он лишь тяжело вздохнул и похрустел пальцами. Девушка наивно и с ухмылкой сказала: — Что такое, не настолько хладнокровен как твои–             Военный схватил грубо и крепко за её шею, не дав ей договорить свою мысль, и подняв с кровати кинул в сторону выхода. Молли вскрикнула от ужаса, ведь никак не ожидала этого. Как только та приземлилась на тёплую плитку пола, она болезненно простонала и продолжила лежать на нём, тяжело дыша, пытаясь выровнять своё сбитое дыхание. Солдат медленными шагами подошёл к ней и взяв за край платья поднял на ноги. Чуть шатаясь, Моля взялась за левое предплечье, ведь именно на неё она и приземлилась. — Пойдём. — ответил холодно он и приобняв повёл за собой.             Выйдя на публику, в коридор, Моля увидела удивлённый взгляд мотыльков на себе. Ей некомфортно видеть на себе столько взглядов одновременно, поэтому она опускает голову и идёт вместе с охранником к строю, ощущая горящий стыд в себе. Как только её привели и она встал встрой, черноволосая медленно и неуверенно спросила: — Мофман… Молли? — … Тута. — ответила тихо с паузой с опущенной головой. Черноволосая отметила её, тяжело вздохнув.             Перечисление продолжилось. Моля протирала глаза от грязи и опущено смотрела на пол, чувствуя себя униженной перед всеми. Тёплый свет потолочных ламп в коридоре давил на голову, от ей чего казалось, что всё вокруг становилось медленнее и монотоннее, так ещё и боль в предплечье казалась вечной…             Простояв так мгновения, перекличка закончилась и какой-то парень сталкивается с ней плечами приводя ту в чувства. Моля шустро извиняется перед ним и уходит подальше от людей, обратно в 4 палату, где она будет сидеть на своей койке под одеялом в одиночестве, ведь друзей, которые могли бы её поддержать или пообщаться с ней у неё тут нет. С такими как она никто не общается, и не будет общаться…

***

            Прозвенел второй звон курантов из колонок, предзнаменовавший собой начала обеда. Все, кто были в четвёртой палате счастливо выбежали из неё и пошли в столовую. Моля в свою очередь, сидя под одеялом сидела и рассуждала, хочет ли она вообще идти есть или нет? — Второй звонок. Начало обеда. — Хочу ли я есть? — спросила у себя она — Там хоть и вкусная еда, но очень сухая и дешёвая… и вода какая-то слегка мутная и вкус какой-то специфический у неё. Тяжело…             Моля думала-думала и всё-таки решила пойти поесть. Голодной сидеть, одна, под этим жёлтым светом вообще не вариант; уж лучше сытой тогда побыть.            Так, выбравшись из-под одеяла, она потянулась и медленно шагая идёт до столовой, в которой сейчас вся жизнь кипит. Было бы очень хорошо если там сейчас снова дают картофельное пюре с арахисовой пастой на батоне, как позавчера…             Кое-как, но дойдя, она попадает в столовую. Бегло осматривая всю столовку, она смотрит на этот бедлам. Кто-то на столе прыгал, кого-то водой из-под стакана облил, а кому-то просто не сидится на месте и ему хочется докопаться до кого-то, чтоб получить побольше порции еды. Это было самое не стабильное место, кажется, на всей земле, ведь именно здесь могло произойти всё что угодно, кроме мирного обеда. Смотря на это всё, Моля вспоминала свои школьные деньки и то, как в её столовке было, а в её столовке было всё намного спокойнее. А здесь подростки ведут себя так, как будто бы у них с роду не было родителей и их никто не учил как правильно ввести себя за столом.            Сгорбившись и схватившись за свои предплечья, она медленно идёт к буфету, чтоб взять свою порцию еды, попутно уворачиваясь от одуревших ребят, что бегут и не видят её. Тут из охраны только два солдата на входе, которым всё равно что тут вообще происходит им лишь бы не увидеть драку или что-то, что может угрожать их здоровью, мотылькам или здоровье сотрудников этой лаборатории…            Дойдя до буфета, она взяла поднос и подошла к окошку, в котором ей выдали поочерёдно: стакан воды, гречку без масла и ломтик хлеба белого. Такая себе жратва, но что поделать уже. Моля тяжело вздохнула, крепко ухватилась за бортики подноса и аккуратно понесла это на первый увиденный свободный столик, стараясь не уронить по пути.            С горем пополам, но всё обошлось. Дойдя до стола, она осторожно поставила поднос с едой, села за лавку, взяла ложку, и смело черпнув гречи в ложку, пробует её… Эта гречка хуже, чем в школьной столовке, но вроде как с хлебом неплохо сочетается. Но это никак не меняет ситуацию, что эта гречка на вкус настолько дешёвая, что умереть можно просто от её вкуса.            Ложка за ложкой, но та всё-таки съела свою обеденную порцию. Жажда в глотке была дикой, но пить стакан воды, что ей выдали она не очень-то и хотела, ибо если приглядеться – она была какой-то слегка мутной, а если её выпить, то вкус был слегка сладковато-кислый, от чего вопросов становилось только больше, чем ответов. Взяв стакан воды в руки, Моля стала осматриваться вокруг в поисках того, кому можно отдать этот стакан воды. Непримечательный ей человек нашёлся. У этого мотылька стояло ещё три человека с другими порциями и такой же водой. К другим мотылькам что-то не хотелось подходить, ибо у них были свои компашки, и друзья.             Подойдя к нему, она спросила его: — Эмм… Эй. Вижу у тебя это… воды в стакане мало… да? — неуверенно с паузами спрашивает она, смотря то на него, то на этих трёх мотыльков. — А? — поворачивается к ней, — Воды? Да, надо. — О, отлично, хе-хе… — неловко отводит взгляд в сторону, поправляя свои очки. — Допей, пожалуйста. Я тебе потом перелью из своего стакана в твой. Хорошо? — Чего?? — переспрашивает у неё с набитым ртом. — Оставь стакан здесь, я потом сам решу буду пить или нет. — Ээээ, ладно? — отвечает Молли и оставляет свой стакан воды ему на поднос, а после чего быстрым шагом уходит от него подальше…             В столовой находится намного приятнее чем в просторном коридоре или в палатах, но она закрывается после 13 часов. А время на часах было 12:50. Находится в ней приятнее только потому, что там другие лампы, они белым холодным светом светят и стоя под ними – ощущение тяжести на плечах и голове не ощущается…             Вернувшись в четвёртую палату, она, стоя у входа рассматривает некоторый народ, что тут находится. Каждый из здешних мотыльков имели различия в цвете крыльев, характера, внешности. Но всех их объединяло то, что у каждого мотылька здесь есть хотя бы один товарищ, с которым можно обсудить всякое. А такого товарища у Молли не было здесь.            Тёплый потолочный свет уже жарил макушку кареглазой, так, что она осмотрелась по сторонам и заметив дверь в ванную комнату подбежала к ней и попыталась открыть её. Но как на зло там кто-то был. Сквозь зубы, недовольно вздохнув, Моля ухватилась за ручку двери и стала ждать, подпирая свою голову об дверь.            И ни минуты не прошло, как дверь в ванную отворилась и из неё вышла какая-то девушка с розовыми-красными крылышками и волосами. Отодвинув её в сторону, Молли захлопнулась и закрылась на замок. Мотылёк, что вышла даже не поняла, что её в сторону отодвинули.            Ванная комната была не такой уж просторной, как та же столовая, коридор или палата — всего 2 кв. метра. Из интерьера тут была лишь сама ванна со шторами, раковина с тумбочкой, в которой лежали пачки бритв, прокладок, маникюрные принадлежности, зубные щётки с мятной пастой и медицинский чемодан, что был под замком. Также тут был ещё и шкаф, в котором висели чистые белые платья, рубашки с шортами, просто белые футболки, трусы для обоих полов, женские топики и белоснежные полотенца. Всё самое базовое для гигиены тут было всегда и обновлялось каждую ночь. Туалет был рядом с ванной, в соседней комнате.            Молли потянувшись, глубоко зевает. Обстановка здесь намного приятнее чем в палате. Лёгкая прохлада, мягкий холодный свет и очень хорошая шумоизоляция. Будь её воля – она бы тут хоть жила, но, к сожалению, сотрудники и солдаты не позволят тут обустроится…            Подойдя к раковине и открыв кран, Моля набирает в руки воду и пьёт. Лёгкий вкус хлорки ощущается на языке и в горле. Жажда после еды пропадает. Облокотившись на раковину, Моля подняла свой взгляд, на зеркало, и стала рассматривать себя. Пышная коричневая причёска, прямоугольные очки, уставший карий взгляд и мотыльковые усики, направленные в разные стороны. Поглядев на себя в зеркало, она перевела свой взгляд на свои исцарапанные руки. На них практически не осталось живого места, все в затянувшихся шрамах. Смотря на них, в голове появляются мысли и воспоминания о родителях и друзьях, что были всегда рядом. Моля, вспомнив слова, сквозь образующийся ком говорит: — Никто не знает как мне тут одиноко… хочу найти себе хотя бы… немного… … тепла.             Подняв на секунду голову, Моля снимает очки и кладёт их в раковину дабы протереть свои глаза от слёз. Медленно и глубоко дыша, она успокаивается и говорит самой себе: — Слёзы – признак слабости. Плачут только те, кто слаб и немощь перед жизнью. Так учил меня мой отец. Я не должна плакать, я не слабая. — Но… мама мне говорила, мол: слёзы - признак того, что тебе что-то не нравится или плохо; мне не нравятся здесь быть, мне плохо быть обделённой… — Как мне вообще избавляться от всей этой каши в голове, если я даже не знаю, плакать ли мне или нет!?             Неожиданно для неё, кто-то постучался в дверь. Дёрнувшись и замерев на секунду, Молли достала очки из раковины и подойдя к двери медленно приоткрыла. Там стоял какой-то паренёк мотылёк. Тот тянет ручку на себя. — Слышь, четырёхглазая, выходи из ванной, хорош засиживаться!             Услышав такие слова в свой адрес, Моля слегка под охренела, что с ней так кто-то общается. Пареньку было на вид где-то 14 лет, пока самой же Молли было 17, поэтому та просто дёрнула на себя дверь оставляя для себя лишь щель для глаза, чтоб на него смотреть. — Малой, ты знаешь хотя бы манеры общения с девушками? Или ты по мальчикам? — ответила она ехидно и высокомерно. Пацана смутили такие вопросы к себе. — Чё ты сказала, дура?!? Выходи, щас же или тебе очки сломаю! Мне зубы надо почистить! — А мне, как девушке, нужно не только зубы почистить, но и всё тело вымыть. Это вам, пацанам, достаточно один раз помыться в неделю и всё. Мы, девушки, чистоплотные. — Да знаю я вашу чистоплотность! — ответил он слегка злостно — Вы там двадцать минут сидите чтоб просто в воде погреться, зря воду тратите! Освобождай калитку, мымра! — Ты за свои слова сейчас будешь слезами платить, малой. — предупреждает Моля его. — Ты хоть осознаёшь, что говоришь? Ты знаешь хотя бы значение слова “мымра”? — А ты чё дофига умная?? — Ещё как — ответила она холодно. — По мне хотя бы мама с папой скучает. А по тебе кто? — Ты достала меня, открывай сейчас же!             Пацан схватился двумя руками за ручку и стал тянуть на себя, но тот не ожидал, что Моля её отпустит и тот с этой дверью влетит в стенку, получив по затылку и лбу ушибы. Парень айкнул и спустился на пол, держась за затылок и лоб, а Моля вышла из ванной и подойдя к нему говорит: — Вот ты за слова свои и поплатился, шкет. — Ещё раз будешь так со мной общаться я тебе в глаза по навтыкаю, будешь также в очках ходить, как я. — отвечает Моля грозно и поправив очки уходит на свою койку.             Некоторые мотыльки удивлённо смотрели на пацана и на Молю. Сама же Моля чувствовала, как её самооценка бушевала и становилась всё выше и выше. Это самое лучшее чувство, которое она ощутила за сегодняшний день и возможно за всё проживание здесь.            Сев на койку и укрывшись одеялом, она с самодовольной улыбкой смотрела на то, как друзья этого пацана расспрашивают его и что-то ещё обсуждают там. Моля на секунду задумалась: стоит ли ночью ожидать водного сюрприза или этот шкет и его кенты просто это стерпят? Остаётся лишь гадать…

***

            Три ночи. Все мотыльки в четвёртой палате на данный момент спали, кроме самой Молли. Она сидела в ванной комнате на краю самой ванны в полной темноте, ибо та могла спокойно всё видеть из-за своей мотыльковой черты. Из крана в раковину текла холодная вода. Ночные мысли мучали думу и душу Молли. Тоска по родителям, друзьям и буквально по улице очень сильно терзали её нутро.            Держа в правой руке большой, острый осколок зеркала, Молли винила себя за то, что в тот злополучный день вышла погулять с другом, и за то, что бросила родителей в трудное им время. Она ощущала в себе пульсирующую пустоту, которая медленно переливалась в душераздирающий стыд, что был в её жизни моментами, а потом в тревогу от понимания того, что она вообще не знала где сейчас находится в целом и какая дата в календаре. Вся эта солянка внутренних эмоций и чувств была настолько сильная, что обычных слёз не хватит чтоб это всё выплеснуть наружу. Да и плакать сейчас нету смысла, всё уже давно произошло.            Моля, тревожно дыша, подносила этот осколок к левой руке. Её слегка потряхивало от всех тех чувств, что та переживала на данный момент. Но самое главное чувство, что та ощущало на себе, так это тревогу, которая тарабанила в её голове, давая ей чувство животного страха, беспокойства и ощущение надвигающейся опасности. Она вспомнила кое-какие слова, которые подходят в этот миг. Сквозь слегка дрожащий голос, Моля, шепча, говорит или даже напевает: — Каждый миллиметр моей филигранно исполосанной руки… чувствует этот холод. — Мама, почему я до сих пор не нашла второй души, с которой вместе здесь потонем? — Я случайно оказалась с теми, с кем вообще я не хотела… никогда не встречаться. — сквозь внезапно образовавшийся ком в горле, она договаривает своё предложение. Зажмурившись, осколок касается левой руки, готовясь совершить порез, что облегчит и уменьшит всю ту тревогу в голове своей резкой болью. — Мама, почему мне так легко вечерами насыпать… на раны соль… а не–             Неожиданно для неё, в дверь кто-то постучал. Моля дёрнулась и отдёрнула осколок от своей левой руки. Всякая тревога и мысли мигом затухли от этого стука. Раздался голос: — 1010, я знаю, что вы сейчас в ванне. Что вы делает там в такое время? — раздался голос солдата из-за двери.             Встав с края ванны, Моля экстренно замотала осколок зеркала в окровавленный бинт и положила его себе под топик. Испуганно, покрутив по сторонам, она замечает включённый кран с водой и решает сделать сценку: типа чистила зубы.            Быстро достав из-под тумбочки раковины щётку и зубную пасту, чуть ли не роняя их своими трясущимися руками, она выдавливает небольшую горошину пасты, после чего начинает чистить зубы, попутно дотягиваясь до выключателя, чтобы включить свет, и до ручки двери.            Включив свет в ванной и дотянувшись до двери, она отворяет её. В отражении зеркала она видит тонированный шлем солдата. Сам солдат не переступает порог. — Что ты делаешь в такую ночь, 1010? — Зубы чищу. — отвечает она, смотря на него через зеркало. Внутри груди играла лёгкая паника, которую та старательно не показывала. — Тебе вставать через 4 часа. Ты перед сном не почистила их? — Угум… я рано уснула просто… — отвечает Молли, продолжая чистить свои и так чистые зубы. — Ладно. Даю ещё 10 минут нахождения тут. Быстрее заканчивай умываться и иди спать. — Хорошо. — отвечает Молли.            Солдат закрывает дверь в ванную, оставляя Молю снова наедине. Дочистив зубы и прополоскав рот, она перекрывает кран и опираясь на край раковины, смотрит на себя в зеркало. В голове всё затихло, спокойная реальность вернулась. Уставший взгляд встречает её в зеркале. В тот же час, в голове возникла хорошая мысль: —  Почему мне так не хочется засыпать с теми, кто меня не поймёт…?            Протерев свои глаза, она выкидывает зубную щётку и зубную пасту в ведро и выходит из ванной, выключив свет. Медленно, шаг за шагом, она доходит до своей крайней койки в этой палате. Удобно устроившись под одеялом, Моля достала из своего топика осколок и спрятала под вырезанную щель в матрасе, где лежал ещё один такой осколок зеркала.            Со спокойной, наверное, душой, кареглазая повернулась лицом к стене и пожелала себе и своим родителям спокойной ночи, ведь родителям явно сейчас ужасно осознавать, что их 17 летняя дочурка пропала буквально без вести. И всякая полиция, волонтёры попросту не смогут её отыскать, сколько бы они не рыскали по дворам, лесам, озёрам, рек и так далее… И таких как она, потеряшек, более сотни, разве что не тысячи. Но этим преступлениям не будет срока давности если судьёю станет скорбь их родных.