2010 дней с монстром

«Я мало жил, и жил в плену.

Таких две жизни за одну»

М. Ю. Лермонтов “Мцыри„ 9 февраля. 1943 год Меня зовут Лев Высоцкий, мне 17 лет. Я родился в обычной польской семье пекарей, мою мать зовут Ирена, а отца Виктор. Я учился в первой школе, недалеко от дома на окраине Варшавы. В этом районе не очень много людей, все друг друга знают. Моя жизнь полностью изменилась 1 сентября 1939 года, в этот день я должен был идти в восьмой класс, я с нетерпением ждал его, так как это был предпоследний класс. Я чувствовал себя невероятно взрослым. У меня были большие планы: я хотел выучиться в престижном институте, переехать ближе к центру и пойти работать, стать кем-то значимым. Может быть, врачом. Но не вышло. В этом же году я встретил его. Я четко помню этот день, это было 17 октября. К нам в дом уже несколько раз приходили немецкие солдаты за хлебом, я всегда прятался в шкафу своей комнаты, выглядывал исподтишка — мне было очень любопытно,но страшно. В этот раз, как назло, я решил посмотреть в окно. Я наблюдал как он отдает приказ, а после смотрит на наш дом, замечает меня и улыбается. Он уже давно так не улыбается, как-то по-змеиному, будто вот-вот сожрет меня. Мне сразу стало не по себе и я отошел. Но он пришел сам. Он продолжал мерзко улыбаться, не отрывая от меня глаз. Говорил с моими родителями. Я тоже не мог отвести от него взгляд. Мне было страшно. Внутри меня все похолодело, моя голова закружилась, руки стали мокрыми и липкими. Мне даже жаль, что я стал писать только сейчас. Раньше я не видел в этом смысла, да и он бы не разрешил мне. Вообще никогда не вел дневников. Варшаву часто бомбили, с одной стороны наступали Советы, а с другой немцы. Сначала я подумал, что красная армия вступает к нам с целью помочь, но я ошибся. Что я понимал? Я был маленьким ребенком, который знал войну по рассказам отца и деда. После этого мы долго не виделись, но стоило мне однажды выйти за водой из дома, мы встретились. Я замер напротив его черной и дорогой машины, он смотрел прямо на меня, натягивая на лицо улыбку. Он пальцами подозвал меня и я, борясь со страхом, подошел. Дальше я очнулся в темном чулане, я пытался подать голос, но не смог. Через час он открыл дверь и поднес палец к губам. Я хотел схватить его за ноги, но он ушел. Я сидел там без воды и еды несколько часов, много плакал. Я хотел домой. 10 февраля. 1943 год Я забыл написать его имя. Его зовут Август Вебер. Майор *** войск, фашист и ариец. Идеальный человек, казалось бы. Он очарователен и остроумен, у него светлые, почти белые волосы и голубые, как лед, глаза. К сожалению, мне он предстал с другой стороны. Когда я только попал в чулан (это еще было в Польше), еду я увидел только ночью. Он принес мне жидкий бульон с несколькими макаронами, я принялся жадно пить его, стараясь не пролить на себя. Сначала Он долго смотрел на меня, а после забрал миску. Я стал просить его отпустить меня, стал плакать, но Он просто дал мне платок и вышел. Из разговоров я понял, что нахожусь в каком-то штабе или военной части, языка я, конечно, не знал, но где же я еще мог быть, если слышал немецкую речь? Он заходил каждый день в определенное время, первую неделю молча, потом стал что-то мне говорить. Я ничего не понимал, я просил его отпустить меня,но Он был равнодушен. К концу четвёртой недели я перестал как-либо сопротивляться, позвать на помощь или сбежать. До этого я попытался крикнуть и уйти, когда он слишком широко раскрыл дверь и, я увидел свет. Но только я издал звук — мне прилетело лакированным сапогом в нос и дверь захлопнулась. Я тогда долго останавливал кровь рукавом,им же утирая слезы. После я разрабатывал план побега, я представлял, как он заходит, и я убиваю его. Но я был слаб. Тем не менее, я попытался это сделать. Как только дверь открылась, я принял миску, а после стал кашлять и склонился к земле. Сначала он молча наблюдал, а после тоже наклонился ко мне, желая проверить меня, тут я резко ударил его и встал, даже выбежал за порог мерзкого чулана, закричал. Но Август тут же ударил меня по голове. Два дня я сидел без воды и еды. Мне казалось, что я умру. Со временем я начал изучать чулан, но там ничего интересного не было. Буквально абсолютно ничего. Да и многое я мог бы найти на ощупь? Я какое-то время ходил по кругу, просто чтобы не сидеть. Я сходил с ума. Все дни проходили одинаково. Я до сих пор со слезами на глазах вспоминаю то время, мне больно и противно. Я хочу убить себя. 13 февраля. 1943 год У меня стоял горшок, который он выносил, когда приходил. Я не мылся. Я был в грязной, вонючей одежде. Я плакал. Я жил хуже собаки, хуже заключенного. В чем я провинился? Мне было 14 лет. Спустя два месяца он пришел и поставил мне бутылку воды, несколько яблок, огурец, тарелку каши и новую одежду, что была мне большой. Он не оставался долго, он даже не смотрел на меня — ему тоже было противно. Август (мне странно называть его по имени в записях) понимал, что я становлюсь обузой. Я бесполезен. После этого он не заходил около недели, я стал постукивать по двери, пытался открыть её, но все бесполезно. Он бросил меня? Уехал? Умер? Я экономил воду, боролся с жаждой, глотая слюну, экономил еду, ел совсем немного. Когда еда кончилась, я просто лежал на полу. Меня скручивало от боли. Но он как назло явился. Открыл дверь посреди ночи, я понял это, так как света почти не было. Он сказал мне что-то, наверное это было «вставай». У Августа был костыль. Тогда я, больше похожий на труп, застыл в оцепенении. Подождав некоторое время, он с раздражением наклонился и схватил меня за руку, поднимая. Я застонал, мои мышцы ослабли, я долго не ходил. Крепко держа меня за воротник, он вывел меня, мои глаза стали внимательно изучать местность. Мы вышли к выходу, где какой-то солдат передал мне ботинки и куртку. На улице был снег. Это был декабрь. Мы сели в черную машину и поехали на вокзал, я смотрел в окно, думая о новом плане побега. Сейчас он явно не сможет погнаться за мной, на вокзале все поляки, как думал я. Но стоило нам приехать, мы пришли к поезду. Солдат, который дал мне вещи, следовал за нами с чемоданом. Я не смог и пискнуть. Около поезда вертелись одни немцы. Это был конец. Я понял, что больше не вернусь домой, я побежал со всех сил, я знал, что солдат бежит за мной. Я истошно кричал о помощи, звал маму, но солдат оказался быстрее. Он схватил меня сзади и зажал мне рот. Я брыкался и громко мычал, все люди смотрели на нас, я видел их взгляды, видел как они шептались, но никто не осмелился ничего сказать, они только прибавляли шаг, словно стараясь скорее меня забыть. С Августом мы больше не общались. 14 февраля. 1943 год 26 декабря мы приехали в Берлин. Я узнал это по календарю в поезде. С вокзала нас забрал офицер, я шёл неуверенно и медленно, люди вокруг встречали родных и близких, радостно шли домой, кто-то провожал солдат на фронт. Берлин был для меня неизвестным, абсолютно новым. Но я хотел домой. Мы прошли к такой же машине, сели внутрь. В ней было так же холодно, как и на улице. Август и водитель (солдат) перекинулись парой фраз и после замолчали. По пути к новому дому я рассматривал прохожих и местность. Я был в неком шоке. Когда мы вышли я увидел большой дом, мы поднялись на пятый этаж, молодой человек поставил чемодан на пол. Затем он кивнул Ему, сказав что-то, наверное это было “хорошего дня” или “до свидания” посмотрел на меня и чуть улыбнулся. Пока он раздевался, я пошел внутрь. Стены бежевые, немного желтоватые, мебель самая обычная, но красивая. В гостиной стоит большой шкаф с книгами, на тумбе радио и фотографии. Я стал рассматривать лица: женщина, мужчина, ребенок. Вдруг Август позвал меня, я вздрогнул и вышел в коридор. Он возился с пальто. Я снял его, повесил на вешалку, туда же отправил фуражку. После принес стул, он кивнул мне, чтобы я тоже разделся. Он ушёл в комнату, а я отправился в ванную. Я долго сидел под горячей водой, прижав ноги к груди, из мыслей меня вывели голоса за стеной, я оживился и прислонился. Я слышал их очень слабо, но кажется, это был разговор женщины и мужчины. Может они меня спасут? Я быстро помылся и переоделся в новую одежду, которую мне дал Август. Он показал мне мою комнату, на ней висел замок, я очень испугался, но он не стал меня запирать. Я лег на кровать и сразу уснул, мне было не до побегов и прочего. Я проснулся на рассвете, встал напротив полки с книгами, тут их было не так много, как в гостиной. Все они естественно были на немецком, я увидел знакомые фамилии: Гете, Гримм, Ницше. На столе лежал немецко-польский словарь, я схватил его и уселся учить основные фразы. Через два часа он зашел ко мне и позвал на завтрак. На кухонном столе стояли две тарелки с кашей, чашка кофе, чай для меня, сыр и колбаса. Мы уселись и принялись есть, я сжал ложку и неуверенно, с акцентом спросил: Wie heißt du? На несколько секунд он замолчал, прислонив сигарету к губам, и рассматривая меня, после он негромко назвал свое имя. Здесь, в Берлине, Август стал работать в Министерстве или что-то около того, он занимался вопросами армии, но отсюда. Ему приносили письма и какие-то соглашения на подпись: я ни разу не читал, я просто бы ничего не понял. Еду нам приносила соседка, ее зовут Маргарет Фишер, каждый раз, стоило ей прийти, Он запирал меня. Я прислонялся к дверной скважине и смотрел за ней. Тогда я впервый раз стал отстукивать сигнал "SOS". Август больше времени лежал на кровати, я приносил ему еду и воду, потом шел есть сам. Тот факт, что он не следит за мной - сбрасывал гору с плеч. Моя комната была крайней, поэтому каждый день, пока он спал или ел, я прислонялся всем телом к стене и стучал. Но меня никто не слышал. Она приходила к нам, она ему улыбалась! В один из дней я не выдержал, мои руки дрожали, когда я снова стал стучать. Сначала тихо, потом громче, а потом я просто стал долбиться в эту стену. Я плакал. У меня была истерика. Я слышал, как она смеялась за стенкой! А Он услышал меня. Он пришел ко мне в комнату и стукнул костылем по моей кровати, я обернулся на него и закричал, ожидая боли и наказания. Я закрыл лицо руками, но он разнял их. Я стал брыкаться, а Он начал бить меня по лицу со всей силы. Я получал удары один за другим, а после вскочил, толкнул его и побежал прочь. Я пытался открыть входную дверь, но все бестолку, она не поддавалась. Мое лицо горело, я дрожал и плакал. Мамочка, скорее всего, мы никогда больше не встретимся. Я очень люблю тебя. 14 февраля. Я не смог дописать это днем, поэтому решил сделать это сейчас. Я слышал, как Он приближался, а после рядом со мной раздался выстрел, я отскочил в угол и упал, закрываясь от Него. Он схватил меня за волосы и потащил в комнату, где закрыл. Маргарет и ее муж Клаус, сразу стали стучать в дверь и что-то кричать. Август вздохнул и открыл им, я не слышал о чем они говорили. Полтора дня я сидел без еды и воды, спал я тоже на полу. Август принёс мне два ломтика хлеба и стакан воды, когда я начал скрестись в дверь. После этого мы редко разговаривали, он чаще игнорировал меня, но я все так же приносил ему еду. Правда, пока не стучал. 15 февраля. 1943 год Постепенно мы разговаривали, я молчал до последнего. После работы он стал заходить ко мне и учить меня немецкому. Я ожидал ругани и ударов, если я скажу что-то не так, но к моему удивлению (и счастью), Август абсолютно спокойно объяснял мне, даже читал что-то из классики, для перевода. Обычно это было около четырех часов. Вы спросите, что же я делал все это время? Я читал. Книги, а позже и рисование, стали единственным для меня развлечением. Это помогало мне также практиковать язык. Мы сидели за обедом, когда Август сказал мне: — Расскажи что-нибудь о себе. — я предательски молчал, смотрел в полупустую тарелку и ковырялся в ней. — Я боюсь высоты и пауков. Люблю рисовать. — больше я ему ничего не сказал. Через пару дней он принёс мне холст и кисти. В один день случилось то, что я не прощу ему никогда в своей жизни. Это было на полгода моего нахождения с ним. 17 февраля 1940 года. Я лежал на кровати и читал книгу, попутно смотря в словарь и переводя на ходу. В какой-то момент он ласково позвал меня, я послушно пошел, отложив книги на тумбу. Он сидел на своей кровати, на нем были только штаны и рубашка, которую он носил дома. Он попросил меня подойти ближе, а после положил руки мне на бедра, начав гладить их. Мне стало не по себе, я весь сжался. Я хотел уйти, но не мог. Я оцепенел. Он улыбался мне. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Он у меня. — Хорошо. — отвечал я. Мне было неприятно и страшно. Он становился настойчивее. Правой рукой он поднимался выше, трогая меня за бок. После этого Он полностью сел на кровать, опираясь спиной на стену и вытянув ноги вперёд. Похлопал по месту рядом с собой. Я неуверенно сел рядом, повторяя Его позу. Мы молчали. Я не хотел. Я не хотел. Я не хотел. Он положил мне руку на бедро, тоже начиная поглаживать, в моем горле встал ком. Он что-то говорил мне, но я не слышал. А потом все началось. Он перевернул меня лицом вниз, начиная снимать с меня штаны, я стал кричать и плакать, пытался вырваться, я умолял его не делать этого.Он что-то шептал мне. Мне было так больно, как еще никогда не было. Меня разрывало изнутри, он хаотично двигался и громко дышал мне на ухо. Я так сильно орал, что сорвал голос, я захлебывался в своих слезах. Мне больно. Я не хотел этого. Потом он закончил и удовлетворенно лег рядом, выключил свет. Я медленно накрылся одеялом и отвернулся, сворачиваясь калачиком. Я дрожал и ненавидел и его, и себя. А Он спал, как младенец. Посреди ночи я приподнялся и взял подушку, я занес ее перед его лицом. Я задрожал снова, из моих глаз потекли слезы. Я не смог. 16 февраля. 1943 год. Утром он разбудил меня, от вчерашней "ласки" не осталось и следа. — Хватит лежать, уже утро. — Мне больно. — сказал я, он замолк. — Привыкнешь. Я не привык ни ко второму, ни к третьему разу. Когда он стал работать, я незаметно вылез из-под одеяла и пошел в ванную. Выглядел я ужасно, что было внизу - я боялся и представить. Когда я мылся, то естественно все увидел, засохшая кровь и сперма. Я хотел умереть. Я больше лежал, мало ходил, там внутри все болело при любом движении. Два дня я так и пролежал, а на третий уже пошел. У Него разболелась нога, поэтому Он лежал. И я был вынужден снова работать прислугой. Это был поздний вечер, Август захотел пить и послал меня за водой. Я послушно налил ему воды в стакан, а потом остановился глазами на верхнем шкафчике. Я осторожно и тихо потянулся к нему, встав на цыпочки. Оттуда я достал бутылек яда. Я недолго рассматривал его, а после сжал зубы. Из моих глаз хлынули слезы. Я сжимал его в руке так, что казалось, что он вот-вот лопнет. Я открыл крышку и занес его над водой. Всего один шаг и мои мучения окончены. Я больше никогда не увижу его лицо и уеду домой. Но я не смог. Я поставил его обратно и стек по стене вниз, обхватил колени и беззвучно заплакал. Опять я не смог. Почему я не смог? Я до сих пор задаюсь этим вопросом. 17 февраля. 1943 год. Мы не разговаривали тогда, он не давал мне лежать, даже если я начинал плакать. Он занимался со мной немецким, я уныло проговаривал слова. Я не хотел его видеть. Около месяца Август меня не трогал, тогда я ненавидел всех. Маргарет, за то, что она ничего не сделала, себя, Его. Ненавидел даже родителей, просто за то, что они отправили меня за водой. Сейчас я понимаю, что даже если бы я тогда не ушел, это бы все равно произошло. Август бы добился своего. В марте и состоялся этот "второй раз". Я не буду описывать его, он немногим отличался от первого. Просто Он уже не звал меня и не притворялся, Он пришел сам. Я никогда не забуду этот момент: я рисовал на бумаге, когда Он подошел и наклонился, начав гладить мои согнутые колени. И улыбался. Улыбался, мать вашу. Когда я вспоминаю это, мне хочется застрелить сначала его, а потом уже себя. 18 февраля. 1943 год К маю Август ходил без каких-либо ограничений, поэтому сразу вышел на работу. Я наконец-то мог остаться один. Это было лучшее, что со мной когда-то было. Я мог спать до обеда, есть, что хочу, шуметь и рыться в ящиках. Мог даже открывать окна и орать, если мне вздумается (Август сам открыл их). Мог провести в ванной хоть целый день. Но к семи вечера я должен был послушно сидеть на кровати. И я действительно это все делал, я вымещал все свои эмоции днем, а к вечеру я был самым настоящим тихоней. И Август был мной доволен. Одним утром, я понял, что не могу спокойно есть. Каша просто не лезла мне в горло, я сжал ложку в руках и в моих глазах скопились слезы. Я поднял на него свои блестящие глаза, почти прошептав: — Почему я? — несколько секунд он молчал, а после оторвался от еды и погладил мою щеку. — Ты так и не понял? Ты не такой, как все. Ты особенный. — вкрадчиво говорил Август, на какое-то время он замолк, наблюдая, как по моим щекам катятся одинокие слезы. Одну он вытер большим пальцем — Ты очень красиво плачешь. — в этот момент он казался мне сумасшедшим. Лето было теплым, и я очень хотел выйти на улицу, но Август мне естественно запрещал. Поэтому я днями проводил у открытого окна, смотрел на людей, на детей. Они гуляли и играли, ели мороженое. Я тоже хотел этого. Я завидовал им, но как-то по-доброму. Я был рад за них до слез. Они были свободными. 26 августа был мой день рождения. Отсутствие Августа было самым лучшим подарком. В этот день я впервые включил радио, я танцевал под него и прыгал. Мне было плевать на всех, я чувствовал себя счастливым. Я подпевал и двигался так, словно был звездой на сцене. Потом я смотрел в окно, солнце было таким ярким, что ослепляло меня. Я пошел есть шоколад. Август вернулся к шести часам, немного раньше, чем я ожидал. Но он принес мне шоколадных пирожных. Я заварил чай и стал жадно есть, пачкаясь. Он пил кофе и иногда смеялся с меня. — Вкусно? — Да, очень. Они действительно были вкусными. С сентября у меня начался "учебный год", помимо немецкого, Август параллельно стал заниматься со мной школьной программой. Он принес книги из библиотеки, объяснил все понемногу, а после я должен был делать сам. Я делал каждый номер из учебников математики и немецкого, но он проверял их довольно редко. На самом деле, учеба стала для меня неким утешением. 17 октября мы "отметили" год, как я был с Ним. Словно мы женатая пара. В этот день Август принёс еще немного пирожных, сам он выпил, я же отказался. Ну, я думаю вы понимаете, что было потом. Я лежал в кровати и сжимал подушку, чтобы не заплакать, Он же спал умиротворенно. 19 февраля. 1943 год. В ноябре выпал снег, я всегда очень любил зиму, поэтому с удовольствием собирал его с окон. В один день Август узнал об этом, тогда я получил подзатыльник и час слушал лекцию о том, что я могу заболеть. Мне кажется, в тот момент его не сильно волновало мое здоровье, Ему просто не хотелось, чтобы кто-то кроме соседей знал обо мне. Но узнать пришлось. Потом я делал это в тайне. Один день я помню чётко: 18 декабря за ужином Август сказал о том, что планы Гитлера подтвердились и они готовятся напасть на СССР. С 24 по 26 декабря мы отмечали Рождество. У всех, несмотря на войну, был праздник. Дети веселились и играли, на некоторых домах (которые я видел из окна), кроме свастик, были санта Клаусы. В городе витал некий праздник и у меня на душе становилось как-то легче. Можно сказать, что мы и не отмечали. Август приготовил немного еды (надо признать, он делает это вкусно), принес шампанского и мы сели за стол. Я не хотел пить, но Он сам налил мне. «Тебе ведь уже пятнадцать. Ты взрослый» Я? Взрослый? Я не поверил бы в это даже в бреду. Потом я естественно оказался в его постели. Я плохо помню тот вечер. Помню, что было больно и холодно. Он открыл на ночь окно, а я побоялся закрыть. Я думал, что умру в ту ночь. Я не мог поверить в то, что прошел уже год. 19 февраля. Единственное, что я могу выделить из плюсов своего положения - Еда. В Берлине, еще до того, как мы приехали, еду стали выдавать по карточкам. А поскольку Август был военным, ему было дозволено больше, чем другим. 20 февраля. 1943 год. В марте я упал в обморок прямо за завтраком. Пришлось вызвать врача. Он сказал, что я давно не был на свежем воздухе и он мне необходим. Весь день я пролежал в кровати, но был счастлив. Это означало, что Август просто обязан был вывести меня на улицу. На следующий день (это была суббота) за завтраком, я сидел, как на иголках. И вот, пока я еще ел кашу, Август встал из-за стола и ушел. Потом он вернулся с легкой бордовой курткой в руках. Как только мы оказались в подъезде, он подвел меня к окну и схватил за шею. Я пискнул, как птичка в лапах кота. У меня потемнело в глазах. — Если ты попробуешь сбежать, я сначала убью тебя, а потом их всех. — Он легко встряхнул меня. — Хочешь, чтобы я убил эту девочку? Или этого мальчика? Хочешь, чтобы их мозги разлетелись по площадке? А что насчёт той шавки? — Он периодически встряхивал меня, я пытался прервать его жалобными просьбами прекратить, но Он их не слышал. — Нет. Нет, не хочу! — вскрикнул я, не справляясь с фантазией, которая подкидывала мне яркие картинки. Он отпустил меня, и мы пошли. Мы вышли на улицу, я помню как встал, просто смотря на небо. Из моих глаз потекли слезы. Мои страхи и проблемы испарились. Я обернулся на него и засмеялся, я просто не мог сдержать эмоций. Потом я подбежал к маленькой девочке, что рисовала мелками. Она вежливо дала мне один, и я стал рисовать солнце, самое простое, детское. Я чувствовал, как Август стоял сзади, контролируя меня. Я периодически оборачивался на него и показывал ему свои "творения". Потом мы прогулялись с ним вокруг дома. Я совершенно не хотел возвращаться домой. Затем пошел дождь, люди стали в спешке собираться по домам, укрываться зонтиками и плащами. Август отошёл под крыльцо подъезда и звал меня с собой, но я стоял, запрокинув голову вверх. Для меня в тот момент не существовало никого, ни детей, ни взрослых, ни Августа, ни холодного и чужого Берлина. Была только свобода. Я стал смеяться, поднял руки к небу, будто пытаясь собраться капли. Я закружился вокруг себя, а после принялся прыгать по лужам. Весна прошла относительно спокойно, но лето.. 22 июня Германия напала на Советский союз. Это стало точкой отсчёта. Я не могу сказать, что я что-то чувствовал. Не после вторжения в Польшу. 20 февраля. В июле мы крупно поругались. Как он сказал: “я позволил себе повысить на него голос и сейчас за это получу.” И я действительно получил. Он схватил меня за шкирку и буквально поволок в гостиную. Я брыкался и возмущенно кричал. — Что.. Что ты делаешь? — воскликнул я, когда Он молча открыл окно. Затем он высунул меня из него, мои глаза расширились и я закричал, но уже от ужаса. Подо мной был Берлин, от асфальта меня отделяла лишь рука Августа, держащая меня за жалкий кусок ткани. У меня началась истерика, я орал и ревел во все горло. — Прости! Хватит, хватит! Пожалуйста! Мне страшно! Не надо! Я умоляю тебя! Через какое-то время Он затащил меня обратно и бросил на пол, я схватился за ребра, обнимая себя. Затем сжался в углу, а Он ушёл. Я просидел так наверное двадцать минут, а потом просто лег на пол и заплакал. Это от нервов. Я очень испугался. В августе мы отметили мой день рождения, на этот раз Август даже подарил мне подарок. Это была новая одежда и парочка книг. Но я был счастлив. Мы сидели с ним в гостиной, пока он читал газету, я разбирал книги. Они были такими старыми. В некоторых я видел листочки, заметки, шуточки. Один раз нашел даже фотографию, на ней был улыбающийся мальчик лет пяти. Я взял ее и подошел к тумбе, сравнил с фотографиями там. Да, это был один человек. Конечно, я догадывался кто это был, но решил спросить. — Кто это? — Я подошел к Августу. Он оторвался от газеты и сразу среагировал, выхватив фотографию. — Откуда ты ее взял? — Из книги. Это ты? — Он замолк. — Да, я. Больше никогда не ройся в моих вещах, если я не разрешу. Ты понял меня? — Он схватил меня за шею и приблизил к себе. Я кивнул. Я уверен, он был хорошим ребенком, его родители явно были приличными людьми. Почему он такой? Я бы хотел знать это. Один раз я его ослушался. Пока он был на работе, я стал разбирать фотографии. Я нашел фотографию мужчины в военной форме, он был очень похож на Августа, но был более статным и властным. Это определенно был его отец. И тут я услышал стук сапог. Я сразу обернулся, но Он уже стоял сзади, Он был зол. Я выронил фотографию, Он стал снимать ремень с брюк. Я успел только вскрикнуть и закрыться, когда Он ударил меня. Он продолжал меня бить, я кричал и просил прощения, просил остановиться. Спустя какое-то время Он остановился и схватил меня за шкирку. — Умойся. Эту фотографию я больше не видел. 21 февраля. 1943 год Если быть честным, про остальное время смысла говорить нет. Немецкие войска продвигались по СССР, я все так же занимался, много читал и рисовал. Он продолжал делать со мной это, я просто привык. Теперь да, привык. В декабре мы снова отмечали Рождество, на этот раз он принёс мешок мандарин, я "крал" по одной и косился на него, пока Август готовил. Потом уже сидел с ним, терпеливо ожидая еды. Мы выпили, но ничего не было. Я просто ушел к себе и был доволен. А еще, он подарил мне свитер, бордовый и теплый. К нам даже зашла Маргарет и ее муж. Я был предельно вежлив, я даже немного волновался. Это мой первый прием гостей. Август же был абсолютно спокоен, он улыбался им и шутил, они с Клаусом обсуждали книги, культуру и политику. Когда они только зашли, я видел, что Маргарет заметила замок на моей двери. Она видела. Видела и ничего не сделала. Этот факт до сих пор убивает меня. Она улыбалась мне в глаза, обнимала меня, но молчала. — Август, у тебя такой прелестный сын. Почему же ты раньше ничего о нем не говорил? — Она прижала меня к себе. — Пусть приходит к нам в гости, все игрушки Альбрехта все еще лежат у нас дома. Тогда я напрягся и посмотрел на Августа. Сына? Он представил меня своим сыном? Я был в немом шоке. А Август наоборот как-то отшутился. В апреле 1942 года, я впервые ответил ему. Я лежал под ним и резко понял, что еще никогда не целовался по-настоящему. В первый раз Он пытался меня поцеловать, но получилось это очень смазано, учитывая то, что я кричал и вырывался. Я взял его лицо в руки и поднял к себе, Он весь замер, смотря мне в лицо. Я осторожно и неумело поцеловал его. Мне было немного страшно. Сначала Август не отвечал мне, а потом.. Это была первая ночь, когда я не плакал. Это был первый раз, когда мне действительно понравилось. Боже, кажется я схожу с ума. В этот раз все прошло хорошо, он даже целовал меня. В уме не укладывается. А потом произошло что-то невообразимое, он повернулся ко мне и неуверенно обнял, прижав к себе. Мне показалось, что я умер. В нас что-то изменилось. Он стал относится ко мне, как к человеку, не как к игрушке, которой можно поиграть и бросить. 22 февраля. 1943 год. Одним вечером Август зашел ко мне и предложил спать с ним, я вздохнул и кивнул. Я прошел к нему в комнату, но когда стал раздеваться, он остановил меня. — Нет, нет, я имел ввиду — замолк. Ему словно было стыдно это говорить. — Просто поспать. Рядом. Я замер, долго смотрел ему в глаза, а после забрался под одеяло. Он выключил свет и лег рядом, обнял меня (он делал это так, как-будто бы я непонятное и страшное существо) и поцеловал в макушку. Когда утром я проснулся, он сидел рядом, уже полностью одетый в форму. Я дернулся от неожиданности. — Зачем ты тут сидишь? — Я просто хотел посмотреть на тебя. Затем он ушел на работу. И мне было страшно. И противно. Противно от себя, потому что мне это нравилось. Но я успокаивал себя: кому не может понравится то, что к нему хорошо относятся? Что его не бьют, не насилуют, не морят голодом? Хотя бы несколько дней. Но и с тем же меня это пугало, я не знал, что ожидать от него. Только что он был монстром в моих глазах (и остаётся, я не прощу его до конца никогда), а теперь он нежный, словно я его любовь всей его жизни. Он украл меня. Он бил меня. Он насиловал меня. Я его ненавижу. Мне страшно. Мама, папа, заберите меня, я умоляю. Я его боюсь. Я боюсь себя. 22 февраля. Один раз я увидел пистолет, который торчал из кобуры, лежащей на тумбе в коридоре. Мое дыхание сперло, я сжал руки и на цыпочках подошел, Август сидел в комнате за столом , работая с важным документом. Я осторожно расстегнул ее и взял пистолет. Он был черным и тяжелым, я никогда не стрелял из пистолета, даже в руках не держал. Я прошел в его комнату, направив дуло ему в затылок, мои руки дрожали, глаза заслезились. Я старался даже не глотать слюну, чтобы не издать звука. В ответственный момент я нажал на курок и..ничего. Ничего не произошло. Я нажал еще и ещё раз, но был лишь глухой звук. Он обернулся на меня и сжал челюсти, я видел, как он напрягся. Я выронил пистолет из рук, как мне тут же прилетело по лицу, я упал на колени, а Он схватил меня за волосы, приподнимая. Он хотел мне что-то сказать, но я прервал его. — Прости, прости, я больше так не буду. — Я успевал только шмыгать носом. Я ухватил его за воротник рубашки. — Прости меня. Я плохой. Прости! — Он молча выпрямился, сбросив мои руки, и ушел. — Август! Август! — Протяжно кричал я ему вслед. Я не знал, что он сделает со мной после этого. Я жил в напряжении несколько дней, вздрагивал от каждого шороха. Он не говорил со мной. Мы вообще не общались. Я чувствовал странную вину: я пытался убить его, хотя он был добр ко мне последнее время. Я все испортил. Я понимаю, что схожу с ума. Наверное, уже сошел. 23 февраля. 1943 года. Наши отношения после этого не развивались, мы стали больше сторониться друг друга. На мой день рождения мы снова вышли на улицу. Я запоминал местность, откуда идут и куда выходят люди. Август купил нам мороженое, и мы сели на лавку. Мы разговаривали о чем-то и смотрели на закат. Он был очень красивым, потом я нарисовал его в блокноте, который Август мне подарил. Мне нравилось, что Август продолжал себя вести так же, словно ничего не было: сдержанно, вежливо, как-то по-человечному. Это был ноябрь, когда вечером субботы Август позвал меня из гостиной. Он лежал на диване, читая книгу Геббельса, я молча сел рядом. Он подвинулся и отодвинул руку, приглашая меня прилечь. Для меня это было немыслимо. Я неуверенно лег рядом, Август же, уверенно придвинул меня к себе, заставляя буквально лечь на него. Он стал читать мне вслух. Я ничего не понимал. Что происходит? Я лежал не расслабляясь ни на секунду. Я был напряжен до слез, я ожидал какого-то подвоха. Через полчаса я ушел в туалет и не вернулся к нему. Больше всего в том году мне понравилось Рождество. С утра 25 декабря у Августа было хорошее настроение, я успел только одеться и умыться, когда он вытащил меня на улицу. Было много снега. Я глядел по сторонам, улыбаясь, словно мне снова 13 и мы с друзьями после школы идем играть в снежки. Он взял меня за руку, точнее, за запястье. Мы зашли в кафе, там он заказал нам два кофе и два Брецеля. Мы съели их почти сразу, они были очень вкусными. Кофе мы пили чуть дольше. Надеюсь, я еще хотя бы раз попробую их. Легкий снег падал мне на голову, на улицах не было абсолютно никого. Август отвернулся от меня, закурив сигарету. Он думал о чем-то мне неизвестном. Я скомкал в руках снежок и кинул ему прямо в фуражку, которая тут же съехала на лицо. Я громко рассмеялся, он обернулся и нахмурился, улыбнувшись. После чего он бросил сигарету и так же кинул мне снежок в лоб. Мы играли, как дети. Это продолжалось около пяти или десяти минут. Затем мы просто упали в снег, я тяжело дышал, расставив руки в стороны. Я был счастлив. По-настоящему счастлив. Подумать только,мы лежали в центре Берлина на асфальте,совершенно не думая ни о ком. Август лежал рядом, только в другом направлении. Я никогда не видел, я даже не думал, что он может быть таким! С минуту мы молчали, а после я незаметно взял снег в руку и кинул ему прямо в лицо. Он стал ругаться, я же засмеялся. Все было хорошо вплоть до февраля этого года. Недолго, да? Ну как хорошо, мы просто не особо трогали друг друга. Все было по-дежурному: Завтрак, прощание, ужин и сон. 2 февраля я узнал о том, что битва под Сталинградом, длившаяся год, была проиграна. Во мне что-то ожило. Немцы проигрывают? Я дослушал радио до конца, а после выключил и попытался собраться. Битва - не война. Но позиции в армии сдают! Может все-таки? Август вернулся чуть позже обычного, я сидел в гостиной и рисовал, когда услышал, как он нервно пытается открыть дверь, не попадая ключом. Я понял, что он напряжен. Через какое-то время Август пришёл, Он пыхтел и ругался под нос. Я собирался уходить. Я заметил, что Он искоса глядел на меня, его глаза словно были полны крови. Я уверяю, они были красными. Они были полны ненависти. Он все повторял, но с каждым разом громче: «тупые свиньи». Я не заметил, как Он приблизился. Он схватил меня за волосы, и вещи упали на пол, я вскрикнул. Я упал на пол, а потом он подтянул меня к стене и ударил. — Я ненавижу тебя, сукин ты сын! — Кричал он мне. Он швырнул меня на пол и едва я успел оправиться от удара, Он сел на меня, сжимая мою шею. Мои глаза распахнулись, я пытался освободиться, ерзал и бил ногами. Затем я схватился за его руки, пытаясь оттянуть их. Он все повторял, как ненавидит всех нас. Когда я был на грани, Август приподнял мою голову за шею и ударил об пол. Я потерял сознание. 24 февраля. 1943 год. Я очнулся только утром, у меня все болело. Меня жутко тошнило, моя голова кружилась. Он сидел рядом, его рука была на моем животе. Август говорил мне что-то, но я не помню. Я лишь мычал. Еще день я провалялся в кровати. После стал медленно ходить, съел пирожные, которые он мне принес. Я почти не видел Августа последующие дни, он задерживался на работе. И я был рад. До начала моих записей ничего не происходило. Сейчас могу добавить то, что он стал пить. Я уже второй раз вижу его в таком состоянии. Это ужасно. 18 февраля Геббельс объявил "тотальную войну". Я и сейчас не знаю, что будет дальше. 2 марта. 1943 год. Вчера ночью, первого марта, была бомбардировка Берлина. До этого были еще, но они были незначительными, незаметными. Ночью я проснулся от взрыва, еще сонный, я не понимал что происходит. Было темно. Я видел и чувствовал Августа, он в спешке что-то надевал на меня, потом я понял, что это был именной жетон. Затем Август накрыл меня своим телом, когда прогремел еще один взрыв, я все понял. Я вцепился в его руку, прижимаясь как можно ближе. Мне было страшно. Это продолжалось еще около получаса, я не могу знать. Я не помню, как я заснул. Но сейчас я пишу это утром, Августа уже нет дома. Берлин в панике и разрухе. Они целились прямо по центру. Я удивлен, что не задело наш дом. 2 марта. Август зол. У него явно проблемы на работе. В немецкой армии все плохо. В городе объявлен траур по погибшим. Меня удивляет то, что ночью он защищал меня. Боже мой, меня осенило. Он надел на меня свой жетон, чтобы если я остался жив, претендовал бы на что-то. Жилье или еду. Изначально я думал, что он просто хотел чтобы в случае нашей смерти, люди опознали его. Но он надел его на меня. Мне нехорошо. У меня странное желание его обнять сейчас. Да, кажется я сошел с ума. 4 марта. 1943 год. Как хорошо, что я не родился женщиной. Представляете, что со мной бы было? Я бы точно уже имел детей. Может быть, я бы даже стал его женой. Женой фашиста. Это был бы настоящий кошмар. А что было бы потом? Если кто-то придет убить его, он убил бы и меня. Я ведь был бы женой монстра. Господи, о чем я вообще думаю? Я сижу один у окна, мне абсолютно нечего делать, если быть честным. Будь моя воля, я бы зашел к Маргарет и выпил с ней чаю. 7 марта. 1943 год. Прости, что забросил этот дневник. К кому я обращаюсь? Неважно. Впрочем. Мне просто было нечего сюда записывать, каждый день был одинаковым. Вчера вечером произошла одна ситуация. Август вернулся пьяным, я был злым, сколько можно? Ненавижу, когда люди пьют. Он завалился на диван в гостиной, пытаясь расстегнуть форму, я помог ему. Он сел у столика и включил радио, настраивая волну. Потом Август взял с кухни водку и поставил рядом с радио. Я не выдержал, когда он открыл ее. Август же буквально спивается. — Хватит! Прекрати пить! Мне это надоело. — Кричал я, но ему было все равно. Я выхватил бутылку и разбил ее. Август стал ругаться, казалось, он вмиг протрезвел. Он ударил меня по лицу и я ответил ему, мы стали драться. Потом он повалил меня, зажав мои руки над головой, я отвернул голову от него, из моего носа текла кровь. Август прижался своим лицом к моему, уткнувшись носом мне почти в глаз. Потом я почувствовал, как он поцеловал меня в щеку. Мои глаза заслезились от обиды. Он стал целовать мое лицо. — Не плачь, мальчик мой. 8 марта. 1943 год. Сегодня всемирный женский день, я бы хотел поздравить Маргарет. Она единственная женщина в моем окружении. А еще я перестал смотреть в окно, там одна разруха. Больше ничего. Город пытаются медленно восстанавливать, но рабочие отправлены на военные заводы. Сейчас Август на работе, на удивление, с утра он чувствовал себя отлично. Меня не тянет ни к учебе, ни к рисованию. Я стал рыться в книгах, некоторые из них такие старые. 8 марта. Пишу вечером. Я узнал, что Клауса забрали на войну. Мне так жаль Маргарет. Ей наверное сейчас довольно тяжело. Я не могу прийти к ней, но очень этого хочу. Просить у Августа бесполезно, он меня не отпустит, я знаю. Он не говорит со мной от слова совсем, у нас у обоих какая-то апатия. Он приходит с работы словно мертвец. Господи, как мне плохо. И страшно. Мне страшно. 10 марта. 1943 год. Маргарет забрали на военный завод. Теперь я остался совершенно один, не считая Августа. Я больше не знаю тут никого, кроме него. А если меня заберут? Сейчас забирают всех. Мужчин на войну, женщин и детей - на заводы. Нет, не должны. Я не числюсь как гражданин Германии, меня для них вообще не существует. Эта мысль меня режет: никто, абсолютно никто не знает, что я здесь. Даже мои родители. Если что-то случится, меня не спасет никто, кроме меня самого. Спасение утопающих - дело рук самих утопающих. А если Августа снова заберут на фронт? Как я здесь буду? Я же умру без него. Электричество стало работать с перебоями, водопровод тоже. Господи, а что насчёт еды? Нет, нет, я не выживу без Августа. Сейчас он - Мое всё. Моя жизнь полностью и точно зависит от него. На улицах никого нет. Теперь весь мир серый. Да, конечно, деревья цветут, но они словно навсегда потеряли свою яркость. За день ходят только патрульные и военные, штатских вижу намного реже. Может быть, скоро все будет как раньше. 13 марта. 1943 год. Сейчас двенадцать часов ночи. Август уже должен был вернуться домой, как два часа назад. Меня трясет. Он умер? Его признали годным для фронта? Мне страшно. Где он? Он опять бросит меня, но теперь навсегда? Перед глазами всплывает та неделя в чулане. Kurwa mać gdzie on to nosi? Мои руки не слушаются меня, я не понимаю, что пишу. 14 марта. 1943 год. Вчера у меня случилась истерика, я долго плакал, бился в стены. Никто меня, конечно, не услышал. Я прождал его у двери всю ночь. Да-да, я заснул на полу, облокотившись на стену. Август пришел в пятом часу утра. Мои щеки были в слезах, волосы растрепаны — я был в ужасном состоянии. Я проснулся, когда он поднял меня на руки и унес в кровать. Как только он опустил меня, я схватился за его руку, пытаясь бороться со сном. Но Август лишь укрыл меня и ушел. Сейчас он тоже на работе. И мне стыдно. Мне стыдно, что я жду его, как верная собачонка, которой на все равно на все плохие слова и удары в ее сторону — она будет ждать своего хозяина до последнего и любить его,несмотря ни на что. Господи, какой же кошмар. Кем я стал? 14 марта. Сейчас Август тоже ушел. Но на этот раз, он хотя бы предупредил меня. Это было за ужином. — Где ты был? — обиженно спросил я. (Последнее событие сильно подкосили мое настроение) — На работе. — Август был предельно спокоен, на его лице не было ничего, кроме усталости. — И сейчас туда пойду. — Всмысле? — воскликнул я. — На фронте все плохо с обмундированием. Меня бесит только то, что я один. Я чувствую себя нехорошо. Словно я брошенная собака в клетке. 15 марта. 1943 год. Здравствуй, мамочка! Как вы там с папой? Я надеюсь у вас все хорошо. Я пишу из Берлина, я жив и здоров, не переживайте за меня. Как там тетя Аделина? У меня все относительно хорошо: каждый день ем и есть крыша над головой, правда, немного шаткая. Сами понимаете, сейчас нигде не безопасно. Ами нас бомбят, англичане тоже. Я бы сейчас очень хотел поесть домашнего хлеба, тут в Германии такого нет. Очень жаль, что я далеко. Общаетесь ли вы с родителями Финни? Я очень хочу верить, что с ними все хорошо. Передайте ему, если он жив, что я бы крепко с ним обнялся. Я живу с Августом, он немецкий офицер, но не переживайте, в последнее время он спокойный. У нас с ним довольно сложные отношения, я очень запутался. Не нравится мне здесь, тут сыро и уныло. Хотел бы я оказаться дома и проехаться на велосипеде по улочкам. Люблю вас всей душой! Ваш горячо любимый сын Лев. Знаете, я представляю, что это настоящее письмо и мне становится легче. Когда будете в разлуке с близкими, попробуйте тоже, может быть поможет. Поясню для вас: Тетя Аделина - наша пожилая соседка. Накануне войны ее сына забрали в армию. Она всегда помогала нам и часто сидела в нашем доме. Я помню, когда я сильно заболел, она ставила мне банки и заставляла дышать над картошкой. Боже, как же я намучился. Но сейчас я бы все отдал, лишь бы вернуться в то время. Финни - мой школьный друг, мы часто по утрам вместе ходили в школу и сидели за одной партой. 17 марта. 1943 год. Периодически на радио ловлю волну Советских солдат, но я абсолютно ничего не понимаю. Для меня их приближение — либо спасение, либо смерть. Мне они не враги, но и не союзники. Я далек от всех, не придерживаюсь ни фашистов (несмотря на всю эту жесткую пропаганду, которая сейчас особенно активна), ни анти. Если они окажутся плохими – убьют, хорошими – оставят в живых. Все, чего я хочу, это вернуться домой. Я не вижу не в чьих словах правды: Фашисты убивают - плохо, анти убивают - тоже плохо. В войне нет хороших, нет белых и чёрных. В первую очередь, они убивают людей. 20 марта. 1943 год. Мы с ним сидели в гостиной напротив друг друга, он позвал меня, как только вернулся с работы. У меня до сих пор болит голова, поэтому я был в не очень хорошем настроении. — Иваны молодцы. — Я сразу поднял на него взгляд. Это провокация? Зачем он это говорит? Я продолжал молчать. — Я думал, они не продержаться и месяца — Я тоже так считаю. — Я отвечал осторожно. — А если они выиграют вместе с ами? — Теперь настала моя очередь провоцировать его, хотя это тоже самое, что играть в «русскую рулетку». Август молча курил, смотря на меня. — Они спасут меня? Он хрипло рассмеялся, буквально заливался смехом, как-будто бы я рассказал самую смешную шутку. Август встал и зашел за мою спину, затем он наклонился. — Какой же ты наивный. Думаешь, они пощадят тебя? — Двумя пальцами он потянул уголки моих губ в разные стороны. Моя треснувшая губа стала разрываться. — Они вырежут тебе такую улыбку. Хочешь так всегда улыбаться? — Я закричал, словно сирена и стал брыкаться, пытался сопротивляться мышцами рта. — А потом они убьют тебя. Причем довольно жестоко.Ты знаешь как они убивают наших солдат? Будут тушить об тебя сигареты, резать, может быть, даже изнасилуют. — Он убрал руки и встал передо мной. После он схватил меня, сжимая мою челюсть. — А ты для них просто немецкая подстилка. — В моих глазах стояли слезы, я неотрывно смотрел на него. Он медленно стал направлять на меня сигарету, целясь прямо между глаз. Меня сковал ужас. Сигарета остановилась в сантиметре от меня. — Ты всё ещё хочешь, чтобы иваны победили? — Сигарета снова медленно приближалась, я чувствовал её жар. — Нет! В миг все прекратилось. Август отошёл от меня. — Молодец. Запомни, — Он снова посмотрел на меня. — кроме меня тебя никто не спасет. 23 марта. 1943 год. Августа нет и нет. Где он? Я ждал его вчера, но подумал, что он придет утром и лег спать. Сейчас пять утра, его до сих пор не было дома. 23 марта. У меня начинается истерика. Где Август? Уже вечер. 24 марта. 1943 год. Август опять пришёл пьяный. Его не было двое суток. Он сволочь. Он ели закрыл дверь, даже не разделся, завалился на кровать в сапогах. Мне пришлось раздевать его, как маленького ребенка. Он ещё и возмущался. Kurwa. Я пишу это и плачу. Просто он обиды. Как он мог так со мной поступить? Он просто бросил меня. 1 апреля. 1943 год. Мне очень скучно. Кажется, я прочитал все книги, какие мог. Попросил Августа найти ещë. Он принёс мне Геббельса и Гитлера. Я сказал, что обязательно прочту, но отложил их в сторону. Я хочу их сжечь. Зачем они этому миру? Для того, чтобы разжигать войну и ненависть? Твари. Я ненавижу их. 13 мая. 1943 год. В Африке солдаты капитулировали! Вы бы слышали голос диктора по радио, он так медленно чеканил каждое слово, будто выплевывал. Может конец? 3 июня. 1943 год. Я думал, что летом всё будет лучше, но стало только наоборот. Мне хочется исчезнуть, просто пропасть, никого не видеть и не слышать. Мне всё надоело. 6 июля. 1943 год. Вчера началась битва под Курском. Я узнал об этом только что, после завтрака. Август уже на работе и я “позволил” себе включить радио. Мне уже всё равно. На всё. И на всех. 10 июля. 1943 год. Август с утра был недоволен, как я понял, это у него ещё с вечера. Он целый час ругался на ами и итальянцев. 24 августа. 1943 год. Ночью бомбили Лихтенберг и Райникендорф. Говорят, там было около 700 бомбардировщиков. Мы живем в Шарлоттенбурге, поэтому я ничего не слышал. Шарлоттенбург это Запад, а эти районы на Северо-Востоке и Юго-Западе. Но это страшно, там теперь наверное все разрушено. Бедные люди. Там ведь дети. 24 августа. Август пришёл без лица, он молча разделся и закурил в окно, даже не стал есть. — Ты когда-нибудь видел обожженные детские трупы? — спросил Август. — Нет. — ответил я и напрягся. — Я видел.. Я сегодня был в Лихтенберге. Американцы попали по садику. — он сбросил пепел и обернулся ко мне. Я смотрел на него с каким-то сожалением. Но я думаю это только из-за того, что мне действительно жаль детей. Хотя на Августа это тоже как-то повлияло. — Там были их родители. Я вылил чай в раковину, больше я не мог сделать ни одного глотка. А моих родителей тебе не жаль, Август? Я тут уже четвёртый год, а они даже не знают где я! Они наверное думают, что меня убили. Я тоже не знаю, живы ли они! 27 августа. 1943 год. Вчера был мой день рождения. Мне исполнилось восемнадцать, представляете? Я не могу в это поверить. С утра я проснулся в хорошем настроении, у Августа был выходной, поэтому он был дома. Он приготовил мне завтрак и принёс его в постель. Не сказать, что мне было приятно — ничего не сказать. Потом Август подарил мне кольцо и сам надел его мне на палец, на внутренней стороне которого было написано: „Zu meinem Schatz” Мне конечно было приятно, но все равно стало как-то не по себе, словно я теперь навсегда принадлежу ему. После этого я привёл себя в порядок и мы пошли на улицу. Все мои проблемы и волнения ушли,когда я оказался на воздухе. Августу периодически отдавали честь патрульные, из-за чего мне становилось как-то неловко. Мы пришли в то самое кафе, где сидели в Рождество. Я заказал себе какао, брецель и пирожное,Август взял кофе. Я рассказывал ему про свой сон, а он смеялся. Все было так тихо, город отстраивали заново, на улице не было ни одной души. В принципе этот день был полон какой-то нежности, он был очень спокойным. Перед тем как выйти из кафе, Август вытер мой рот, как малому дитю. Конечно я за возмущался, но больше даже шуточно. Когда мы вышли, Август взял меня за руку и мы гуляли до вечера. После мы пришли домой. Я думаю вы сами понимаете, что там было. Но мне как бы понравилось. Было не больно. Я заснул, обнимая его. 1 сентября. 1943 год. Вчера ночью Берлин бомбили. Я не дождался Августа и лег спать в своей комнате. Около трёх часов ночи раздался первый взрыв. Когда я проснулся, я понял, что до сих пор один. Я хотел выйти в коридор, но следующий взрыв пронесся где-то рядом, тогда я тут же схватился за голову и упал обратно на кровать. Я лежал и смотрел на горящее недалеко от нашего дома здание. Взрывы шли один за другим, я вскочил и подбежал к шкафу, забираясь в него. Внутри было тепло и уютно, плотные тёмные стены немного заглушали грохот. Я стянул куртку с вешалки и укутался в ней. Я проснулся от крика Августа, я слышал как он бегает по квартире и зовет меня. Когда я смог осознать что к чему, я буквально выпал из шкафа вместе с ворохом одежды. Он подбежал к моей комнате и встал в дверях, выдохнув, Август подошёл, поднимая меня с пола. Прошло уже четыре года с начала войны. Я не верю. Казалось это было вчера. Я помню, как прятался от бомбёжек под кроватью, а после в подполье. Мы сидели там все вместе, мама прижимала меня к себе, а отец был перед нами - он закрывал нас собой. Я слышал разную речь: русскую и немецкую, часто выглядывал из-за приоткрытой двери. Они брали у нас хлеб и сразу уходили. 15 сентября. 1943 год Сегодня Август подарил мне сумку. Днём он пришёл с работы (сегодня воскресенье), позвал меня в гостиную. Я конечно пришёл, хотя признаюсь, мне было немного страшно. Скорее даже волнительно. Он попросил меня встать посередине комнаты, после чего вручил мне её. Она болотного цвета, но мне нравится. Довольно вместительная, но небольшая. Сюда можно положить несколько вещей, но не более. Я рассмотрел её, а после перекинул через плечо и надел. — Повернись. Я хочу посмотреть. — сказал Август. Я послушно покрутился пару раз вокруг себя. — Нравится? — Да. Спасибо. Мы замолчали, смотря на друг друга. Я чувствовал, что надо было что-то сделать. Под его пристальным взглядом я стал теребить рукой край свитера, мне стало так же не по себе, как и в нашу первую встречу. Я хотел сделать шаг к нему, как вдруг Август встал и просто ушёл. Ладно, мне же лучше. Мне в принципе сложно как-то касаться его. Я не могу просто так похлопать его по плечу или обнять, если мне захочется. Как будто для этого нужен повод. Не знаю. 18 сентября. 1943 год. Сегодня опять бомбили Берлин, я слышал приглушенные взрывы, их было немного. Август опять задерживается на работе. Ничего нового. Дома нет воды. 1 октября. 1943 год. Берлин стали бомбить намного чаще. Холодно. Листья падают и тонут в лужах. За окном ездят военные машины, ходят патрульные. Ничего нового. 19 ноября. 1943 год. Этой ночью был налёт на Берлин. После ужина я сидел за столом на кухне и ел лимон, как вдруг я услышал быстрые и уверенные шаги Августа. Я подумал, что сделал что-то не так и приготовился к боли, когда он схватил меня за руку и потащил к двери. Мы быстро надели обувь и вышли. — Куда мы? — спросил я. — Сейчас узнаешь. Уже в подъезде я услышал сирену. Мы пришли в подвал. Там уже сидели несколько семей, точнее, просто старики, несколько женщин и дети. Я невольно вспомнил Польшу. Август усадил меня рядом с собой. Взрывы раздавались приглушенно, мы все молча сидели, слышно было только дыхание. Я прижал ноги к груди и смотрел на маленького мальчика с дедушкой. — Дедушка, когда мы домой? — тихонько спросил он. Мне так его жаль. Он же совсем маленький. И ему приходится прятаться, чтобы выжить. Мы вернулись в квартиру почти через час. Это надо немедленно прекращать, пока не поздно. Эту войну вообще не надо было начинать! Август проболтался мне о том, что у армии нет ничего. Просто ничего! Им не хватает обмундирования, иногда еды. Они обматывают свои ноги кучей тряпок, чтобы создать имитацию сапог. Это кошмар. В Берлине с едой все хуже и хуже, на мне это особо не отражается 24 ноября. 1943 год. Нас опять бомбили. Мы опять сидели в подвале. 20 декабря. 1943 год. То что со мной случилось 16 декабря, это сложно описать словами. Я попал в ад на несколько часов. Впрочем, где и окажусь когда-нибудь. В этот день Август пришёл после работы в хорошем настроении. — Mein Schatz! Я дома! Я получил повышение. — Он снял пальто и фуражку, а после прошёл на кухню. Я зашел за ним и сел за стол, на который он поставил бутылку вина. — Оно наверное дорогое. Где ты его взял? — Спросил я и взял бутылку в руки, прокручивая. Я все равно не разбираюсь. После он забрал из моих рук бутылку, открыл ее и разлил по бокалам. Я смотрел на его новые значки на воротнике кителя и думал: Сколько ты принёс страданий людям, ради этих значков? Мы молча пили, со временем Август расстегнул китель. Я подумал, что меня ждет это. Специально выделю, чтобы вы поняли. Но нет. Хотя, лучше бы это. Больше пьянея, Он разговорился, стал болтать о войне, армии и пропаганде. Тут я и сглупил. — Этих мерзких американцев надо перебить как мух! Не говоря уже о русских. — Август стукнул по столу. — Мне не нравится, что люди умирают. — сказал я. Я тоже был пьян, хоть и не так сильно. — Они не люди. — Строго сказал Он, наливая ещё больше. — Надо бы тебе почаще слушать Геббельса. Он прав. — его голос становился все ниже и ниже. — Чтоб он сдох, этот Геббельс.. Нельзя убивать людей, потому что они “не такие”. — Август замер, посмотрел на меня, а потом встал и наклонился над столом. — Что ты сказал? — Он понизил голос до тонкого шепота, который едва можно было расслышать. — Ты слышал. — я был совершенно пьян. Какой же я идиот. Я виноват сам. Август схватил меня за руку и поволок к двери, он открыл её и выкинул меня за дверь, как шавку. — Посиди там и подумай. — Он захлопнул дверь, и я остался в кромешной тьме. В подъезде было ужасно холодно. Я молча прижался к двери. Через пять минут раздался первый взрыв, я вздрогнул. Он был так близко. За ним последовал ещё и ещё один.. Я стал бить в дверь и дергать ручку. Я звал его. Я орал на весь дом. Страх сковал меня. Я закрывался от взрывов. Каждый раз мне казалось, что следующий будет прямо в меня. Я подсмотрел в окно и увидел пожар недалеко от нас. Я расслабленно сел и долго смотрел на него, горело какое-то здание. А потом бомба упала прямо около нас. Я закрыл уши и закричал, падая на пол. Стекла разбились. Дверь открылась и меня затащили обратно. Я весь трясся и так и лежал на полу, закрыв уши. Мои глаза были расширены и бегали по трещинкам на дереве. Август просто закрыл дверь и ушёл. Ему было плевать. Я не написал об этом, потому что эти дни я отходил. Мои руки тряслись так, что я не мог держать ложку или зубную щетку в руках. 22 декабря. 1943 год. Nienawidzę go! Życzę mu śmierci! Stworzenie! То что я писал выше - мои эмоции на тот момент. Я должен был их куда-то выместить. Сейчас, уже успокоившись, я вам все расскажу. С Августом мы после бомбежки не разговаривали. Он пару раз спросил как я, но я думаю, что это было из-за чувства вины. Хотя оно у него есть вообще? Сегодня утром я застал его у окна, он спокойно курил сигарету. Я встал рядом и уперся спиной в стену. За окном была сплошная разруха. Света в районе нет. Я сейчас сижу со свечой. — Ты меня ненавидишь. Спишь и видишь, чтобы я сдох. — сказал Он. Я не знаю, что случилось со мной в этот момент, но мне стало так обидно и больно. Я стал теребить одной рукой край футболки. — Почему? — ком подступал к моему горлу. — Я же украл тебя. А еще эта ситуация с бомбардировкой на днях. — Он посмотрел на меня, а потом снова стал рассматривать здания. Я недолго смотрел на него, пытаясь скрыть слезы. Вскоре я не выдержал. Я хотел его задушить. Или выкинуть в окно. Что угодно. Я всхлипнул и убежал, затем я закрылся в комнате и написал сюда. Он стучал ко мне, звал меня, но недолго. После того, как я не ответил, Август просто ушёл. Снова. Почему он всегда такой? Я правда не знаю, что со мной. Мне просто стало очень обидно. Я не могу сказать, что я его искренне люблю. Да и что такое любовь? «Любовь — плод послушания, но плод самой любви — свобода». Как писал Ницше. А еще, в моем представлении, любовь — это когда ты готов преодолеть любые расстояния, лишиться всего, что у тебя есть, отдать свою жизнь ради другого человека. Готов ли я сделать это все ради Августа? Не знаю. Он ради меня? Тоже не знаю. Я знаю, что мой отец был готов умереть за маму. Он её любил. И меня любил. А у нас не любовь, нет. Что-то другое. И это «что-то» очень уродливое, корявое и неправильное. 24 декабря. 1943 год. Мы не разговаривали до этого дня. Хотя это всего лишь сутки, было и больше. Это был завтрак. Он попытался меня как-то разговорить, но я отвечал очень односложно, а на некоторые вопросы просто не отвечал. Когда я доел кашу, я встал из-за стола. — Вернись за стол. — я не остановился. Даже не обернулся. — Разговор не окончен! Быстро сел за стол! — На этот раз я уже вернулся, он был напряжен. — Что с тобой? Ты обиделся и хочешь, чтобы я извинился? Хорошо, извини. Я поднял на него глаза. — Ты можешь хотя бы один раз извиниться передо мной искренне? — спросил я. Мне показалось, что я сейчас снова заплачу. Он смотрел на меня полминуты, а потом ушел на работу. 26 декабря. 1943 год. Всех с Рождеством! На самом деле, сейчас уже особо не празднуют. Наступила настоящая Война. В городе мало продуктов. Надеюсь, что все будет хорошо. В городе очень тоскливо. 4 января. 1944 год. Положение Германии все хуже. Они уже близко. А кто-то ещё собирается всерьез воевать и затевает третью мировую! Смех! В армии воюют старики и инвалиды. Ами смеются нам в лицо! 26 февраля. 1944 год. Сегодня произошло что-то невообразимое. Я до сих пор не могу прийти в себя. Я в полнейшем шоке. Август пришёл после работы пьяным, в его руках была бутылка. Я ничего ему не сказал. Он был странным. Не таким. Его глаза были не холодными и надменными, а печальными. Потом он прошёл дальше по коридору к гостиной, скидывая пальто и фуражку на пол, и не закрыл дверь. Я замер. Мне сразу стало жарко, внутри все сжалось. Казалось бы, вот он, мой шанс. Я подошёл к двери и прикоснулся к ручке. Один шаг. Я понимал, что если я сейчас закрою эту дверь — подпишу себе смертный приговор. Я убью себя. И я это сделал. Я закрыл за ним дверь. Я поднял его одежду и повесил её, поставил сапоги ровно. Затем я пошел к нему, сел на диван рядом. Август сначала не обращал на меня внимание, а потом сделал глоток водки и поставил ее на столик. Я хотел уйти, но услышал всхлип. Всхлип! Представляете? Он слез с дивана и упал передо мной, взявшись за мои колени, и приложив к ним голову. Мое дыхание сперло. Он плакал. — Прости, прости меня.. Я такой урод. Прости, пожалуйста, прости. — Август поднял на меня своё заплаканное лицо. Его губы дрожали. Он вытер слезы рукой. — Это все из-за него.. Прости. Я испортил тебе жизнь. Я всем её испортил. — Он снова упал лицом в мои ноги, крепко за них взявшись. Он почти прокричал. — Я умоляю тебя! Я видел как его трясёт. Я не забуду эту картину никогда. Он стал мне что-то шептать, я ничего не понял, но моя душа заболела. Я и сам не заметил, как мои глаза заслезились, я прикусил губу, дабы не зареветь. Август всхлипывал, иногда даже выл. Через какое-то время он поднял, на меня взгляд. Его нос, как и глаза, покраснели. Они блестели на свету, и я видел в них боль. Я аккуратно положил руки ему на плечи и подтянул его к себе, обнимая. Сначала он ничего не делал, а после, расслабившись, ткнулся мне мокрым носом в шею, прерывисто дыша, как ёж или маленький ребенок. Через какое-то время я понял, что он заснул. Я уложил его на диване и ушёл. Я не знаю, как мне засыпать. 27 февраля. 1944 год. Я не уснул. Всю ночь я ворочался и думал: что было бы, если бы я сбежал? Кого Август имел ввиду под “все из-за него”? А если бы Август сам отпустил меня? Сегодня от его вчерашней искренности нет и следа. Он все такой же. Я окончательно запутался. Я думал, что я вижу его настоящего, без масок. А теперь он показался мне с другой стороны. И я бы очень хотел узнать о ней больше. Почему он не может всегда быть таким? Я хочу его ударить. Может тогда он будет настоящим? 28 февраля. 1944 год. Мы друг друга не трогаем, даже почти не разговариваем. Я не знаю, что на меня нашло, но вчера я сам пришёл к нему. Перед сном я ворочался в своей постели, мне было так холодно. Я так хотел, чтобы меня кто-нибудь обнял. И я решился зайти к Августу, который тоже планировал ложиться спать. Он безоговорочно пропустил меня и я лег, забираясь под одеяло. Мне было хорошо. 1 марта. 1944 год. Мне так скучно. Я лежу на кровати целыми днями. Это отвратительно. Мы с Августом почти не разговариваем. 1 марта. Когда он пришёл с работы, я попытался его разговорить. Я зашел в его кабинет, пока он сидел за столом и писал что-то. Нарочно громко плюхнулся на кровать, постоянно следя за ним. Я лег, несколько раз громко вздохнув, подвигал светильник на тумбе. Август молчал. Я знал о его педантичности. В 1940 он за уши притащил меня на кухню, когда увидел, что вилка лежала криво. Один раз (это был 41 или 42, я не помню) он запер меня в комнате на целый день, когда увидел бардак. Первый час я обижался на него, передразнивал и ругался, но после быстро убрался. Он словно специально задержался на работе, как только он зашел в дом, я прильнул к двери. Август нарочито медленно раздавался, мыл руки и долго ел. Мой живот скручивался от голода. Только потом он зашел ко мне, проверил комнату и разрешил мне поесть. — Как прошёл день? — Август вздохнул. Я сразу понял, что он напряжен. Он не любит, когда я у него такое спрашиваю. Иногда я это забываю. — Прости. — Я замолчал на какое-то время. — Что ты пишешь? Это по работе? — Он снова молчал. Я хотел плакать от обиды. — Ну скажи мне хоть что-нибудь. Август обернулся ко мне. — Я занят. Если ты хочешь, ты можешь остаться здесь. Как же он меня бесит. Он ничего не понимает! 7 марта. 1944 год. Вчера нас снова бомбили. Берлин сейчас бомбят почти каждую ночь. Мы сидели в подвале. Но в этот раз бомба прилетела и в наш дом. Это было очень громко. И страшно. Я сразу схватился за Августа, прижимаясь как можно ближе. Мы еще около часа сидели там. Когда все кончилось, мы пошли к себе. Два верхних этажа обрушились. У нас пропало отопление. Несмотря на то, что сейчас март, очень холодно. Я сейчас сижу в тёплых носках, кофте и плотных штанах. Не знаю, что буду делать ночью. Когда Август со мной, мы всегда спускаемся в подвал. А когда его нет? Что мне делать? Берлин все же чаще бомбят ночью, нежели днем. Но все равно. А если я умру? 14 марта. 1944 год. Я сплю с Августом. Мне так даже лучше. Так намного теплее. Как я уже писал, у нас нет отопления и неизвестно, когда оно появится. Пару ночей я спал полностью одетый и под тёплым одеялом, но потом я пришёл к нему. Теперь каждый день (если он не задерживается) мы ложимся около десяти или двенадцати, всегда в одну позу: мы обнимаемся, и я утыкаюсь носом ему в шею. От него пахнет табаком и одеколоном. Мне нравится. Иногда мы разговариваем перед сном, если он не устанет слишком сильно. 23 марта. 1944 год. Я совсем не помню родителей. Я не помню их голоса. У меня остались какие-то воспоминания, но самих их (родителей) будто бы никогда не существовало. Такое ощущение, что моя жизнь в Польше - сон. Я очень их люблю. Они мне иногда снятся, но чаще мне вообще ничего не снится. 21 июля. 1944 год. Вчера было покушение на Гитлера. Лучше бы он умер. Может быть, война кончилась. Германия крупно проигрывает. Знаете, если курице отрубить голову, она ещё какое-то время будет бегать, но не долго. 2 августа. 1944 год. Говорят, в Варшаве началось восстание. Я не знаю, что я чувствую. Мне очень тяжело это описать. Я лишь надеюсь, что все пройдет без особых потерь. Август напряжен. 26 августа. 1944 год. С днем рождения меня. Мне уже 19. Я не чувствую никакой радости. Раньше я думал, что в этом возрасте я буду взрослым, но это совершенно не так. Мы не празднуем. Август вообще сегодня на работе. Меня берёт тоска. 1 сентября. 1944 год. 5 лет. 12 сентября. 1944 год. Август сказал, что ами уже пересекли границу. Советы наступают. Я пишу это вечером, когда я узнал (это было днем), у меня случилась истерика. Я заревел и стал ему яростно доказывать, что они меня убьют. — Они меня убьют! И тебя убьют! — Я выскочил из-за стола, захлёбываясь в слезах. Август смотрел на меня, как на сумасшедшего. — Они нас всех убьют! С моих слов может показаться, что я важный политический деятель, по типу Геринга. Но нет. И слава богу. Я просто боюсь. Август схватил меня, когда я стал ходить по квартире, чуть ли не бегать. Он дал мне пощечину, чтобы я успокоился. — Замолчи. — Он говорил это с таким напряжением, кому-то могло показаться, что даже с ненавистью. Но не мне. Я заметил, что у него дергается лицевой нерв. 23 сентября. 1944 год. Все плохо. Холодает, а отопления нет. Пока еще терпимо. Август злой. Я понимаю, почему он такой. Я думаю, у него на работе проблемы. Я бы хотел, чтобы всё было как раньше. В году 41 или 42. Когда войны здесь не было. Когда было тепло, много еды, не бомбили. Или вообще, хотел бы, чтобы всё было как до войны. Мама, папа, Варшава. Но это уже будет сказкой. Всё никогда больше не будет как раньше. Этот дневник — моё единственное спасение. Я помню, как нашёл его в шкафу. Откуда он там? Август не знает о нём. Ещё бы он знал. Мне кажется, он бы сжег его, а меня – пристрелил. Мне определенно кажется, что он был убил меня. За что? Он нашёл бы повод. Я люблю этот дневник. У него бордовая, блестящая на свету обложка, она немного шероховатая. Чуть желтенькие страницы в клеточку, старый вкусный запах. Сейчас он уже пахнет больше мной. Некоторые страницы пропитаны слезами, некоторые капельками крови, воском от свечей. Я храню его в сумке, которую мне подарил Август. Он никогда туда не заглядывает. По крайней мере, пока. 18 октября. 1944 год. Советы пересекли границу. Это крах. Я не знаю, что написать ещё. Мне нечего говорить. Сейчас также ведутся бои на западе с британцами и ами.Что я чувствую? Страх. Мне страшно. Я слишком часто пишу об этом. Нас бомбят. От Берлина уже нет ничего живого. Недавно в наш дом прилетела ещё одна бомба, теперь у нас нет ещё двух этажей. Знаете, я хочу попасть в такое место, где нет ничего и никого. Одна темнота и тишина. Смерть? Может на самом деле я хочу умереть? Нет. Я хочу жить. 5 ноября. 1944 год. Вчера Август не был злой. Он пришёл очень уставший и какой-то расстроенный. Мы поужинали ( сейчас наш ужин представляет собой хлеб и кашу), а потом легли спать. Я долго смотрел на него, не отрывая глаз. Он тоже смотрел на меня. Мы оба молчали. Мне так много хотелось ему сказать, но ничего не шло на ум. Мне хотелось лежать и говорить с кем-нибудь, быть нужным. — Что ты на меня так смотришь? — голос его был сиплым и тихим, без агрессии и недовольства. Я молчал в ответ. Август смотрел на меня так печально, словно я был собачкой, брошенной в холод и дождь, которую он не может забрать себе. Он слегка погладил меня, а потом замахнулся, заставив меня сжаться и закрыть глаза. Август прижал меня ближе, я уткнулся лицом ему в грудь. — Спи, — он добавил ещё тише, его едва было слышно. — пожалуйста. Я думаю (надеюсь) он не хотел меня бить. Он не хотел, чтобы я смотрел на него. 26 декабря. 1944 год. Я думаю, с Рождеством поздравлять кого-то бессмысленно. Но всё же. С праздником, хотя бы тебя. Идёт крупный снег за окном, анти всё ближе и ближе к Берлину. Иваны двигаются чуть медленнее, чем ами. Но я уверен, что это просто затишье перед бурей. Я сижу одетый и закутанный. Очень холодно. 5 января. 1945 год. Всё! Красные начали активное наступление, я был прав! Я говорил! Они нас всех, как мух перебьют. Раздавят и не заметят. Верхушка думает, что мы ещё выиграем. Идиоты! Я готов биться головой об стенку. Мне смешно. Это фарс. Издевательство. 11 января. 1945 год. Август говорит что-то о обороне Берлина. Да какая тут оборона? Оборона чего? Развалин? Трупов? У Рейха нет больше никакого достоинства. Никакого. У него нет ничего. 16 января. 1945 год. Я сидел на кухне и ел хлеб. Каша кончилась. Я был ободрен, словно за защитой чего-то или кого-то невидимого. Я стал более дерзок и смел. Август стукнул дверью, я встрепенулся. Сердце ухнуло куда-то вниз, а внизу живота напряглось. Я удивился: почему он пришёл среди дня? Но я тут же расслабился, стараясь не терять этого образа. Август топтался в коридоре, снимая фуражку и сапоги. Затем, расстегивая пальто, он прошёл на кухню. Он взял стакан с водой, отпил, молча поставил обратно, а после сказал: — Меня забирают на фронт. — Его голос был твёрд. — Что? — воскликнул я. Моя прежняя уверенность, подогреваемая насмешками над немцами и проигрышами, улетучилась в мгновение ока. Я посмотрел на него бешеными глазами, мне показалось, что кто-то взял все мои органы в охапку и сжал их. Моё сердце застучало громче взрывов. — Ты? — я не мог сказать ничего о больше от шока. — Буду командовать войском при обороне. — Август вздохнул, отвернулся и пошёл. — Нет, нет! Август! Это же глупо! Какая оборона? Рейх в окружении, не успеешь оглянуться — Берлин взят! И!.. — Заткнись. — Прикрикнул Август, выйдя в коридор. Я замолк. Мне стало как-то больно. Я пошёл вслед за ним, он снял пальто и повесил его. — Я не отпущу тебя. — тихо проговорил я, мне что-то мешало сказать это громче. Моё горло пронзил клинок. Он обернулся, посмотрел на меня несколько секунд, а после мы обнялись. Я не знаю, что тогда вело мной. Забота об Августе? Или всё же о себе? Как я писал: его смерть — моя смерть. Я был так уверен в себе, в них, это начало месяца. Как будто бы Советы, при первой возможности не убьют меня, увидев во мне что-то большее,нежели трусливую подстилку. 1 марта. 1945 год. Август ещё дома, но совсем скоро его заберут. Я не отлучаюсь от него, хожу хвостиком, как собака. Я не хочу, чтобы он уходил. Я иногда плачу из-за этого, Август говорит, что я развожу драму. Но всё равно утирает мои слезы. В последнее время мы оба плохо спим, оно и понятно. Поэтому Август переодически злой. Мне нужно взорваться, чтобы успокоиться. 15 апреля. 1945 год. Августа забрали. Мне плохо. Такое ощущение, что пространства стало меньше. Мне тяжело дышать. Я не хочу тут быть. Я не сдохну здесь! Не в этом месте! Не в этом чертовом Берлине! Я ненавижу его. Я ненавижу их всех. Если я умру, то только в Польше. Никогда в Германии. Сволочи. 24 апреля. 1945 год. Август вернулся домой. Я не знаю, кто его отпустил. Когда в скважине заскрипел ключ, я испугался, затем раздался знакомый звук сапог. Я вышел из комнаты и увидел Августа. Я сразу обнял его, он приобнял меня в ответ, после чего разделся. Я пытался расспросить его, почему он здесь среди дня, но Он молчал. Август молча сидел в комнате, не включая света. Я не стал его беспокоить. Но он даже не ужинал. Да, сейчас это сложно назвать ужином, но ведь это хоть какая-то еда. Я рад, что он со мной. Мне не так страшно. 25 апреля. 1945 год. Я пришёл к нему перед сном. Август расправлял постель, он был спокоен и собран, как обычно. Это меня немного успокоило. — Можно? — Осторожно спросил я, указав на кровать. Он кивнул мне. В эту ночь Август обнимал меня крепче всего. 1 июня. 1945 год. Вы ни за что не угадаете, откуда я пишу. Скажу об этом в конце! Вы всё поймете. Ну а теперь я обязан рассказать вам всю эту историю до конца. 25 апреля за окном не утихали бои, наш район находится близко к окраине. Берлин не так велик, как может показаться. Утром, после того, как мы поели, оба разошлись по своим комнатам. В доме Маргарет выбили окно. На самом деле, день начинался обычно. Я не знаю, может было около десяти или одиннадцати часов, когда я услышал выстрел. Я вздрогнул, он был слишком громким для улицы, он раздался пугающе рядом. Я замер, смотря в одну точку. Посидев так с минуту, я вскочил и выбежал в коридор, где открывался вид на гостиную. Дверь была распахнута, и я всё увидел. Моя страшная догадка подтвердилась. Я увидел лежащую на полу руку Августа, а рядом с ней пистолет. Мне не нужно было заходить туда, чтобы всё понять. В моих глазах потемнело, мои ноги подкосились и я грохнулся на пол. Моя голова разболелась. Дышать стало тяжело, слюна не проглатывалась и стала слишком густой. Руки вспотели. Затем я почувствовал облегчение. Как будто с меня сняли оковы, моя душа очистилась, словно появились крылья за спиной. Я встал, стараясь не смотреть туда. На Него. Мои руки дрожали, всё внутри кричало, что это шутка, мне приснилось. Август сейчас встанет и подойдёт ко мне. Я попятился назад, схватил сумку с вешалки и ринулся к двери. Я открыл её. Мне было плевать на всё, я помчался со скоростью света, чуть не упал на лестнице. Мои глаза покрылись пеленой слез. Я невольно улыбался. Входная дверь была тяжёлой, словно не хотела меня отпускать, но я выбил её. Я бежал, минуя осколки, камни и трупы. Я был самым счастливым человеком на земле, я смеялся в лицо смерти. Меня не волновали крики, взрывы и выстрелы. Меня ничего не волновало. А потом я встретил на пути советского солдата. Он был не многим старше меня. Мы застыли напротив друг друга. Я подумал, что это конец. Что я сейчас умру, как и говорил Август. Я упал перед ним на колени, моё тело чуть застряло. Я судорожно принялся объяснять, что я не немец. От волнения мой польский был ужасен, едва различим. Я путался из-за слез. Акцент противоречил моим словам. Юноша стоял, глядя на меня со страхом, он и сам не знал, что делать. Он не знал, что я пытался ему сказать. Затем к нам подошёл более взрослый мужчина, он посмотрел на меня, а потом поднял меня, что-то сказал и указал мне пальцем вперёд. Я кивнул и пошёл дальше, ожидал пули в спину, но ничего не было. Я увидел автомобиль, грузовик с кузовом. Там сидело несколько людей. Один из них заговорил по-русски, он был солдатом. Он помог мне подняться. Я находился ещё в неком шоке, будто бы это всё ненастоящее, это не со мной. Напротив меня сидел мужчина, лет сорока, двое близнецов - девушка и парень, мои ровесники. Через несколько минут мы поехали. Я крепко сжимал свою сумку, все молчали. Я обернулся назад, меня окутал страх. Я понял, что сбежал. Мне казалось, что Август сейчас придёт за мной. Посмотрит мне в глаза и примет то самое выражение лица - разочарование. И всё станет плохо. Из мыслей меня вывел русский, который улыбаясь, схватил меня за плечо, прижав к себе. Он во всю говорил, но никто из нас его не понимал. Потом мы познакомились. Русских звали Николай и Василий (он был водителем, мы почти не общались), мужчину - Эстебан, он из Финляндии. Близнецов - Марта и Лукас, они из Литвы. Чтобы скрасить наши дни, мы рассказывали друг другу разные забавные истории. Да, никто не понимал друг друга, но всё смеялись. С Николая мы смеялись всегда, иногда ему можно было и не говорить. Его мимика, движения, интонация, всё это заставляло нас смеяться до боли в мышцах. Я думаю, нам не столько было смешно, сколько страшно. Лично я делал это, лишь бы забыть о Нём. Мы останавливались в попутных городах, там тоже были русские. Они давали нам еду. Мне было спокойно. Мне было хорошо. С Николаем я сдружился больше всего, мы часто были рядом. Ночью мы все спали в одной большой куче — я лежал на русском с одной стороны, а Марта с другой. Прижавшись ко мне лежал Эстебан, а Лукас был с сестрой. За это время я полюбил их, моих друзей по несчастью — каждый из нас был по-своему ранен войной, каждый по определённой причине оказался вдали от дома. Но Николай, будучи из нас самым весёлым и открытым, не давал нам заскучать и загрустить. Мы стали какой-то семьёй. Когда мы оказались на территории Польши, мне стало легче дышать. Увидев надписи на родном языке, я расплакался. Никто не стал меня успокивать. Спасибо. Только потом Марта, не выдержав, тоже заплакала, обнимая меня. Она была довольно молчаливой и нелюдимой, в отличие от её брата. Мы были с ней чем-то похожи. В Варшаве меня высадили. Прощаться было больно. Но больше мне хотелось домой. Пока я шёл, по мере приближения к дому, мне становилось страшнее. А если мои родители мертвы? Если моего дома вообще нет? Оказавшись в родном районе, я невольно улыбнулся, сдерживая слезы. Идти было немного сложно. Ноги заплетались, сердце билось чересчур часто и громко. Даже больно. И вот я подошёл к дому. Он был целым. Я боялся подойти и никого не увидеть внутри. Но как только я постучался в дверь, мне открыли. На пороге я увидел её — мою маму. Она постарела, была напугана. Её карие глаза наполнились слезами, мы обнялись, сжимая друг друга, будто бы пытаясь сростись. Я бесшумно плакал, в тот момент как она, кричала мне в плечо. Мы упали на порог дома. На её вопли вышел папа. Я не смог посмотреть на него, но знаю, что он тут же обнял нас обоих. Он тоже плакал. Как вы поняли, я сейчас дома. Мне не верится. Первые дне недели я думал, что это обман. Я сошёл с ума и у меня начались галлюцинации. 8 мая объявили о капитуляции Германии. Всё кончилось. Не думайте, что я теперь живу в сказке. Я периодически просыпаюсь от кошмаров, я вижу в них Его. Мне до сих пор кажется, что Он вот-вот придёт за мной. Иногда я неосознанно жду его. Просыпаюсь среди ночи в холодном поту и жду его. Сижу у окна с мыслью: “сейчас приедет чёрная машина и заберет меня.” Я рад, что я с родителями. Я рад, что я дома.

Август был моим миром, Август был моей Вселенной. Я жил и дышал им. Август не умер, он Выше смерти, Он Выше всего этого. Он не человек, он Что-то не из этого мира. И сейчас он просто находится в другом месте. Для него не существует загробного мира.Мы навсегда будем связаны.

Он — это я.