Неизменно

Вечерняя прохлада заставляла слегка поежиться, зарывшись в тоненькую светлую кофту. Солнце уже почти зашло за горизонт, еле слышно пели птицы. Ноги ощущали мягкую почву, поросшую молодой травой. Комары пищали над ухом, создавая свою мелодию. Джисон отбивался от них, как мог. Парень натянул капюшон и спрятал руки в карманы. Спускаясь по склону, он осматривал вымершие улицы. Дачный район совсем опустел. Так много домов. Но в них никто не живет. Все это подлежит сносу. Многих обязали съехать. Как будто воспоминания, связанные у людей с этими местами совершенно не имеют значения и их можно закопать под землю. Парень разглядывалл знакомые сооружения, а в груди что-то болезненно сжималось. С высоты гор было видно часть города, как на ладони. Там росли массивные деревья, за которыми скрывалась речушка. Далекая и маленькая. Но сейчас они казались, меньше, чем в детстве. Быть может вырос Хан, а может сами деревья стали меньше. Поблизости совсем не было видно людей. Наконец парнишка нашёл дом, который искал. Бабушкина дача. Табличка с адресом висела неровно, словно сейчас свалится. Забор совсем кривой. Дом... А дома уже и нет. Только две черные стены, образующие угол, что едва не попадали в землю. Его уже разобрали. Снесли... На секунду парнишке показалось, будто в пыль стерся не дом с детскими воспоминаниями и вложенной в него искренней душой, а он сам. Какая-то его часть отмерла. Хан опаздал. Но лучше опоздать, чем не придти вовсе. Парень перелез через забор одним прыжком. Во дворе, как и ожидалось, никого не было. Соседей — тоже. Уже давно. Болезненные ощущения внутри перекликались с теплыми воспоминаниями, которые заменяли ему пластырь. Теперь же, стоило ему только вспомнить, улыбка выросла на лице, а раны сами собою затягивались. Вот все еще стоит каменный фундамент дома, по которому маленький Джи ходил, рассправив руки в попытке сохранить баланс. Он заглядывал в окна и смотрел, чем занимаются в доме взрослые. Обычно они пили чай с тортиком, смеялись. Неслышно играл телевизор. Потом, заметив тяжеленный запыленный прибор, бабушка выключала его. Нечего тут новости смотреть, когда семья наконец-то приехала в гости. А маленький Хан спрыгивал с фундамента, словно с высокой башни, и бежал к двоюродным братикам и сестричкам, с которыми он приехал сюда. Сейчас же то, что осталось от дома, покрылось чёрной угольной пылью. Джисон дотронулся до него пальцами, подушечки которых окрасились тёмным. Парень прошёл дальше по каменной плите, выложенной вдоль дома. Справа, на маленьком склоне, все также росли цветы. Они не завяли без присмотра! Все те же... Ни капельки не изменились в памяти мальчика, который любил разглядывать их, предлагая бабушке помощь с их поливом. Госпожа Хан давала внуку маленькую лейку, и тот с гордостью выполнял порученное задание. Джисон коснулся фиалок. Те нравились ему больше остальных. Иногда ему казалось, что цветы оживают и хотят ему что-то сказать, когда неощутимый порыв ветра трепал их лепесточки. Пальцы ощутили мягкость и нежность хрупких цветов. Казалось, сожмешь чуть сильнее — лепесток оторвется, потому Джисон обходился лишь невесомыми движениями, боясь разрушить эту хрупкость. Мальчишка не хотел умертвить то, что до сих пор цвело. Не смотря ни на что. Даже если бабушка их уже не поливает. Ноги затекли. Сколько так парень просидел в одной позе, на корточках, неизвестно. Джисон поднялся. Чуть поодаль находилась пустая теплица, в которой некогда выращивались помидоры. Рядом росли кусты с малиной и смородиной. До сих пор они плодоносили. Остальная территория оставалась пустой, а её границы изящно обрамляли деревья: осины и яблони. Парень сделал ещё несколько шагов вперед. За углом дома, или того, чем это сейчас являлось, располагался небольшой тёмный сарай с дровами и всяким хламом. Мальчишка всегда боялся туда заходить, ведь старшие братья пугали его, говоря, что там прячется кто-то страшный. Потому перепуганный Джисон никогда не заходил вглубь постройки, лишь делал пару шагов за дверь и тут же в страхе и крике выбегал обратно в поисках того, кто мог бы его защитить и обнять. Ему запрещали заходить внутрь. А когда приходила очередь играть в прятки, Джи никого не мог найти. Лишь сейчас он разгадал эту сложную загадку. Справа от сарайчика, совсем рядом, —качеля. Самое дорогое, что было в их детстве. Та самая. Джисон любил её больше остальных вещей здесь. От её вида на пару секунд захватило прерывистое дыхание. Сердце пропустило удар, а потом забилось с большей скоростью. Лицо озарило несмелой теплой улыбкой. Джисон робко подошёл ближе, дотронувшись до холодного металла ржавых качелей. По телу, словно током, прошелся разряд. Но парнишка не убрал руку, напротив — обхватил смелее, всей ладонью. Он присел на старые деревянные доски. Качеля скрипнула под его весом. Звук был не из самых приятных, но учитывая то, что тот переносил в далёкие теплые времена, Джисон истосковался по этому скрежету. Услышав его, в груди что-то затрепетало. Все снова оживилось. Он услышал детский смех, крики и даже, порой, слезы младших. Голос, зовущий пить чай с тортом. Смех обеих бабушек, дедушки и всех родственников. Снова они подходят к маленькому Джи и спрашивают в каком же он классе. Тот с гордостью победителя отвечает, что ему исполнилось восемь и он во втором классе. Взрослые хвалят мальчишку, говоря, какой он уже большой, и треплют волосы, руша прическу, которую потом подхватывает вечерний ветер. Парень открыл глаза и снова все это растворилось. Хан в очередной раз пожалел, что наушники разрядились, но ведь он может представить музыку и у себя в голове. Так он ближе к тем временам. Когда музыка ещё не стала всем миром для Хан Джисона. Сейчас же он стал совсем другим. И, оказавшись в месте, где расцветало его детство, он мог видеть это более отчётливо. Закрыв глаза, Джи всеми силами вновь постарался представить, что вернулся в детство. Руки ощущают холодный металл, за которые ладони хватаются крепче, чтобы не улететь. К солнечному сплетению подступают волны адреналина каждый раз, когда мальчишка оказывается на пике. Взрослые ругаются и просят прекратить раскачиваться, когда ногами он уже почти достает до крыши. Самый старший из всех двоюродных братьев подталкивает парня сильнее и, кажется, он уже взлетает к небу. Качелю Хан делит с братьями и сестрами. Каждый, усевшись на холодной земле, ждет своей очереди. Раскачиваясь, Хан ощущал, что становится ближе к звездам. Он всегда мечтал отпустить руки с качели и расправить их, точно крылья. Потянуться к далеким звездам и найти их руками. Но в детстве было слишком страшно отпустить качелю. Сейчас же Хан не боялся такой высоты и, вытянув руки к небу, представил, что касается звёзд. Он так не хотел взрослеть и становиться серьёзным. А полуразрушенный дом напоминал уже повзрослевшему парню о том, что детство заканчивается. Ему ведь уже семнадцать... Все оказалось сложнее, чем в те времена, когда Джисон беззаботно размахивал ногами, качаясь на этой же самой качеле, воображая, что прямо сейчас он выше всех в этом мире и способен взлететь ещё выше, стоит только пожелать. Без наушников звуки ощущались мрачнее. Но Хан был готов к правде. Воздух теперь был совсем другим. Более напряженным, словно имел иголки, которыми тыкал в кожу. Но не аромат. Аромат был родным и успокаивающим. Пахло древесиной. Запах переносил в далёкие беззаботные времена, когда из тревог было только то, что совсем скоро тебя отправят домой, придется слезно расставаться с братиками и сестричками, бабушкой, дядями и тетями, которые всучят тебе на дорогу горький шоколад. Джисон его любил. Сейчас же все опустело. Голоса в голове стихли. Теперь уже не было слышно ни смеха, ни криков младших. Воздух ощущался холоднее. Рядом все так же растут бабушкины цветы, — лилии и анютины глазки, — но за ними больше никто не ухаживает. Все такое чужое, что становится не по себе. К бабушке Джисон почти не ездит. Теперь она живёт в городе. Никак не получится собраться к ней. С двоюродными братьями и сестрами он не списывается. Кто-то уже окончил университет или даже создал свою семью. Разве будет кому-то дело до самого младшего, до Хан Джисона? Но эта качеля— единственное, что оставалось неизменным. И Хан всецело и искренно надеялся, что таковой она будет всегда. Что эта самая качеля останется символом неизменности, детства внутри него. Что он останется тем же ребёнком, который отчаянно тянется к звездам. Хан остановился, встал и подошёл к забору. Обхватил деревянные доски ладонями, стараясь запомнить каждое ощущение, каждый запах. В палец вцепилась заноза. Дерево шершавое, старое, хранящее много тайн и обрывков памяти. Трава под ногами, что с каждым годом выцветает на солнце ещё больше, впитывая запах тепла. Он обернулся к любимым бабушкиным цветам. Дождь обязательно прольет на них влагу. В глазах становилось всё больше решимости. Хан Джисон перелез через забор и ушёл оттуда. Но не чувствуя себя рабом неумолимого течения времени. Ушёл, не прощаясь.