Сон

Дорогая Любовь, очень признательна за твоё письмо! Я рада этой весточке. Отвечая на вопросы: да, у нас все хорошо. Дела в имении идут складно, хворь, Dieu merci, обходит нас стороной. В этом году насчитывается около пятисот голов скота, посевы дают богатый урожай, народ не беснуется. Idylle, pas la vie. Только… Только, милый друг, ты скорее всего хочешь узнать не это, я верно понимаю? Очень часто ты интересуешься племянником, так вот… Митенька… Не хочу тревожить твою душу, но у самой сердце разорвется сказать, что он здоров. Причем нездоров болезнью не телесной, а, так сказать, духовной, morale. Мы честно пытались и пытаемся с ней бороться. Водили дитя в церковь, окропляли святой водой, батюшка сильно молился за его здравие. И Митенька был совершенно спокоен! Смотрел на него вдумчиво, тихонько себе за ним шептал, от слов святых у него даже навернулись беззвучные слезы, что не могло нас не радовать! А потом…. Опять. Господи, Люба, скажи мне куда деться, где схорониться?! Чувствую, к семье нашей подбирается напасть лютая! Но до того тихая и незримая, что я даже уловить ее не могу. По ночам бреду со всякой свечкой, вся дрожу как лист на ветру, прошу Машку со мной ходить. Каждый шорох меня заботит, каждый звук frappe le sol sous les pieds. И даже если ночью все славно, так на утро он меня до потери сознания доводит. То ночное платье словно от дикого зверя подрано, то руки, как у рабочего, в черном угле, то содраны колени до крови! Сколько не допрашивали его, сколько вопросами не донимали, кто его так по ночам во двор отводит, все чушь несёт несусветную. Ясно же, как день, что в сад ночью лазает поиграться, а зачем-то матери сердце рвет своими сказками. Мы и двери запирали, и слуг к нему приставлять, и к кровати привязывали, все равно какие-то лазейки да находит! Сил моих больше нет, Люба… Но знаешь, что самое странное в том? Нет у нас нигде в саду и в доме такого странного угля, а до ближайшего вокзала три версты. Нет у нас нигде диких зверей, а собаки все смирные. Откуда взяться настолько огромным следам когтей на его одежде? Извини, Любочка, загрузила я тебя скорее всего думами. У нас все наладится, обещаю. Только ты… Приезжай скорее. Будем тебя очень ждать. Ton cher ami, Анастасия. * –Почему вы мне не верите?! – серебряный поднос с звоном полетел в принесшую его кухарку, но, не долетев, звучно ударился об пол. Кухарка вздрогнула, княжна Анастасия заломила до боли свои белые руки, затем постаралась поднести их к сыну, но тот лисицей увернулся и запрыгнул обратно на кровать, излучая глазами пронизывающий гнев и злобу. Вся белая ночная рубашка его была перепачкана, на этот раз, черным углем, глядя на который, княжна лишь силой воли, не начинала плакать. –Митенька, спустись пожалуйста… –Маменька, вы меня даже слышать не хочете! Вечно запираете, к кровати вяжете, мужиков приставляете, будто все это творится только по моей воле! Услышьте же меня хоть раз! –Ангелочек, милый, скоро приедет доктор и тебя обязательно вылечат. Все будет хорошо, только успокойся, – лепетала Анастасия Ивановна, но от ее робких быстрых слов становилось только хуже: мальчик вцепился пальцами в свои золотые кудри и с силой потянув их, завыл на манер зверя на весь дом, до полусмерти перепугав присутствующих в комнате. В спальню ворвались мужики, глядя на бледную хозяйку, они подбежала к Мите и осторожно заломили тонкие руки мальчика за спину, остерегаясь принести боль дворянскому отпрыску. Тот и не сопротивлялся: перестал рвать на себе волосы, безвольно повис на их сильных руках точно кукла и лишь продолжал звучно рыдать и всхлипывать, слюной и бессильными слезами моча чужую рубашку. Чуть отойдя от потрясения, Анастасия Ивановна наконец тоже смогла к нему приблизится. Сама рыдая, она обняла ребенка и затихла, чувствуя его прерывисто вздымающиеся плечи. В этот момент раздался звонок в дверь, на который княжна никак не отреагировала, продолжая обнимать сына. Понимая, что кроме нее, похоже, никто не откроет, кухарка тут же подорвалась с места, скорее побежав открывать дверь гостю. –Иду, иду. Подождите Бога ради секундочку. Торопливый стук ног по деревянной лестнице, шарканье лаптей по половицам и громкое загнанное дыхание. Было ей странною, что врач приехал так скоро после вызова, но только отварились все засовы и на пороге образовалась фигура высокой величественной женщины в черной шляпе с широкими полями и дорожным чемоданом в руке, остолбенела: то была не кто иная как Любовь, невозмутимая, холодная, как брошенный в реку камень, Любовь. Любовь, которую этот дом помнил только ребенком. * –И когда это все началось? Солнце плавно садилось за горизонтом, ласково плавя все, чего успело коснуться. Румяное яблоко каталось и перекатывались в белых нежных руках. Ветер приносил сладость вишневого цвета. –Не помню точно… – Митя закусил губу, потом ещё пару секунд задумчиво слизывая с нее выступившую сладко-соленую кровь под пристальным заинтересованным взглядом тети. В доме было так тихо, причем спокойно-тихо, как не было уже давно, и даже слуги не смели нарушать воцарившейся покой неверным движением или настойчивой заботой. Анастасию Ивановну напоили успокоительными и приехавший, уже только после всего случившегося, доктор, теперь дежурил у ее кровати пока та спала. Племянника же Любовь взяла полностью на себя, и никто не стал ей в том препятствовать. Все сторонились и избегали этой парочки. Все таяло и тело в этой сахарной тишине. –Я сначала не обращал внимания. Всякое бывает. А потом оно начало пугать даже меня, и я зачем-то рассказал маме, что было зря. У нее же эта… Истерия. –Да…Твоя матушка не из спокойных, – тихо хохотнула тетя. – Она всегда была такой и, поверь, точно не из-за тебя. Как-то в детстве одна из служанок поправила не так, как она хотела, локон кукле, и Анастасия стала кататься по полу, крича, что уже ничего не исправить, и волосы игрушки безвозвратно испорчены. Митя тоже хохотнул, надкусывая сладкое яблоко, и тут же задумался о чем-то своем, но Любовь не дала ему уйти в свои мысли и мягко подтолкнула. –Так что именно было в первый раз, после которого все началось? Глаза мальчика заплыли розовыми облаками. –В самом дне не было ничего необычного. Помниться, это было воскресенье. А потом, вечером, когда лег спать, я закрыл глаза, открыл, а нахожусь я уже не в своей спаленке, а в поле. Огромном, зеленом, цветущем поле, но странным до жути, как из сказки. Справа резко и очень близко возвышаются горы, слева бьет водопад с кристально прозрачной водой, а у его озера образуется туман, и из него радуга выходит маленькая. Облака вдалеке плывут так низко, что своими тяжелыми тушами даже касаются земли. Краски такие яркие, будто на холст выдавили сразу весь тюбик! Я растерялся, попятился назад, споткнулся о камень и упал, ударившись головой. Тут я сразу проснулся. Оказывается, и это поле, и эти водопады, и те облака были сном. Но странное знаешь что? Затылок болел так, будто падение было взаправду, но значительно мягче. –А каким был второй раз? –Второй раз там же, в поле. Я очнулся вновь, сильно удирился, но не упал и решил осмотреться. Пошел дальше, вижу – рельсы! Никогда в жизни поездов не видал! Пошел по ним. Шел долго, ноги устали страшно, а местность не менялась и вот - дошел до станции, но она была совершенно пустая. Ни людей, ни поездов, ни шума, ничего. Чуть поодаль стоял вагончик, полный угля. И в этот момент словно толкнула сила неведомая. Зачем-то я залез туда и начал среди угля что-то искать, мараясь в черноте весь с ног до головы. Руки рыть устали, но ничего найти не успел, как проснулся. Гляжу - а на ладони моей маленький след угля. Любовь медленно кивнула на все сказанное, тем самым подначивая продолжать. –Третий раз случился на следующую же ночь. Очнулся все в том же вагончике и продолжил копать. Одному Богу известно, что там найти пытался, но на утро в угле была уже вся ладонь. После этого и рассказал маме про сны, и началось то… Что не должно было начинаться. Хуже стало лишь, когда напали звери. Была пятая ночь и я копал уголь, как вдруг услышал вой – единственный живой звук за все пять разов, как был во сне как наяву. Высунувшись, увидел стаю волков, которая в ответ увидела меня и начала приближаться. Их янтарные глаза так и горели злобой, шерсть топорщились, пена из пасти капала. Нужно было срочно прятаться и лучше всего было добраться до станции. Ещё я пытался изо всех сил проснуться: щипал себя за руки, кусал их, но все бестолку. А звери все ближе и ближе – я уже чувствую из их пасти запах мертвечины. Пришлось бежать на вокзал: собрав всю волю в кулак, рванул до станции, хоть и было очень страшно… –Не переживай, ты уже очень смелый. Я бы так не смогла. –Но один из волков нагнал меня по дороге и укусил за ногу! –Митя на секунду вздрогнул всем телом, а затем быстро скукожился, видимо, чтобы тетя не увидела выступивших слез. – Страшно стало вдвойне. Что со мной станет ежели умру во сне? Никто не знает. Я упал, но как-то смог отбиться, пнув волка по морде, и переждал остаток сна в зале вокзала за закрытой дубовой дверью. Утром штаны были поданы, руки мною же искусаны, но следов клыков зверей нет, из-за чего мама начала кричать на меня, что я без спроса гуляю по ночам. Сколько не пытался объяснить, она не слушала, а «следов» сна становилось только больше с каждой ночью. Мне стало как-то любопытно, что находится за одной из закрытых дверей, и я пытался весь сон ее открыть найденным ножом, но сильно порезал руку. Утром была лишь мелкая царапина, но когда на следующую ночь продолжил пытаться и порезался вновь, с рассветом был такой же большой порез. Рисковать стало нельзя. Звери из леса могли вернуться, среди угля ничего не находилось, людей я так и не нашел, и решил просто сидеть на станции. Сидеть так, будто кого-то жду. Сидеть так, будто за мной кто-то приедет, меня заберут. Тетя, я так устал ждать… Постоянно смотреть вдаль уходящей за горизонт дороги, провожать глазами солнышко. Никто же не обещал приехать, так чего же жду? Я устал бояться… Кошмару ни днём, ни ночью нет конца… Из глаз мальчика брызнули горячие слезы, Любовь, до этого слушавшая его с непробиваемым лицом, тут же отреагировала и прижала его к себе так, что Митя почувствовал слабый яблочный запах, доносившийся от ее кожи и смог рассмотреть крохотную родинку на шее. В ее объятиях отчего-то становилось мягче, в ее объятиях становилось спокойнее. Больше за этот вечер говорить он не хотел, да и не мог, и они просто продолжали сидеть на крыльце, наблюдая как догорает солнце липким огнем на западе, как истончается слабый день. Как только оно зашло, Митеньку, вновь окатило дрожью. –Как? Как же так? Тетя, неужели я сейчас вновь закрою глаза и попаду туда? Я не хочу оставаться там. Я хочу быть в нигде. Ни днём, ни ночью. Сколько ещё ждать?… –Тише, мой друг. Сегодня я постелю себе в одной комнате с тобой, и все будет хорошо. Я хочу проследить за твоим сном. Давай сделаем так? Очень слабо, но Митя кивнул, а тетя медленно поднялась, расправляя складки своего дорожного черного платья, которое не успела за сегодня переодеть, и подала ему руку, уводя в дом. Служанки не стали противоречить Любви на просьбу постелить ей в одной комнате с племянником и не осмелились будить спящую госпожу, чтобы спрашивать у нее разрешения, так что вечером женщина как ни в чем ни бывало пришла в спальню к племяннику. Лунным кружевом свет выводил узоры на окнах, теплым деревом пахли стены, призрачные блики бродили по белым простыням на полу. Митя вздрагивал от каждого шороха, но почувствовав на своем лице добрую, ласковую улыбку Любви, умолк и покорно закрыл глаза, принимая сон. Сама тётя тоже легла на свою постель и из-под полуприкрытых тонких ресниц принялась наблюдать за чужой медленно вздымающаяся грудью. Так странно ей было впервые за долгое время спать в одной комнате с кем-то. Где-то на час комнату обволокла тишина, ничто не тревожило покоя, но затем послышался тревожный шорох одеял, и во тьме раздался хриплый тонкий голос Мити. –Тетя, я снова вижу очертания леса. Вера прислушалась к нему. Судя по всему, мальчик говорил во сне. –Ты спишь? –Не знаю, но тело уже не слушается. –Значит, ты засыпаешь. –Он становится чётче. Я на вокзале. Я снова на вокзале. Но что-то с этим вокзалом почему-то не так… –И что же? –Шум. Здесь много шума. Я впервые слышу птичье пение, причем такое громкое, как на закате или после дождя. И голоса. Человеческие голоса, но людей самих нет. Звуки просто сами по себе висят в воздухе, бесхозные и тяжелые. Тут есть и твой голос, и мамин, и слуг… Они чему-то радуются. Но чему? –Чему же? –Не знаю. Надо посмотреть…Странно… Рельсы гудят и перестукиваются, будто по ним несётся что-то. –Милый друг, ты встал на рельсы? –Да. С вокзала ничего не видно. Ух, тетя… как они гудят… Интересно, что там. Я хочу увидеть поближе. Поезд! Прибывает поезд! Я слышу торопливый перестук его колес и живое гудение! Неужели я дождался?! Ха-ха-ха! Он настоящий, тетя! Настоящий! Фары как два солнца! Тетя! Во тьме спальни раздался сдавленный полустон. Голоса с вокзала испугались чему-то, а затем стали кричать страшными, нечеловеческими голосами.