На Большой земле

Дёготь говорил, что в городе будет красиво. По-началу, Бродяга даже почти понял о чём это. Выйдя с вокзала они оказались среди приятных, непривычно целых домов. Снег мерцал в свете фонарей и неярких вывесок магазинов. Было бы понятно, если бы он мог полностью расслабиться, не просматривая дома на предмет снайперских позиций и укрытий. А в окнах были люди. Много людей, расслабленных и будто бы не опасных, как в окнах базы на Ростке. Он не может избавиться от ощущения опасности, даже найдя схожесть с базой. Слишком много новых триггеров. слишком иначе выглядят, казалось бы, привычные предметы. А Дегтярёв, идущий рядом, спокоен, почти расслаблен и это сводит с ума, заставляя отслеживать и потенциальные угрозы вдвое внимательней. Дегтярёв пару раз поговаривает, что вокруг нет никаких опасностей. Хотелось поверить, но так сложно заглушить свои привычки. После очередного повторения, что можно расслабиться, чужие углы губ чуть дёргаются в улыбке. Бродяга же хмурится, пытаясь соотнести слова Дёгтя с тем, что он видит. Возможно даже, что-то ответить. Но не успевает закончить мысль. Потому что они снова свернули и мир взорвался светом и звуком. Не слепящая вспышка аномалии, не свет фонаря в лицо, а множество разноцветных огоньков среди окон-прожекторов и частых фонарей. Бродяга на секунду жмурится, делая шаг назад. Но свет не исчезает, даже сквозь закрытые веки. К тому же, закрытые глаза не защищают от звука. Смех. Шипение шин по мокрому асфальту в метрах в двухста справа. Музыка, льющаяся из дверей магазина — непривычная, навязчивая, она билась в висках, не давая от себя отмахнуться. Совсем не такая, как по радио в Зоне. Открывает глаза, осматриваясь вокруг. Первые секунды, перед глазами пляшут круги. Гирлянды, казалось, были везде. Защитной сеткой между фонарями, паутиной на всех окрестных деревьях, обводкой на всех магазинах и домах, шторами в окнах. Они мерцали, совершенно бесполезно. Только если их для этого и не развесили — отвлекать внимание от главного. И люди, множество людей вокруг, кажется, совсем не замечают этого. Они не прятались, не были собраны на этой широкой, хорошо просматриваемой и чрезмерно освещённой улице. Они просто ходили, даже не глядя под ноги. Разговаривали громко, смеялись, сталкивались друг с другом и расходились с улыбками на лицах. Они уже посещали скопления людей, но там всё было иначе. Он пытается разобраться, разложить окружение на составляющие, построить свою реакцию. Реакцию, которая будет адекватной. Но слишком много входных данных. Слишком мало угроз, которые можно идентифицировать. Каждый прохожий — потенциальный враг, но, на первый взгляд, никто не смотрит на него с враждебностью. Мозг пытался анализировать каждый источник света как цель, угрозу, аномалию — но их были сотни, они не несли тепла, не излучали радиацию, они просто… горели. Бесполезно. Расточительно. — Уже нарядили к празднику, — голос Дегтярёва пробивался сквозь шум, когда он наклоняется ближе с радостной, слишком радостной улыбкой, — Красиво, правда? Красиво? Нет, не красиво. Бродяга скользит взглядом по улице. «Красиво» — это про цвет неба перед выбросом, если бы голова не болела так сильно. «Красиво» — это отсветы и искажения на пузыре гравитационной аномалии. Это же было… В витрине рядом вспыхнула неоновая надпись. Бродяга вздрогнул, рука сама потянулась к ремню винтовки, вместо которого под пальцами ничего, ни ремня, ни броника, только лямка рюкзака. Тут же к кобуре на бедре, где тоже не было оружия. Пустота под пальцами ударила током по нервам. Его сердце, до этого работавшее ровно и привычно, вдруг забилось где-то в горле. Дышать стало тяжело. Морозный воздух, до этого показавшийся удивительно «пустым» стал гуще в несколько раз. Что делать? Он резко отступает на шаг назад, ища глазами укрытие. Но надёжного укрытия вокруг не было. Деревья в кадках? Скамейки? Он услышал, как рядом с ними что-то крикнул ребёнок. В приметной куртке с ярким рисунком. Внимание помимо воли концентрируется на нём. Он вообще раньше видел детей? Наверняка видел, должен был видеть. Но не помнил. Он смотрит на ребёнка широко раскрытыми глазами. Он помнил, что детей нужно защищать. Почему тогда ребёнок кричит в такой примерной одежде? И указывает на них пальцем, что-то громко говоря стоящей рядом женщине. К ним подходит Дегтярёв. Что-то говорит женщине. Они кивают друг другу. Потом Александр садится на корточки рядом с ребёнком и говорит уже с ним. Спокойно, даже с улыбкой. Что бы он не говорил, это работает. Лицо ребёнка становится карикатурно удивлённым, он смотрит на Бродягу горящими, радостными глазами. Но не пытается подойти. Не кричит. Это уже хорошо. Бродяга не представляет, что бы делал подойди тот к нему. Он не знает, как вести себя с детьми. А Дегтярёв, похоже, знает. Бродяга не пытается понять, просто смотрит, пытаясь успокоить хотя бы дыхание. Прикрывает глаза на секунду, но почти тут же почувствовал прикосновение к локтю. Дегтярёв. Не толкает, не оттаскивает в укрытие. Просто касается. — Всё в порядке? — голос тихий, близко к его уху. То ли аккуратный вопрос, то ли констатация. Бродяга кивнул, не в силах выговорить слово. Горло сжалось. Не в порядке. Мир вокруг сошёл с ума. Или же он сам не должен находиться в такой версии мира. — Света многовато, да? — сказал Дегтярёв, как бы рассуждая сам с собой. Бродяга знал этот тон, когда не нужен ответ, — Пойдём потихоньку. Дома потише, привыкнешь. Это прозвучало как спасательный круг. У Дегтярёва есть своё место среди этого безумия. Укрытие. Он знал, должен был помнить, что туда они и шли, но эта улица сработала по нему хуже свето-шумовой. Бродяга кивнул ещё раз, уже увереннее, и позволил лёгкому нажатию на локоть вести себя вперёд, сквозь свет, сквозь шум, к точке, которую Дегтярёв называл домом. Дегтярёв вёл его уверенно держа под руку, но было в этом что-то непривычное. Слишком простое, не подчинённое окружающему безумию. И Бродяга, понимая, что всё выходит из-под контроля слишком стремительно, покоряется чужой уверенности. Отдаётся на волю командира. И это удивительно легко. Не только потому, что Дегтярёв — надёжный человек, хороший командир. Бродяга концентрируется только на том, чтобы не отставать, не отвлекаться от чужой фигуры рядом. Чувствует тяжесть собственного рюкзака и угол сумки Дегтярёва, что била его по бедру на каждый третий шаг. Намеренно не смотрит на дома. Только фоном отмечает, как они сворачивают в арку и света становится меньше. Постепенно напряжение отпускает. Дыхание выравнивается. Он даже начинает рассматривать заснеженные улочки и дворы, через которые они идут. Вскоре останавливаются в похожем на все предыдущие дворы, в окружении пятиэтажек. Помимо того, что он был похож на все прошлые дворы этого города, он неуловимо похож на один из множества дворов Припяти, только что дома целые и детская площадка красочная. Будто и вовсе новая на фоне белого снега. Перед ними был не дом в понимании Бродяги, а аккуратная, ярко крашенная пятиэтажная коробка с рядами одинаковых окон. Некоторые горели жёлтым, уютным светом, на некоторых мерцали сине-красные огни. Ни одной выбитой форточки. Никаких следов от пуль и копоти на стенах. Ни колючей проволоки, ни фортификаций. Дегтярёв отпускает его у самой подъездной двери. Бродяга видел такие только открытыми или выломаными. Дегтярёв, будто понимая это, дёргает закрытую ручку. Показывает, что плотно закрыта. Достаёт плоский ключ из кармана жестом фокусника. Прикладывает к выемке рядом с цифрами кодового замка. С замок тихо пищит и, снова дёрнув ручку, Дегтярёв открывает дверь. Можно было и не показывать так подробно, но та демонстрация ощущается приятной заботой, а не попыткой устыдить. — Где-то в шкафу были запасные ключи, будут твои, пока мы в городе, — говорит, прежде чем зайти внутрь тёмного дверного проёма. Бродяга не отвечает, делая шаг следом. Потом ещё один. Пол под ногами был целым, без выбоин и царапин, краска по краям лестниц и на стенах казалась совсем свежей. Его шаги отдавались глухим эхом. Улица исчезла. Её заменили глухие стены, лестничный пролёт, уходящий вверх, слабая лампочка под потолком и пыльный велосипед прямо напротив двери, привязанный цепью к перилам. Подъезд был одновременно знакомым и чужим. Дегтярёв уже поднимался по ступенькам. Бродяга поспешил за ним, не желая оставаться один. Его слух, всё ещё заострённый до предела, улавливал льющуюся из-за чьей-то двери телепередачу, лай собаки за несколькими стенами, шум труб. Но это были изолированные звуки. Их можно было отследить, определить источник. Они не сливались в один оглушительный рёв неизвестности. На площадке третьего этажа Дегтярёв снова достал связку с ключами. Бродяга встал так, чтобы видеть и лестницу вниз, и дверь напротив. Будто это было нужно. Щелчок. Ещё один щелчок. Еле слышный скрип петель. Перед ними открылась не просто комната, а целое пространство, пахнущее другим воздухом. Даже по запаху тёплое, с непривычной «чистой» пылью и чем-то ещё, сладковатым, едва уловимым. Дегтярёв прошел внутрь первым и щелкнул выключателем. Свет из люстры был мягким, почти привычным жёлтым. Он не бил в глаза, а разливался по комнате, освещая полки с ровными рядами книг и предметы мебели в видимой части соседней комнаты. — Ну, вот и дома, — сказал Дегтярёв, снимая куртку и вешая её на крючок у двери. Поднимает поставленную на пол сумку. Он делал это так легко, так буднично, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего. Будто они только что вернулись с вылазки на базу, а не пересекли границу между двумя мирами. Бродяга замер на пороге. Он был внутри квартиры, но не представлял, что дальше. Он как-то вообще не думал о том, что будет, когда они доберутся до квартиры Дегтярёва. «Зимовка» была где-то за пределами доступного ему планирования. Он и согласился лишь потому что не хотел разлучаться с Александром на всю зиму. И совсем немного потому, что было любопытно посмотреть на эту «Большую землю», о возвращении на которую грезили все нормальные сталкеры. По примеру Дегтярёва снимает рюкзак, ставит на пол, снимает куртку и вешает её на свободный крючок. Две висящие рядом куртки выглядят неправильно. Выглядят слишком… Спокойно. Осматривается по сторонам. Он, наверное, должен помнить что-то подобное. У него когда-то тоже был дом на Большой земле? Место, где жил он, где жили его родители и брат или сестра. Те силуэты, что он с трудом выцеплял из памяти о своей жизни до Монолита. Они же жили где-то? В похожей квартире? — Провести экскурсию или сам осмотришься? — спрашивает Дегтярёв, вырывая его из этих бесполезных, но болезненных мыслей. Бродяга моргает, осознавая его слова. У него не было прошлого. Но было настоящее. — Сам, — кивает Бродяга, не видя смысла тратить время на объяснение очевидных направлений. Может быть чуть в другом виде, но он бывал в квартирах. Одну комнату от другой он сумеет отличить, — Но спасибо. Последнее добавляет через силу, хоть и звучит неплохо: вежливо, благодарно. Не так, будто он не знает, чем заполнить этот диалог. Проходит из коридора в комнату. Здесь уже горел свет. Дегтярёва он заметил уходящим в смежную комнату с их сумками. Не спешит за ним, осматривается. Усилием заставляет себя делать это медленно. Первым делом он подходит к окну. С земли он воспринял двор по другому. С высоты третьего этажа он заметил, что на детской площадке были люди: дети разных возрастов и несколько взрослых. Непривычная картина. Никаких аномалий и мутантов. Только снег и мирная жизнь. Он сглатывает, осматривая оконную раму, чтобы мысли снова не закрутились не в ту сторону. Рама целая, пластиковая. Из неё не дует. Вообще. Он хмурится, пытаясь убедить себя, что так и должно быть. Он в другом мире, в том, где жизнь работает по другим законам. Нужно перестать удивляться отличиям и начать перестраиваться. Он отходит от окна, оставляя за стеклом ту странную жизнь. Поворачивается к комнате. Гостиная выглядит обжитой. Не как временное место, где проводят время между ходками. Именно как дом. Это было видно даже если не помнить, как это должно выглядеть. Мебель была разномастная: тяжёлая, массивная стенка и такой же диван, а рядом стоит хлипкий стол и стул на колёсиках, явно мебель другой эпохи. И это выглядело правильно. Бродяга не мог точно сказать почему, просто чувствовал. На полу пёстрый ковёр, вроде тех, что на базах иногда вешали на стены. Бродяга удивлённо ступает на него, замирая от непривычного ощущения. Не просто заглушенных шагов, а текстуры и почти мягкости. Смотрит на большой экран на кронштейне, висящий ровно напротив дивана. Он мог бы предположить, что это телевизор, но какой-то слишком большой и больше похожий на КПК или отделённый от ноутбука экран. Ему интересно, как этот телевизор работает, что с него смотрят. Но еще будет время. Он ступает с ковра снова на пол. Заглядывает в спальню, где Дегтярёв уже раскладывает их вещи. Делает это спокойно, без спешки, будто так было всегда. Будто Бродяга не первый раз в этой квартире и всем его немногочисленным вещам здесь есть место. Бродяга ловит себя на том, что следит взглядом за чужими движениями, оперевшись плечом о дверной косяк. Не потому что не доверяет. Наоборот. Потому что это деформированное чувство доверия, почти знакомой принадлежности, ему нравится. Смущённый этим, он бегло осматривает комнату и заметив только большую, слишком большую для одного, кровать, спешит продолжить осмотр квартиры. В ванной всё просто и понятно. Душевая кабина напоминает те, что стоят на станциях учёных, простые унитаз и раковина. Он крутит вентиль крана. Вода чистая, сразу тёплая и только нагревается. Недолго держит руку, наслаждаясь почти кипятком. И, сам себя осуждая за расточительство, быстро моет руки и выключает воду. Кухня последняя в его «списке на обход». Дверь на кухню полуприкрыта. За ней компактное пространство, без лишнего или непонятного. Шкафы, плита, раковина, холодильник, стол, два табурета. Всё на местах. Одновременно привычно и ново. Он открывает шкафы один за другим. В верхних посуда. Нижние более разнообразны — под раковиной ведро и моющие средства, в одном почти пусто, только несколько пустых банок, а в последнем крупы в пачках и консервы. Запасы не большие, но уверенные, неделю или даже больше, можно не волноваться о еде. Он улыбается углами губ, рассматривая этикетки. Бродяга чувствует, как внутри что-то отпускает. Не стук сердца и сбитое дыхание. А что-то непонятное в мыслях уходит, наконец найдя понятное в окружающем безумии. Последними он рассматривает небольшие стеклянные баночки в деревянной подставке. Специально достаёт эту конструкцию с полки и ставит на столешницу. В баночках цветные порошки и сушёные травы. Специи. Настоящие. Бродяга любил читать поваренные книги, если находил их в брошенных домах. Он, в теории, знал много рецептов, в том числе читал, как и куда добавлять специи. Но, кроме соли и перца, сам никогда не использовал. У него их просто не было. Рассматривает надписи. Знакомые слова из старых рецептов и несколько новых, наверное, более современных. Или просто не известных авторам тех книг, что он находил. Любопытство пересиливает, он открывает одну баночку. Нюхает с интересом. Потом другую, третью. Было интересно попробовать их все. Сначала на запах, потом на вкус. Ещё интересней было их использовать. И, он понимает, что теперь есть возможность. Он закрывает баночку с сухим розмарином, что была у него в руках и облокачивается о столешницу, глядя в окно. Отсюда не видно детской площадки. Только темный силуэт другого дома и несколько светящихся окон. Он закрывает глаза, не столько, чтобы осознать перспективы, сколько чтобы зафиксировать себя в этой реальности. Это место, эта квартира. В укрытии ты ждешь вылазки, зализываешь раны, сбывается хабар. Здесь… здесь, кажется, живут. Изо дня в день. Ведут быт. И этот быт не требовал от человека постоянной бдительности. Он требовал другого. Участия. Привычки. Памяти, которой у Бродяги не было. И Дёготь привел его сюда. В место более личное, чем схрон. Почему? Бродяга смотрит на свои руки, лежащие на чистой, прохладной поверхности столешницы. Что они могут сделать здесь, в этом чужом для них мире? В мире, где не нужно было быть начеку и защищаться. Дегтярёв заметно переключился, стоило им оказаться за пределами Зоны. Даже не переключился, неправильное слово, а будто начал жить иначе. Бродяга достаточно наблюдал за ним в Зоне, чтобы заметить. А он сам… не умел так. Не помнил. Монолит забрал у него прошлое. Да и стоило ли это прошлое того, чтобы его помнить? Почему-то же он оказался в Зоне? У него не было такого места, как у Дегтярёва? Или в это место не хотелось возвращаться? Или его возвращения не хотели? Выдыхает. Звук похож на невесёлый смешок. Он качает головой. Не важно. Теперь он знает это место. Дом Дегтярёва. И, быть может, теперь и его дом. Их. Этой мысли он несмело улыбается. Их с Сашей дом. В это хотелось верить, пусть он не решился бы сказать вслух. Он, пытаясь подавить улыбку, достаёт один из пакетов риса, две банки консерв. Сковороду с верхней полки. Ужин. Первый в этой квартире. — Думал ты в зале, отдыхаешь. Бродяга поворачивается к двери. Дегтярёв, уже без свитера, стоит, оперевшись плечом о дверной косяк. Бродяга несмело улыбается ему. Всему образу, такому непривычно небрежному. Наверное, уютному. Он не решился назвать «домашним». Пока не решается присвоить это ощущение. Рано. Слишком рано поверить. — Подумал, что нужно поесть с дороги. Дегтярёв кивает. — Хорошее дело. Я как раз хотел предложить сходить в магазин, за продуктами. Он говорит это так буднично, как будто это что-то нормальное. Бродяга медлит с ответом. Он чувствует, что может пойти. Сопроводить Дегтярёва. Заставить себя. Перетерпеть. Но мысль о том, чтобы остаться здесь, в этой тишине, с понятными предметами и задачами, кажется правильнее. Ведь в магазине он будет обузой, а тут сможет быть полезным. — Я лучше здесь останусь, — говорит, не поднимая взгляда крутит банку в руках, — Если ты не против. Он предлагает рациональное, но из-за того, что оно продиктовано его желаниями, всё равно неловко. — Конечно, — отвечает Александр сразу. Без паузы, будто даже не задумывается, — Тогда я быстро. Бродяга поднимает голову. В груди что-то, не успевшее толком схватить его внутренности, мягко отпускает. — Что взять? — спрашивает Дегтярёв, уже выходя в коридор. Бродяга смотрит, как тот выходит в коридор. Хмурится, перебирая варианты. Сказать о хлебе слишком очевидно, Дёготь и сам возьмёт. А что-то ещё он не мог придумать. Он вообще плохо представлял, что попросить, как и плохо понимал цену не то что продуктов, самих денег на Большой земле. Но мысль, внезапная и наглая, заставляет сказать себя вслух. — Если можно… — он запинается, подбирая формулировку, ощущая, что просит что-то незаслуженно дорогое, — Сахар для чая. Слова повисают в воздухе. Здесь есть где хранить сахар и это, наверное, не такая уж и «капризная» просьба. К тому же, чай, что они пили на вокзале был изначально сладким, а значит это был не такой нетипичный продукт, как в зоне, где его слишком сложно хранить, где он слишком быстро портится. Сам Бродяга почти всегда обменивал хороший сахар, чем позволял себе роскошь тратить просто на чай. Дегтярёв усмехается мягко, будто ожидал этого ответа: — Можно. Даже нужно. Бродяга кивает, пряча взгляд. Не потому что стыдно. Наоборот, потому что внутри вдруг становится тепло. Щёки теплеют. — Я недолго, — говорит Дегтярёв. Накинув куртку и подхватив шапку, выходит. Щелчок замка. Ещё один. Бродяга постоял несколько секунд, прислушиваясь. Тишина была живой, приглушающей окружающий шум города, но неопасной. Он кивнул сам себе и вернулся на кухню. Стянул свитер и кинул на спинку стула. Начинало становиться жарко. Взял рис. Насыпал в миску, с затаенным восторгом подходя к раковине. Раньше он только читал о том, что рис нужно промывать. В Зоне чистую воду тратить на промывание риса он считал расточительным. Здесь же был мир, из которого и пришли эти кулинарные советы. Промывал под краном, наблюдая, как мутная вода становится прозрачной. Поставил кастрюлю на плиту, щёлкнул переключателем. Огонь вспыхнул сразу, ровно. Без необходимости поджигать газ. Он отметил это, стараясь не удивляться, Посолив, прикрыл кастрюлю крышкой. Пока рис закипал, взял тушенку. Выложил на сковороду, разбивая крупные куски лопаткой. Добавил немного воды, чтобы не пригорало. Потом понял, что видел бутылку масла. В следующий раз нужно будет попробовать с ним. Вторую банку, что он достал, не решается добавить сразу. Это была овощная смесь. В Зоне ему такие банки встречались редко, но он знал, как с этим работать. Интересно, что будет, если не есть отдельно, как это обычно делалось, а смешать со всем остальным. Бродяга всё же решился, слил лишнюю жидкость, добавил к мясу. Всё же, они не были стеснены в припасах. На секунду замер, глядя на специи, оставленные на столешнице. Выбрал осторожно. Привычный перец. И немного сушёного чеснока. Запах изменился почти сразу. Приятно. Правильней, чем обычно. Он помешал содержимое сковороды и поймал себя на том, что ему спокойно. Не хорошо и не плохо. Просто спокойно. Мысли не разбегались. Тело не было в напряжении. Всё было на месте. Он был на месте. Он знал, что делает и зачем. Рис тихо булькал под крышкой. Его ждать дольше всего. Мясо равномерно прогревалось с овощами. Кухня наполнялась запахом еды. Из привычных продуктов, но другой, непривычной. Домашней, наверное. Он не стал искать слово. Побоялся искать. Просто продолжил готовить.