Звëзды на снегу

      Тишина.       Узкая, протоптанная в снегу дорожка змейкой убегает вглубь застывшего бора, петляя между величавыми соснами. Лесные исполины устремляются в самую высь, подпирают своими мощными кронами небеса, и вечно зелёные, раскидистые ветви в голубой вышине кажутся медными от заходящего солнца. На головокружительной высоте замерла чистая, хрустальная лазурь, не тронутая ни единым облаком.       Едва слышно гуляет ветер среди ровных стволов. Воздух, пропитанный тонким ароматом хвои и чистоты, кажется неподвижным. Легкий, бодрящий мороз ласково щиплет щеки, превращает дыхание в невесомое облачко пара. Под ногами расстилается безупречное девственно-снежное покрывало. Пушистое и мягкое, оно искрится миллионами крошечных алмазов.       Вечернее солнце уже танцует по земле. Его густые и теплые лучи расплавленным золотом пробиваются сквозь частокол стволов. Они пронизывают лесную чащу нежно и легко, своими длинными сияющими нитями. В этом золотистом мареве кружатся редкие снежинки, а тени от деревьев ложатся на снег длинными, глубокими насыщенно-синими мазками.       — Как тихо. Как будто весь мир замер в ожидании чуда.       Мы идём медленно. Мягкий, упругий снег чуть подтаял на солнце днём, а теперь его прихватило лёгким морозцем, и сверху образовалась корочка, которая с тихим звуком трескается при каждом шаге.       На Гарри слишком тёплый пуховик. Под ним свитер и цветастая дурацкая майка. Шарф намотан до носа, шапка натянута почти на глаза. Он вечно мёрзнет, и когда я предложил встретить новый год вдвоём, вдали от людей, по-маггловски, на краю цивилизации, он сначала подумал, что это шутка. Потом понял, что предложение серьёзно, и задумался.       Несмотря на длительные отношения, мы ни разу не оставались наедине надолго, и его опасения я вполне могу понять. После войны нас затаскали по мероприятиям, пресс-конференциям, торжествам. Все хотели пожать руку, в сотый раз послушать речь, смахнуть слезу, рассыпаться в комплиментах и благодарностях. Гарри, конечно, доставалось больше, чем мне. Устав от всего, я мог позволить себе просто уйти. Поттер же всегда оставался до самого конца. Однажды его замучили до приступа тревожности. Рассказами, воспоминаниями, слезами, откровениями довели до такого состояния, что, вцепившись в мой рукав, он просто не смог от него оторваться и не отходил от меня весь вечер. Наверное, среди всех собравшихся почитателей, я ему казался наиболее безопасной фигурой.       — О чём ты думаешь так загадочно?       Кошусь на него сверху вниз. Волосы выбились из-под шапки, падают на глаза. А те зеленющие, яркие, разнеженные какие-то. Пьяные то ли красотой тихого места, то ли мной. Он всегда смотрит на меня так, будто затягивает в неизвестные глубины. Сначала я сопротивлялся, но болото, оно такое: чем больше дёргаешься, тем быстрее утонешь.       — О том, как мы докатились до жизни такой. Вдвоём, чёр-те где, ехали на поезде целую вечность, а теперь ждём, когда освободится чёртов домик. Я устал до чёрта, а ты вскоре получишь тепловой удар. Говорил тебе, что столько зимних вещей не понадобится. На улице плюсовая температура.       Он усмехается.       — Тебе напомнить, что это была твоя идея? — Он останавливается, наклоняет голову и смотрит на меня с хитрым прищуром. — Можем аппарировать отсюда, если хочешь. Или ты из-за своего ослиного упрямства будешь делать вид, что тебе всё нравится, до тех пор, пока душу из меня не вытрясешь окончательно?       — Какого упрямства, прости?       Гарри смеётся уже по-настоящему. Кладёт руки в варежках мне на плечи. В его глазах отражается золотое солнце.       — Так как? Ну его к чёрту, или попробуем дать шанс этому чудесному месту?       — Тебе правда нравится, или ты из-за ослиного упрямства опять делаешь вид, что тебе хорошо везде рядом со мной?       Он моргает как-то по-особому медленно: знаю, любуется мной. Хотя чем там любоваться, мне решительно не понятно. Гарри молчит мгновение, потом снимает руки с моих плеч. И мы снова медленно идём по тропинке, виляющей между соснами.       — Ну в тот раз получилась настоящая катастрофа.       — Неужели ты в этом наконец признался.       — Кстати, в итоге мне всё же понравилось.       — Нецензурная брань, разносившаяся по тесным коридорам и пугавшая магглов до трясущихся коленей, должна была навести меня на эту мысль?       — Нет, ну… потом, когда мы всё-таки вышли из этой дыры…       — Когда мы вышли из, как ты выразился, “этой дыры”, я всерьёз опасался за твоё здоровье. Почему ты не сказал мне сразу, что боишься замкнутых пространств? Ты был такой серый и слабый, что мне срочно пришлось искать в маггловском городке волшебников и просить у них общеукрепляющее зелье.       — Как ты их нашёл, кстати?       — Я просто внимательный, Поттер. Тебе такой изъян не грозит.       — Зато ужин был вкусный.       — Тот, который потом оказался на мостовой?       Щёки Гарри заалели.       — Просто я ещё не полностью пришёл в себя. Мне не надо было есть так рано. Эта чёртова пещера… Свет выключился именно тогда, когда я остался один, выходил последним из тесного коридора. Всё было такое холодное и мокрое! Наткнулся пару раз на тупик, а потом… Я запаниковал.       — И об этом ты мне тоже не сказал. Заверил, что чувствуешь себя отлично.       — Что ж, мы оба научились на своих ошибках.       — Единственное, чему я научился, это тому, что ни при каких обстоятельствах нельзя оставлять волшебную палочку дома. Даже если мы договорились путешествовать по-маггловски.       — И сейчас взял её с собой?       — Естественно.       — Северус! Мы договорились. Никакой магии.       — А ты хочешь, чтобы мы вдруг застряли здесь в буран и умерли от холода под ёлкой? Встретили волков, медведей, каких-нибудь взбесившихся жмыров и не смогли никак себя защитить?       — Каких ещё медведей? — смеётся Гарри, — самое ужасное животное, которое мы можем встретить здесь — енот. И посмотри вокруг: погода прекрасная. Не будет никакого бурана.       Да. Разговаривать словами через рот мы научились тоже не сразу. Наши отношения начались спьяну, резко и сразу в постели. Надравшись вдрызг на одном из очередных министерских приёмов, Поттер внезапно повис на мне, как ленивец на лиане, и вдруг осчастливил новостью, что хочет меня до серебристых звёздочек в глазах. Я был приблизительно в той же кондиции, поэтому вообще не возражал. Запершись в каком-то подсобном помещении, мы целовались до тех пор, пока он позорно не кончил прямо в штаны. Я даже до него не дотронулся.       Впрочем, затем на свой страх и риск мы аппарировали в какой-то жутко пафосный захламлённый дом и рухнули на кровать в ворох белых мягких подушек. Поттер пробормотал заклинание, и одежда исчезла в один миг — я тогда даже успел удивиться беспалочковой магии, которой обладал мальчишка. А потом удивляться я перестал, потому что никто никогда в моей жизни так меня не трахал.       Отлетев в первый оргазм после потрясающего минета, я подумал, что меня покинула душа, но это было лишь начало. Оказавшись на животе с разведёнными ногами, я, если и пытался протестовать, то делал это как-то вяло и недолго. Какой-то совершенно сумасшедший нежный и бесстыдный шепот, то и дело прерывающийся на поцелуи куда придётся, и язык в заднице сразу примирили меня с положением вещей.       Меня гладили и облизывали, целовали до синяков и тут же просили прощения за сладостную грубость. Поттера штормило страшно. Я было подумал, что тот сошёл с ума, или его прокляли, потому что в перерыве между бешеными ласками и упоительно нежными словами он вдруг совершенно неожиданно разрыдался и признался, что любит меня с того самого момента, когда я очнулся на больничной койке год назад.       Лёжа в жарко натопленной спальне, голый, готовый ко всему, тяжело дышащий и уже однажды кончивший, я растерялся и предложил поговорить об этом чуть позже. Хотя бы после того, как он вытащит пальцы из моей задницы, потому как выяснять отношения в таком состоянии не могу даже я.       Гарри улыбнулся, уткнулся куда-то мне в поясницу лбом, что-то облизал там у меня, попросил прощения за то, что такой идиот, и засадил мне по самые яйца. Я вообще никогда в жизни не испытывал настолько смешанных ощущений: недоумение, растерянность, осознание абсурдности происходящего и абсолютной, упоительной, сумасшедшей страсти. Меня как будто затянуло в водоворот. Я не мог дышать и одновременно захлёбывался воздухом. Меня то качало на ласковых волнах восторга, то швыряло прямо на край сладостной пропасти, где я замирал, пока меня мягко не отдёргивали назад, и всё начиналось сначала.       На одно мгновение мне даже показалось, что сердце сейчас остановится — до того было хорошо. Но потом, конечно, стало ещё лучше, и я впервые в жизни отключился после оргазма.       С утра, когда проснулся, не увидел Гарри рядом. Только антипохмельное зелье на тумбочке и собственную палочку. Впервые в жизни я вообще забыл о ней. Поттер обнаружился на кухне. Хмурый, помятый, в ужасном смущении.       Я сел напротив. Он молча протянул мне чашку кофе, и мы долго сидели в полной тишине. Затем поговорили.       Надо отдать ему должное, своё признание он мне повторил и на трезвую голову. Сказал, что от слов своих не отказывается, попросил прощения за “излишнюю настойчивость и энтузиазм”, заверил, что без убойной дозы алкоголя ни за что бы не позволил случиться подобному безобразию и вообще, он готов принять от меня любую кару, даже Круцио, за то, что случилось.       Сначала я окатил его своим коронным взглядом, отчего Поттер вспыхнул, как будто его в камин сунули, а потом сдержанно поведал, что не имею привычки применять непростительные к тем, кто доводит меня до сумасшедшего оргазма.       — Не то чтобы это случалось часто в моей жизни, Поттер, — моим тоном можно было морозить обратно подтаявшие из-за глобального потепления льды, — но признаю: прошлой ночью мне было так хорошо, что я не готов вот так просто отказаться от этого.       Мальчишка похлопал глазами самым наиглупейшим образом.       — И… что? Вы хотите продолжить?       — Определённо, не сейчас, — насмешливо отозвался я, — дайте моей заднице немного времени, она к такому обращению не привыкла.       После подобной откровенности Поттер зарделся и стал похож на маковую клумбу.       — Простите, — в ужасе пробормотал он, — я… не подумал. Я… о Мерлин, вам было больно, да?       — Вы как обычно плохо меня слышите. Я же, кажется, уже сказал: хорошо мне было. Просто прекрасно. Поверьте, Поттер, если бы что-то пошло не так, вы бы тотчас об этом были уведомлены. Проклятий я знаю достаточно.       — Но вы же… я же…       Усмехнувшись, я грациозно поднялся с табуретки и взмахом палочки отправил пустые чашки в мойку.       — Угу. “вы же”, “я же”. Как много слов и как мало смысла. Я знаю наперёд всё, что вы скажете.       — Неужели?       — Хотите проверить? Извольте. “Но вы же мой бывший профессор, мы полжизни друг друга ненавидели, и вообще всё произошло так неожиданно, мне нужно время”, — скажете вы. А я отвечу по-старинке.       — “Поттер, вы идиот?”       — Именно. Всё это глупости, Гарри. Мы давно танцуем друг вокруг друга. То, как вы бегали ко мне с апельсинами в больничную палату, — яркая иллюстрация. Ненавижу апельсины.       — А почем же вы мне не сказали? — удивился Поттер, похлопав своими длинными, как у барышни, ресницами.       — И убить в зародыше ваши благороднейшие порывы? Я давился ими, и наградой мне был ваш сияющий взгляд.       — Что вам было в моём сияющем взгляде тогда? — спросил Поттер с искренним любопытством.       — Не знаю. Подозреваю, был слишком слаб, чтобы вас выгнать из палаты. Да и говорить тогда получалось через раз.       Я вздохнул, вытер руки полотенцем: всегда любил мыть посуду вручную. Это дело успокаивает. Особенно при судьбоносных разговорах.       — Когда я выздоровел, вы потеряли повод приходить ко мне и мучились, бросали на меня скорбные взгляды каждый раз, когда мы встречались в министерстве или на приёмах, праздниках, чёрт бы всё это побрал. Я принимал ваши знаки внимания за благодарность, но потом…       — Что же меня выдало? — ухмыльнулся Поттер.       — Догадываться об истинном положении вещей я стал после того, как у вас случилась паническая атака на годовщину победы, помните? Вы не отходили от меня ни на шаг, следовали за мной везде. В зале было очень шумно, душно, все говорили разом, и этот гул множества голосов, и бесконечные прикосновения… Должно быть, в моём лице вы видели безопасность и старались “заземлиться” возле меня. Такое случается, в этом даже нет ничего странного. Единственный, кто в самый критический момент знал обо всём и остался с вами из взрослых, — я. Просто вы этого тогда не осознавали.       — Вы думаете именно из этого выросло… романтическое чувство?       Я улыбнулся довольно-таки ехидно:       — Думаю, это напрямую поспособствовало тому, что вы сейчас сидите с красным лицом, а у меня болит задница.       Поттер вздохнул и подпёр рукой пунцовую щёку.       — Вы говорите так, будто всё случившееся в порядке вещей.       — А что вас смущает?       — Хотя бы то, что мы вдруг нежданно-негаданно оказались в койке. Вот так сразу. Это же… ну, так не принято.        — Позвать вас на свидание?       — Вообще было бы неплохо.       Тогда я решил, что мальчишка это несерьёзно, но потом понял, что ошибся. Он и вправду хотел встречаться “как положено”. Собственно, отсюда и выросли безумные идеи путешествий маггловским способом.       Мы начали с банального кафе, прогулок в парке, вдоль морского побережья Северного моря, совместных походов в театры и музеи. Поттер ничего не видел в своей жизни, и поездки в разные интересные места его необычайно увлекали. Это я успел объездить полсвета со своими зельеварческими конференциями и съездами мастеров.       Он удивлялся и радовался, как ребёнок, так искренне и трогательно, что я не мог ему отказать ни в чём. Хотя, конечно, сам бы предпочёл остаться дома… у него дома… в его кровати...       Разобравшись, в чём состоит главная цель Гарри, я неожиданно даже для самого себя покладисто согласился на все его условия. Он хотел меня узнать. Задавал неудобные вопросы, выманивал ответы на них, выуживал из меня то, о чём я никогда никому не рассказывал. Постепенно я перестал опасаться делиться с ним чем-то действительно личным и уже через полгода осознал, что мальчишка знает про меня вообще всё. Он слушал и про хорошее, и про плохое, всё принимал одинаково, как часть меня: человека с прошлым. Однажды я поймал себя на мысли, что действительно хочу рассказывать.       Поттер оказался на удивление интересным. Сразу после войны он наотрез отказался возвращаться в Хогвартс со своими друзьями, но всерьёз занялся колдомедициной. Чтобы сдать вступительный экзамен, он больше года занимался с преподавателями, изучал зелья, особые заклинания, человеческую анатомию и магические потоки внутри тела волшебника. Ему действительно это было важно: стать хорошим специалистом.       — Мне, конечно, ещё далеко до уровня самого обычного медбрата, но я никуда не тороплюсь, — говорил Гарри, — хочется делать для людей что-то по-настоящему важное…       Тот странный дом с кучей разных вещей, где произошло моё знаменательное грехопадение, оказался его новым домом, в который он только что въехал. Особняк на площади Гриммо Поттер вернул Нарциссе Малфой, хотя та долго открещивалась, а потом ещё столько же пыталась перевести за него денег на банковский счет Гарри. Люциус был в шоке от таких взаимных реверансов. Я тоже был удивлён такой странной и скорой дружбе с Малфоями.       Гарри оказался потрясающе консервативным.       Не считая того самого первого раза, когда я оказался на седьмом небе, мне удалось соблазнить его лишь дважды. И оба раза пришлось распускать волосы. Он почему-то обожает мои волосы, что странно, учитывая, какими они были в его бытность студентом Хогвартса. Я даже вывел особое зелье, которое делало их мягкими, шелковистыми, блестящими и просто невероятными наощупь. Люциус как раз занимается патентованием этого средства и обещает, что безбедная старость мне обеспечена. Я, конечно, скептически отзываюсь, что способен на большее, чем косметические зелья.       Если бы я был женщиной, непременно оценил бы ухаживания. Мне, конечно, не дарили цветы, но Поттер был внимательным до самой мелочи. Подмечал и запоминал любое случайно обронённое слово, любую вскользь брошенную фразу. Я поразился, когда на первом свидании на столе в тихом уютном местечке оказались мои любимые блюда.       — Я просто наблюдательный, — пояснил мальчишка, пунцовея от удовольствия, — в Хогвартсе, стоило эльфам подать утку, ты никогда не пропускал трапезу.       — Такими темпами я растолстею, и ты меня бросишь, — сказал я совершенно не раздумывая, как это слышится со стороны.       Поттер только улыбнулся.       — Ты недооцениваешь степень одержимости, которая владеет мной, Северус.       И долгий взгляд глаза в глаза. Томящий. Страстный. Такой, что невольно пальцы на ногах поджимаются от вожделения. Не припомню, чтобы в моей жизни был кто-то, кого я желал так неистово и бешено. Сумасшествие какое-то.       Поттер был влюблён, а я-то что? Что со мной? Неужели так понравилась нижняя позиция? Всегда был сверху, а тут появился тот, кто показал звёзды, упавшие на землю? Да так, что к ним можно прикоснуться? До чего ты дошел, тебе не стыдно, Северус Снейп?       Поедая божественно приготовленную утку, я с уверенностью подумал: “нет”, и на этом дело закончилось. Поттер убил Волдеморта. Я сделал то, что от меня требовалось, и даже остался жив. Да, то, что происходит между нами, странно и, по-хорошему, провериться бы на какие-нибудь симпатические проклятья, но… Плюсов в этой связи больше, чем минусов. И вообще: какого чёрта?! Пора остановиться и больше ничего не анализировать.       Мы могли гулять всю ночь напролёт и разговаривать обо всём на свете, но стоило лишь попытаться затащить его к себе для продолжения, Гарри мягко отказывал. Я решил, что он набивает себе цену, и удвоил старания.       На второе свидание явился в таком виде, что сам бы в себя влюбился.       Я наряжался два часа. Длинная бархатная мантия, отороченная по краю серебряной нитью, приталенный костюм, тёмно-синий, не чёрный, из какой-то абсурдно дорогой ткани. Начищенные до блеска туфли, специальная сыворотка для тела: кожа становится от неё гладкой и однотонной, аристократически белой. Манящий, ненавязчивый аромат одеколона и, конечно, волосы. Волосы я распустил. Поттер почему-то любит их гладить, трогать, наматывать на пальцы, целовать и совать в рот. Последнее вызывает у меня приступ хохота. “Вкусно?”, — каждый раз спрашиваю я, давясь смешком.       Увидев меня тем вечером, он потерял дар речи. Вытаращился, как ребёнок на рождественскую ёлку. А я вдруг ощутил абсолютно незнакомое доселе чувство собственной привлекательности. Я был неотразим. Из-за меня он поперхнулся шампанским, а я всего-то решил собрать с тарелки соус пальцем, а потом его облизать. Я заставлял его весь вечер заикаться и терять нить разговора.       Мне понравилось быть красивым. Очень понравилось. Понравилось настолько, что я повторил ещё раз и ещё, пока под напором двух бутылок отменного французского вина на очередном свидании Гарри не поцеловал меня прямо в ресторане при всех.       Я узнал поцелуй. Это был он: жаждущий, требовательный, не спрашивающий разрешения, а заявляющий права.       Аппарировав в уже знакомую спальню, я оказался прижатым к кровати, частично раздетым, обцелованным и обласканным до состояния невменяемости. Гарри шептал мне на ухо сладости, непристойности, нежности. Помню, я смеялся, обнимая его крепкие плечи, и всё старался расстегнуть рубашку, но он постоянно отводил мои руки. Он всё сделал сам. Не позволил мне даже поцеловать его, даже чуть приподняться от подушки. Он угадывал каждое моё желание, как мне нужно именно сейчас, где облизать и погладить, как прижаться, как прикоснуться. Каждый мой вскрик он считывал, будто мы говорили на каком-то неизвестном, неземном языке, и когда звёзды снова упали на землю, а мой стон поглотила ночная тишина, он снова сказал это:       — Мой Северус, я люблю тебя, мой Северус…       О, как я это презирал до того момента, когда услышал сам. Как фыркал и насмехался.       “Люблю”! Что за банальщина для слезливых дам, не слишком умных и образованных для того, чтобы оценить истинную красоту слов! Существует множество способов сообщить о любви иначе, но тогда, лёжа на спине, измождённый, истерзанный сладостной мукой, задохнувшийся от крика, весь зацелованный до синяков, я осознал, что мне не нужно ничего. Только это короткое слово, в котором сокрыта великая мудрость веков, суть божественного начала.       Меня любят.       Любят…       Если бы Поттер знал, что творилось у меня в душе в тот момент. Я и себе-то признался в том с третьего раза…       — Драгоценный, любимый, ещё, о, мой хороший! Моё божество!       Как будто кто-то другой говорил во мне, как будто родился Северус Снейп без панциря, без своего наглухо застёгнутого на десяток пуговиц сюртука и мантии. Без доспехов, весь розовенький и уязвимый…       Конечно, я испугался. Ещё бы!       Закрылся в своей лаборатории и доказывал себе целую неделю, что я — мужик. Могу варить что-то кроме притирок для кожи и зелий для густоты волос. Гарри каким-то непостижимым образом понял, что происходит, и меня не торопил. Я отчаянно нуждался во времени и получил его столько, сколько было нужно.       Вообще я получал всё, в чём нуждался. Хочешь сидеть, как сыч, в своём подвале и варить зелья, чахнуть над котлами, как злобный гений, — пожалуйста. Хочешь выбраться на свет божий, хочешь внимания, любви, обожания — на тебе с избытком. Для себя же Гарри ничего не просил.       Когда я написал ему письмо о том, что всё же сомневаюсь, что у нас что-то получится, он ответил коротко: “Когда перестанешь сомневаться, дай знать”.       Я дал ровно через неделю.       От нас разбежались не только магглы, но и голуби разлетелись, испуганные прытью, с которой мы кинулись в объятия друг друга. Тихий парк оказался не готов к встрече двух ненормальных, влюблённых волшебников: всё вокруг заискрило, загорелось и с шумом завалилось на сторону дерево слева от нас. Поттер поцеловал меня в холодные с мороза губы и ничего не заметил. Министерство разобралось быстро, им не впервой было ликвидировать спонтанные выбросы. Миловидная дама, смущаясь, сообщила только, что такое случается обычно с подростками, а не с сорокалетними мужиками.       Тогда Поттер сам потянул ленту, связывающую мои волосы, вниз, и они заполоскались на ветру. Тогда я опять не успел осознать, как оказался окутанным жаркими, пахнущими корицей и теплом нагретой уютной кухни, объятиями. На улице был мороз, мы сидели на скамейке, приклеевшись друг к другу намертво. И какая-то пожилая пара, медленно прогуливавшаяся в парке, приостановилась, взглянула на нас, а потом друг на друга. И тот взгляд, который я поймал в краткое мгновение перед умопомрачительным поцелуем, говорил: “И мы любили так же. И были такими же молодыми”.       В тот момент мы ни о чём не разговаривали. Ничего не выясняли. Молчали сначала. Мы вообще мало говорили в тот вечер. Поттер, заметив, что я замёрз, потащил меня в ближайшее кафе. Заказали какой-то отвратительно приготовленный глинтвейн и не притронулись к нему, потому что руки были заняты: переплетены пальцами. Наверное, навсегда.       Я все-таки порывался объяснить:       — Я знаю, что идиот.       — Вот это номер, профессор! — насмешливо сказал Поттер, вскинув брови, — вы перешли в мою касту?       — Не издевайся. Я ведь и сам пытался заверить тебя, что всё творящееся — нормально, а тут вдруг засомневался. Не отказываюсь от своих слов, Гарри. Мы не слишком гармоничная пара.       — Угу, — отозвался тот. Он целовал мои пальцы и ничего более складного сказать не мог. Слева за барной стойкой нас негромко обсуждали официанты.       — И… учитывая наше прошлое… Что мы можем дать друг другу?       — Угу...       — Я имею в виду, ну, посмотри на нас! Ты был прав, в ту нашу первую ночь после празднования в министерстве. А я тогда и не послушал тебя. Даже не знаю, почему… Ты ведь пытался сказать мне, что…       — Угу, — кончик моего пальца оказался у него во рту, и на мгновения я потерял нить разговора.       — … и я теперь всё обдумал… Ты можешь прекратить обсасывать мои пальцы, в конце концов, я говорю с тобой серьёзно.       — Прости, я думал, что тебе нравится.       У Гарри потрясающая улыбка. Он может погасить мой гнев только ею. Стоит ему нежно взглянуть на меня, стоит красивым уголкам прекрасных губ лишь немного приподняться, как внутри у меня всё плавится, словно лёд на сковороде.       — Крутишь мною, как хочешь, — со вздохом сообщил я беспомощно.       Поттер вдруг посерьёзнел. Официант, вознамерившийся было подойти, резко свернул вправо, к другим посетителям.       — Северус. Тебя не должно волновать то, что я к тебе чувствую, — сказал он неожиданно серьёзно. — Чего бы я ни хотел, это только мои проблемы. Не твои. Я… осознаю, что принудил тебя. Осознаю, насколько это тебе отвратительно. Тебя всю жизнь принуждали. Дамблдор со своими разглагольствованиями об искуплении, Волдеморт, вечно рассуждающий про абсолютную власть. Ты не волен был выбирать свою судьбу. Ты был скован обязательствами, долгами, обещаниями. И я сделал с тобой то же самое. Я затащил тебя в постель, когда вообще не имел на это право. И сделал это не единожды. Поддался своим эгоистичным желаниям. А я ведь ничем не заслужил место рядом с тобой. Ты кто, Северус? Герой войны, прошедший через настоящий ад, признанный мастер зелий, настоящий гений в своей области! Мне до тебя расти и расти. Я… только мальчишка-недоучка, пытающийся найти себя. — Гарри сжал мою кисть в своих ладонях так, что мне стало больно. — Я люблю тебя так, что не нахожу в себе сил открыть глаза с утра, если тебя нет рядом. Но я готов принять любое твоё решение. Если ты уверен в том, что между нами ничего не может быть, если ты не хочешь больше быть связанным со мной и желаешь закончить, наконец, эту историю с Мальчиком-Который-Выжил, оставить её позади, я не стану тебя ни к чему принуждать. Я исчезну из твоей жизни.       За окном вдруг неожиданно пошёл снег. Как-то резко, словно в небесной канцелярии открыли кран с надписью “красота!”, и мир в одно мгновение окутался чудом.       Я оглядел Гарри, сидящего напротив, отметил чёрные круги под глазами, будто он не спал много ночей в раздумьях и сердечных муках, слегка мятую, наскоро наброшенную одежду — я прислал ему письмо о том, что хочу встретиться ровно час назад — и вдруг осознал, какую власть имею над сыном своего давнего врага.       Джеймс, ты видишь? Твой сын у моих ног, я могу превратить его жизнь в ад. Я могу сделать его зависимым от меня до такой степени, что он будет ползать вокруг, вымаливая толику нежности и внимания, и радоваться, когда я снизойду до него, чтобы взять его небрежно и быстро, в перерыве между второй и третьей фазой варки зелья, пока медленно закипает котёл. Я могу довести его до такого состояния, когда он забудет себя, полностью растворившись в моих желаниях, потеряет свою личность, будет моей тенью, которая достойна только презрения. Я могу превратить его любовь в ненависть, от которой он будет избавляться ещё очень долго. А она, ненависть, будет точить его изнутри, как термиты точат дерево, пока не останется ничего, кроме оболочки…       Я взял его за руку. Он, конечно, тут же попытался скрыть дрожь и волнение, но я улыбнулся. Когда в последний раз я кому-то улыбался? Внутри у меня как будто разлился горячий мёд.       — Вы самонадеянны до крайней степени, мистер Поттер. Вы, конечно, уверены, что во всём разобрались, и думаете, что вот так запросто, благородным жестом, жертвенно и щедро откажетесь от своего счастья во имя моего? Кто вам вбил в голову подобную чушь?       Если бы не жуткое волнение, которого я Поттеру не показывал изо всех сил, я бы рассмеялся. У мальчишки было такое лицо, будто его ахнули дубиной по голове из-за угла. Я медленно склонил голову к плечу, прекрасно зная, как красиво рассыпаются в этот момент волосы и ловят блики света: мы очень удачно сели, возле окна. Короткий зимний день уже клонился к закату, и солнце уже сменило свой холодно-прозрачный наряд на тёпло-золотой.       Гарри наблюдал за мной неотрывно.       — Вам не приходило в голову, что вы восхитительно прекрасны? И что я могу хотеть вас не только из чувства какого-то абсурдного долга, а просто потому, что я — живой мужчина, а вы – привлекательный молодой человек?       Надо отдать ему должное: его крыша улетела не до конца:       — Я — Гарри Поттер, вы не забыли, профессор?       — Да хоть сам дьявол во плоти, я готов к последствиям.       — Готовы? — сверкнул зелёными глазами Гарри. — Кажется, вы настояли на встрече, чтобы объяснить, почему мы всё-таки друг другу не подходим…       И внутри словно плеснуло кипящим маслом: возбуждение побежало по венам, как жидкий огонь. Каким образом мы вышли из кафе, и что было потом, мне запомнилось сплошным смазанным узором калейдоскопа. Очнулся я снова на кровати, расхристанным и изнемогающим от желания, а Гарри нависал надо мной, целуя, любя…       — Северус, что ты там застыл опять? Замечтался?       Тропка под ногами неожиданно обрывается. В самом сердце леса, там, где сосны-исполины почтительно расступаются, открывается взору истинное чудо — миниатюрная, девственно-чистая снежная поляна. Океан застывшего света, сказочный холст, по которому природа рассыпала мириады драгоценных звёзд. В лучах заходящего солнца каждый кристаллик вспыхивает своим собственным, неповторимым огнем, создаёт ослепительное сияние, от которого слепит глаза.       Солнце, величественно склоняясь к самому горизонту, окрашивает мир в невероятные тона. Снежная белизна поляны вдруг наполняется живым золотом и нежным, едва уловимым розовым шелком. Пронзительно-чистый и неподвижный воздух кажется хрустальным и хрупким. Сосны стоят вокруг. Их изумрудная хвоя, тронутая серебристым инеем, на фоне закатного неба кажется бархатной.       Мороз крепчает, сковывает природу в ледяное изящество, и небо над головой из ярко-голубого превращается в глубокое, бездонное индиго. В мгновении абсолютной гармонии, когда мир кажется застывшей сказкой, я слышу голос Гарри, удивительным образом вплетающийся в хрустальную тишину:       — Ты ведь знаешь, чего мне хочется, да, Северус?       Глаза, цветом спорящие с лесом вокруг, наполняются светом и начинают сиять. Я ухмыляюсь.       — Ну да. Тебя ведь хлебом не корми, дай только что-то испортить, да, Поттер?       И он бежит на середину маленькой полянки, руша девственную гладь снежного покрова, оставляя следы в мягкой белой перине, покрывающей землю. Гарри валится на спину, теряет шапку, разбрасывает в стороны варежки, загребает снег голыми руками, радуется и возится, как ребёнок.       — Северус, иди ко мне!       Ложусь рядом в скрипучую мягкость. Вкус снега я знаю с самого детства. Он тает во рту, оставляя пресный водный привкус и ещё ощущение, будто ты наелся мороза.       — Что ты делаешь?       — А ты попробуй.       — Горло будет болеть. — Гарри смеётся. Его щёки расцвели румянцем, в волосах снежинки застыли серебром. Глаза искрятся весельем. — Северус, ты что! Снег грязный.       Протягиваю ему в руках пригоршню чистого снега. Он секунду смотрит на меня, потом хватает губами самую малость с варежки и вдруг набрасывается на меня с поцелуями. Губы у него мягкие, холодные, мокрые. Мы целуемся в снегу. Он лежит на мне, вдавливая своим телом в сугроб, и я чувствую себя в ледяной колыбели, охватывающей холодом со всех сторон.       — Вставай, а то окоченеешь и будешь чихать, — говорит Гарри, насытившись поцелуями, как дворовый кот сметаной.       — Я в отличие от некоторых не мерзлявый…       В домике жарко. Снаружи его крыша укрыта пышной снежной шапкой, а из трубы в синее небо вьется тонкая струйка седого дыма. Милый, приятный маггл, принимавший оплату и долго извинявшийся за то, что дом ещё не готов к нашему приезду, внял моим просьбам и натопил камин так, что внутри было как в бане. Стоило открыть дверь, как на нас пахнуло теплом, смолистым духом и едва заметным запахом камина.       Нас встречает уютная гостиная. Стены из светлых сосновых бревен, потемневшие от времени книжные полки, маленький обеденный стол на двоих, сервированный хрусталём и фарфором, пушистый ковер на полу, в котором утопают ступни.       Камин выложен из речного камня. В его недрах весело танцуют золотистые искры, а сухие поленья негромко и уютно потрескивают. Жар от огня мягко разливается по комнате, гонит прочь ледяное дыхание зимы.       Возле камина глубокое, мягкое кресло с высокой спинкой. На его подлокотнике небрежно оставлен тяжелый шерстяной плед в крупную клетку, а рядом на маленьком столике стопка миниатюрных книг.       — Какой вид! — Гарри отодвигает плотную штору и открывает панорамное окно от пола до потолка, в котором, словно на написанной маслом картине, застыли заснеженные сосны.       Я прослеживаю взглядом уходящую на второй этаж крутую лестницу. Под самым потолком притаилась огромная двуспальная кровать под белоснежным покрывалом. Втихаря рисую широкий круг палочкой, накладываю лёгкое согревающее заклинание на простыни. Гарри как-то обмолвился, что нет ничего хуже, чем ложиться в холодную постель.       — И что мы будем делать в этом тихом раю вдвоём, Северус?       Гарри раскидывается на диване в живописной позе и задирает голову, глядит озорно. Я медленно спускаюсь с лестницы.       — Сначала ужин, потом то чудо техники, которое зовётся фильмом.       — Мы уже ходили в маггловское кино, ты прекрасно знаешь, что это не чудо. И тут только проектор, — Гарри указал на чёрную коробочку, прицепленную к потолку, — он подсоединяется к телефону…       Я молча вытаскиваю из кармана ещё одно чудо маггловской техники.       — Ты купил смартфон?!       — Ты сказал это так, будто я запорол простейшее зелье.       — Северус! Как же ты смог? Ты что, пошёл в простой маггловский салон связи и просто так купил смартфон? Ты? Большую часть жизни проживший в магическом мире?       — Ну знаешь ли.       Делаю вид, что глубоко оскорбился, и отворачиваюсь от Поттера. С головой ухожу в готовку. Мальчишка долго ковыряется в телефоне. Что там можно делать на протяжении такого количества времени, ума не приложу, но вижу, что ему нравится. Руки мои привычно нарезают овощи, рвут салат, головой я где-то далеко. Перед глазами стоят строгие сосновые кроны, устремлённые в чистое небо, и Гарри, раскинувшийся в нетронутом чистом снегу.       — Тебе помочь?       Меня обнимают за талию горячие руки, сзади прижимается крепкое тело, и шеи касаются мягкие губы. Поцелуи медленные, чувственные, спокойные, неспешные.       — Эдак до ужина мы не доберёмся.       Мои руки замирают: в одной нож, в другой кусок запечёной говядины. Гарри мягко ласкает меня под рубашкой, вытянув её из брюк, гладит поясницу и полоску голого тела повыше ремня.       — Думаешь, я не понял, зачем ты привёз меня в глушь, подальше от людей и запер в этом прекрасном доме?       — А ты что, надеялся и дальше держать меня на сухом пайке, Поттер? — пытаюсь ворчать, но когда тебя так нежно целуют в оголённые плечи - это не так просто, — я бегаю за тобой полтора года и каждую ласку вымаливаю, как…       Бросаю нож на разделочную доску и тут же пытаюсь замаскировать движение так, что нож сам вдруг выпал. Случайно. Прилив раздражения такой сильный и неожиданный, что я несколько раз осторожно вдыхаю.       Руки Гарри меня не отпускают.       — Ты злишься на меня за это. Прости.       — Нет. Не злюсь.       Гарри обходит меня, втискивается между моим телом и кухонным столом, поднимает на меня удивительно взрослые глаза. Иногда мне кажется, что это он старше на двадцать лет, а не я.       — До меня дошло только сейчас, — говорит он огорчённо, привычно и трогательно ласкает кончики моих волос пальцами, — я старался проявлять деликатность, но тебе нужно было другое, Северус. Извини. Я такой дебил. Просто слов нет. Иди ко мне, моя любовь. Иди, я тебя поцелую…       Знаю, что, если не наклонюсь, он до меня ни за что не достанет, разве что возьмёт табуретку, поэтому позволяю себе ехидную ухмылку, прежде чем поддаться.       — О, пожалуйста, пожалуйста, Гарри…       — Я знаю, сейчас, мой хороший, сейчас. Мерлин, да что ж ты так любишь пуговицы!       — Дожился. Меня уже раздевают на ковре. Может, пойдём в кровать?       — По этой адской лестнице? Да мы убьёмся. Я не дойду, так сильно хочу тебя…       — Да неужели? Свершилось, наконец? Я думал, что состарюсь быстрее, чем ты снизойдёшь до моего сморщенного тела.       — Где это оно сморщенное? Ты что такое говоришь, любовь моя? Ну вот тут если только…       — Ой!       — Что?       — Вот так сразу?       — Я только поцелую разок, лишь немножко… Вот здесь. Нравится?       — Ещё!       — Всё, что хочешь, всё… Боже, какой же ты красивый.       — У тебя со зрением проблемы.       — … и нежный весь такой, гладкий. Дай ещё вот тут оближу. Совершенство!       — … и с головой, видимо, тоже… Ай!       — Будете знать, как глупости болтать профессор!       — Гарри…       — Ммм?       — Гарри!       — Что?       — Ещё раз спросишь, прокляну!       Смеётся.       Любит меня до безумия. Чувствую это. Во всех смыслах.       Руки горячие по телу, словно живой огонь, губы, как благословение — мягкие, нежные. И нет ни единого дюйма на мне не поцелованного, не облюбованного. Слова, которые шепчет он мне на ухо, заставляют дрожать всего в мурашках, изнемогать от желания. А когда, внемля мольбам и проклятиям, доведя меня до исступления, до безумства, он всё же входит в меня, сладчайше, совершенно, прекрасно, я отлетаю куда-то ввысь. В то самое хрустальное, застывшее синее небо, потеснённое соснами. Тело моё, душа моя, любовь и всё, что во мне есть, принадлежит ему…       Но я скорее съем все свои старые школьные мантии, чем в этом признаюсь! Да!       Ужинаем мы посреди ночи, на ковре, обложившись тарелками, рассыпая крошки, нарушая все правила этикета. Гарри лежит ничуть не стесняясь, голым задом кверху. Вылавливает пальцами из вазочки засахаренные ананасы и смеется над фильмом, который мы все-таки включили. Золото каминного пламени целует теплом его гладкое, сильное тело, раскрашивает пятнами света, я не могу глаз от него оторвать.       Мне далеко не двадцать, я прячусь в пледе, хотя комплименты, которые мне щедро расточает Поттер, могут вселить уверенность в кого угодно.       Перевожу взгляд на снег за высоким окном. Шторы мы задёрнуть забыли.       На тихий, маленький мирок опускается ночь. Белое окрашивается в густо-синий, лес темнеет стремительно, становится чёрным и беспросветным, теряет свою прозрачность и чистоту. Снег сияет миллионами звёзд.       Почти под утро, когда мы, наконец, добираемся до тёплой постели и долго умираем в объятиях друг друга, после Гарри лежит, прильнув ко мне. Жарко до дурноты, но я лишь обнимаю влажное, разгорячённое тело, притягиваю его ближе. Он рисует кончиками пальцев затейливые узоры на моей груди. А мне хочется лишь смотреть в юную утреннюю серость, вползающую в маленькое окошко прямо над кроватью, и вдыхать запах его волос.       Он пахнет любовью.       — Я очень счастлив с тобой, Северус. Хочу сделать счастливым и тебя.       Прижимаю его к себе крепче. Закрываю глаза. Знаю, что мне приснятся высокие сосны.       — Люблю. Люблю тебя.       “Всё-таки глупое слово”, — думаю, засыпая.       Снаружи на снегу медленно гаснут упавшие звёзды.