Наши собственные правила

Это было их первое Рождество. Свит Питерсон, известный в южном районе как Свит Пи, чувствовал себя здесь, в поместье Торнхилл, словно волк, загнанный в клетку из хрусталя и гирлянд. Он стоял у камина в черной кожаной куртке «Змея», сжимая в руке стакан с виски, который ему пришлось украсть из бара, потому что прислуга даже не подумала бы предложить выпивку «этому хулигану». — Ты мог бы хотя бы попытаться улыбнуться, — раздался за его спиной голос, от которого у него всегда кровь закипала, смешивая лед с огнем. Шерил Блоссом подошла к нему, сверкая алым платьем, облегающим каждый изгиб ее тела. В ее длинных рыжих волосах мерцали золотые нити, а на губах играла та самая надменная улыбка, которая сводила его с ума с первой минуты их знакомства. — Я улыбнусь, когда мы отсюда уедем, — прорычал Свит Пи, не оборачиваясь. — Твоя мать смотрит на меня так, будто я принес чуму в этот твой дурацкий особняк. — Моя мать, — Шерил лениво провела пальцем по его плечу, чувствуя, как напрягаются мышцы под курткой, — считает тебя татуированной ошибкой. И меня это бесит ровно настолько же, насколько заводит. Он резко развернулся. В его темных глазах полыхала ревность, ярость и желание, такие сильные, что Шерил инстинктивно сделала шаг назад, но уперлась спиной в мраморную колонну. — Заводит? — его голос упал до опасного шепота. — Ты хоть знаешь, что я видел сегодня, когда ты «случайно» коснулась руки того парня из частной школы? Когда ты смеялась над его тупыми шутками? Шерил прищурилась, чувствуя знакомый укол азарта. Она любила его таким — грубым, вспыльчивым, готовым разнести весь этот фальшивый мир ради одного ее взгляда. — Ревнуешь, Питерсон? — она подалась вперед, кусая его за нижнюю губу, почти до крови. — Это так по-южному… примитивно. — Ты моя, — прорычал он, припечатывая ладонь к колонне рядом с ее головой. Второй рукой он сжал ее бедро сквозь тонкий шелк платья, с силой притягивая к себе. — И если ты хочешь играть в эти игры, не ной потом, когда я переверну весь этот гребанный праздник вверх дном. — Сделай это, — выдохнула она ему в губы, и в ее голосе не было страха — только жажда разрушения. — Разнеси эту лицемерную вечеринку. Покажи им, кого ты трахаешь по ночам в своей прокуренной квартирке, пока они пьют шампанское. Это был последний гвоздь. Свит Пи схватил ее за затылок, запустив пальцы в густые волосы, и поцеловал так, как умел только он — грубо, жадно, без капли той фальшивой нежности, которую ждали от них их семьи. Шерил вцепилась ногтями в его шею, царапая кожу под воротником рубашки, и застонала ему в рот. — Спальня, — приказала она, задыхаясь, когда он начал покрывать поцелуями ее острую скулу, спускаясь к шее. — Сейчас же. — Нет, — он дернул лямку ее платья вниз, оголяя плечо. — Здесь. Прямо здесь, за этой колонной. Пусть твоя драгоценная мамочка ищет свою маленькую леди. Шерил не стала спорить. Страсть ослепила ее, смешиваясь с торжеством победы. Она хотела этого хаоса. Она хотела, чтобы весь этот чертов город знал: Свит Питерсон принадлежит ей, и плевать она хотела на их правила. Когда в зале раздались шаги, они уже слились в единое целое, заглушая музыку рождественских гимнов шумом собственного дыхания. Шерил кусала его плечо, чтобы не кричать, а он шептал ей на ухо грязные обещания, от которых пламя в камине казалось холодным. — Если я еще раз увижу, как ты с кем-то флиртуешь, — прошипел он, сжимая ее бедра так, что наверняка останутся синяки, — я закую тебя в эту дурацкую цепь от люстры и не выпущу, пока ты не выучишь, чье имя кричать по ночам. — Только попробуй, — выдохнула она с улыбкой победительницы, наслаждаясь его собственнической хваткой. — И тогда я заставлю тебя носить эти уродливые смокинги на каждом ужине с моей семьей. Он усмехнулся, глядя в ее горящие глаза, и поцеловал ее уже мягче, почти нежно, зная, что эта война — их вечная игра, их лучшее Рождество, где подарком была сама возможность сжигать друг друга дотла и возрождаться заново в объятиях врага, который стал единственным родным человеком. Шаги становились ближе, цоканье каблуков по мраморному полу звучало как приговор. — Шерил Марджори Блоссом, — ледяной голос Пенелопы Блоссом разрезал воздух. — Немедленно выйди оттуда, пока я не позвала охрану. Шерил замерла, но в её глазах не было страха — только торжество. Свит Пи почувствовал, как её пальцы впились ему в предплечье, не отпуская, а наоборот, притягивая ближе. — Кажется, нас накрыли, — прошептала она с опасной усмешкой, поправляя съехавшую лямку платья с нарочитой медлительностью. — Только если ты этого захочешь, — хрипло ответил он, убирая прядь волос с её лица. — Мы можем выйти через чёрный ход. Или… — Или мы выйдем через парадную дверь, держась за руки, — закончила за него Шерил, её подбородок вздёрнулся в привычном жесте вызова. — Я не прячусь, Питерсон. Никогда. Она выскользнула из-за колонны первой, и Свит Пи увидел, как вытянулось лицо Пенелопы. Мать Шерил стояла, сжимая бокал с шампанским так, что он вот-вот должен был треснуть. За её плечом маячил отец Шерил — Клиффорд Блоссом, чьё лицо выражало смесь ярости и отвращения. А чуть поодаль собралась целая группа гостей: тётушки, кузены, какой-то сенатор с женой, все они таращились так, будто на сцене разыгрывался главный спектакль вечера. — Дорогая, — голос Пенелопы дрожал от сдерживаемой злобы, — ты что, с ума сошла? С этим… с этим… — С моим парнем, — сладко произнесла Шерил, беря Свит Пи за руку и демонстративно переплетая пальцы. — Мама, папа, вы же знаете Свита. Или вы предпочитаете, чтобы я представляла его как человека, с которым я сплю уже полгода? По толпе гостей прокатился приглушённый шёпот. Кто-то ахнул, кто-то отвернулся, прикрывая рот веером. Свит Пи ощутил, как в нём поднимается знакомая волна гнева — не на Шерил, а на этих напыщенных индюков, которые смотрели на него так, будто он был грязью под их идеально начищенными туфлями. — Сладкая, — обратился он к Шерил, наклоняясь к её уху, но достаточно громко, чтобы все слышали, — может, нам правда стоит уйти? А то я сейчас скажу что-нибудь, после чего твой папа точно вызовет полицию. — Не смей разговаривать с ней в таком тоне, — шагнул вперёд Клиффорд Блоссом. — Ты вообще кто такой, чтобы являться в мой дом, пить мой виски и… — Ваш виски дерьмовый, мистер Блоссом, — перебил Свит Пи, чувствуя, как пальцы Шерил сжали его руку в предупреждении, но он уже не мог остановиться. — И в ваш дом меня пригласила ваша дочь. Потому что, в отличие от вас, я не стыжусь того, кого люблю. Тишина стала оглушающей. Пенелопа побледнела, её бокал всё-таки упал на пол, разлетевшись осколками. Клод побагровел, и если бы не присутствие гостей, он, вероятно, бросился бы на парня. Но Шерил… Шерил рассмеялась. Это был не тот вежливый, светский смех, который она использовала на приёмах. Это был дикий, настоящий смех, который она позволяла себе только с ним, в их маленькой квартирке, когда они валялись на диване и смотрели старые фильмы. — О, боже, — выдохнула она, прижимаясь лбом к его плечу. — Ты просто… ты невыносим. — Я знаю, — он обнял её за талию, притягивая ближе, и посмотрел прямо на Клода. — Мы уходим. Спасибо за гостеприимство. — Если ты выйдешь за эту дверь, — голос Клода зазвучал угрожающе низко, — ты лишаешься всего. Машины. Карманных денег. Трастового фонда. Этого дома. — Папа, — Шерил повернулась к отцу, и в её взгляде не было и тени колебаний, — этот дом пахнет лицемерием. А деньги, которые вы мне даёте, всегда имели одну цель: купить моё послушание. Я больше не продаюсь. Она потянула Свит Пи за собой, и они пошли через весь зал — под взглядами гостей, под шепотки и осуждение. У дверей Шерил остановилась, оглянулась и бросила матери: — Кстати, мам, твой пунш отвратителен. Слишком много корицы. А потом они вышли в холодную декабрьскую ночь, и снег тут же начал оседать на их волосах, на её обнажённых плечах, на его чёрной кожаной куртке. — Чёрт, — выдохнул Свит Пи, когда дверь за ними захлопнулась. — Ты только что потеряла миллионы, Блоссом. — Значит, теперь тебе придётся меня содержать, Питерсон, — она повернулась к нему, и в её глазах горел тот самый огонь, который он полюбил. — Надеюсь, у тебя есть план. Он усмехнулся, сгрёб её в охапку и прижал к себе, не обращая внимания на холод. — План такой: мы едем ко мне, греемся, заказываем китайскую еду, потому что я не умею готовить, и отмечаем Рождество так, как оно должно отмечаться. Без твоих придурковатых родственников и сраного смокинга. — А подарки? — спросила она, обвивая руками его шею. — Твой подарок сейчас в моих штанах, — хмыкнул он, но тут же получил лёгкий шлепок по груди. — Грубиян. — Твоя грубиянка, — поправил он, целуя её в замёрзшие губы. — Навсегда. Они сели в его старый пикап, который стоял между двумя «мерседесами» семьи Блоссом, и Свит Пи завёл двигатель. Шерил сидела, прижавшись к нему, и смотрела, как особняк Торнхилл исчезает в зеркале заднего вида. — Ты не жалеешь? — спросил он, выруливая на заснеженную дорогу. — А ты? — ответила она вопросом на вопрос. — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше, — он взял её руку и поцеловал костяшки пальцев. — И о том, что у меня нет для тебя нормального подарка. Шерил улыбнулась той самой улыбкой — опасной, обещающей, от которой у него всегда перехватывало дыхание. — Ты — мой подарок, Питерсон. И единственное, что я хочу на Рождество, — чтобы ты продолжал быть собой. Грубым, вспыльчивым, ревнивым придурком. Моим придурком. — Это я могу, — усмехнулся он, нажимая на газ, и пикап рванул вперёд, оставляя позади богатство, лицемерие и весь этот мир, который никогда не смог бы их понять. В маленькой квартирке на окраине Южного района их встретил запах старой мебели и свободы. Они разулись, стянули с себя одежду, которая пахла чужим домом и чужими правилами, и упали на узкую кровать, сплетаясь в клубок из рук, ног, поцелуев и обещаний. — Я буду скучать по твоему джакузи, — прошептала Шерил, когда он навис над ней, разглядывая её в тусклом свете уличного фонаря. — А я буду скучать по твоему лицу, когда ты скажешь отцу, что он козёл, — ответил он, проводя носом по её шее. — Но ты сделала правильный выбор, Шерил. — Я всегда делаю правильный выбор, — выдохнула она, изгибаясь под ним. — Просто иногда правильный выбор выглядит как ошибка для всех остальных. Их Рождество наступило ровно в полночь, когда старые часы на стене пробили двенадцать, и весь город за окном засиял огнями. Оно было шумным, жарким, полным поцелуев и царапин на спинах, смеха и тяжёлого дыхания. Идеальное Рождество для двух людей, которые сожгли свои мосты, чтобы построить новый дом — пусть бедный, пусть тесный, но их собственный. Утром Свит Пи проснулся первым. Шерил спала, раскинув рыжие волосы по его подушке, и выглядела почти невинной — если бы не следы от его губ на ключице и синяки на бёдрах, которые он оставил прошлой ночью. Он долго смотрел на неё, чувствуя, как что-то тёплое и огромное распирает грудь. Осторожно выбравшись из кровати, он натянул джинсы и прошёл на кухню. Кофеварка зашипела, наполняя комнату ароматом. Он порылся в шкафу, нашёл коробку с печеньем, которое купил накануне, и уже хотел вернуться в спальню, когда заметил маленький свёрток, торчащий из его куртки. Он развернул его — внутри оказался брелок в виде змеи, вырезанный из красного дерева, и записка: «Чтобы ты всегда находил дорогу домой. К дому, где я. С Рождеством, грубиян». Свит Пи усмехнулся, чувствуя, как горло сжимается. Он думал, что они договорились не дарить подарков, потому что у него не было денег на что-то достойное. Но эта девчонка… эта невыносимая, огненная девчонка всё равно умудрилась его удивить. Он вернулся в спальню, присел на край кровати и легонько потряс её за плечо. — Эй, Блоссом. Просыпайся. — М-м-м, — она зажмурилась сильнее. — Убей меня, если ещё не рассвело. — Рассвело. И у меня для тебя кое-что есть. Шерил приоткрыла один глаз, увидела его серьёзное лицо и села, кутаясь в одеяло. — Ты же говорил, что нет подарка. — Я соврал, — он протянул ей небольшую бархатную коробочку, которую держал в шкафу уже месяц, не решаясь подарить. — Открывай. Внутри оказалось кольцо. Не бриллиант, какой она могла бы получить от своей семьи, а простое серебряное кольцо с крошечным рубином, напоминающим цвет её волос. Шерил замерла, глядя на него. — Это не обручальное, — быстро сказал Свит Пи, и впервые за долгое время в его голосе проскользнула неуверенность. — Я знаю, что мы ещё слишком молоды для всего этого дерьма. Просто… я хотел, чтобы у тебя было что-то, что напоминало бы тебе о том, что ты не одна. Даже когда мы ссоримся. Особенно когда мы ссоримся. Шерил смотрела на кольцо, и её глаза блестели — но она ни за что не призналась бы, что это слёзы. — Ты идиот, — прошептала она, надевая кольцо на безымянный палец правой руки. — Настоящий идиот. — Твоя идиотка, — поправил он, улыбаясь. — Твоя идиотка, — эхом отозвалась она, и бросилась ему на шею, опрокидывая обратно на кровать. Они провалялись в постели до полудня, пока телефон Шерил не взорвался сообщениями от матери, отца, кузенов и даже от семейного адвоката. Она молча выключила звук и отложила телефон в сторону. — Не хочешь ответить? — спросил Свит Пи, перебирая её волосы. — Они хотят, чтобы я вернулась, извинилась и забыла о тебе, — она пожала плечами. — Знаешь, что я им скажу? — Что? — Что они могут засунуть своё Рождество в то самое место, куда не проникает солнечный свет. Свит Пи рассмеялся — громко, искренне, и Шерил смотрела на него с таким выражением, будто он был единственным человеком на всей планете. — Знаешь, — сказал он, притягивая её ближе, — а это было лучшее Рождество в моей жизни. — Подожди, — она хитро прищурилась. — У нас ещё есть целый день. И, кажется, я обещала научить тебя готовить нормальную еду, а не эту унылую китайскую лапшу. — О, нет, — он закатил глаза. — Только не говори, что мы будем печь это ваше… что это… печенье? — Имбирные пряники, Питерсон. Мы будем украшать их глазурью, и если ты хоть раз скажешь, что это не мужское дело, я высыплю муку тебе на голову. — Я бы посмотрел, как ты попробуешь. Она попробовала. Через час их маленькая кухня была завалена мукой, сахаром и имбирным тестом, а Свит Пи стоял у раковины с театрально-обиженным видом, потому что Шерил действительно высыпала ему на голову целый пакет. — Ты — ведьма, — заявил он, стряхивая белую пыль с волос. — А ты — мой любимый идиот, — она подошла к нему, обмакнула палец в глазурь и провела белую полоску по его скуле. — И это самое лучшее Рождество в моей жизни тоже. Он поймал её за талию, прижимая к себе, и поцеловал, чувствуя сладкий вкус глазури на её губах. — Обещай мне кое-что, — прошептал он, утыкаясь лбом в её лоб. — Что? — Что каждый год мы будем делать это. Печь эти долбаные пряники, ссориться, мириться, и чтобы никакие Блоссомы, никакие деньги, ничто на свете не встало между нами. Шерил улыбнулась той самой улыбкой, ради которой он был готов перевернуть мир. — Обещаю, Питерсон. Но только при одном условии. — Каком? — В следующем году ты покупаешь нам нормальную ёлку. Не эту жалкую ветку, которую ты притащил с улицы. — Эй! — возмутился он. — Это была очень достойная ветка! Она рассмеялась, и этот смех эхом разнёсся по маленькой квартирке, наполняя её светом и теплом. За окном падал снег, прикрывая белым покрывалом следы их вчерашнего побега, а внутри — внутри горел огонь, который не могли погасить никакие миллионы и никакие Блоссомы. Потому что у них было главное: они были вместе. И этого было достаточно, чтобы сжечь дотла любой мир, который посмеет им помешать. — С Рождеством, Шерил, — прошептал Свит Пи, касаясь губами её виска. — С Рождеством, Свит Пи, — ответила она, сжимая в ладони подаренное кольцо. — С Рождеством, мой грубый, вспыльчивый, самый лучший враг. И на губах у неё цвела улыбка победительницы — потому что в этой войне под названием «любовь» они оба выиграли.