Тепло твоих ладоней

Снег кружился за окном, густо засыпая улицы Хокинса. Майк нервно поглядывал на часы. Он уже трижды поправлял гирлянды на ёлке и дважды переставлял кружки с какао на журнальном столике, чтобы они не остыли. Наконец, в дверь раздался сдержанный стук. Майк распахнул её. На пороге стоял Уилл, весь осыпанный искрящимся снегом, похожий на замерзшего снегиря. Щёки и кончик носа были алыми, а губы посиневшими от холода. — Прости, что поздно. Автобус встал в снежном заносе почти на час, — выдохнул он, и дыхание тут же превратилось в облачко пара. — Ничего, главное — добрался. Заходи быстрее , сейчас согреешься! — Майк поспешно втянул его в прихожую, захлопывая дверь перед зимой. Пока Уилл стряхивал снег с ботинок, Майк снял с него промокшую куртку и нахмурился, ощутив ледяную влагу ткани. — Уилл, ты же продрог насквозь. Иди к камину. Он подтолкнул его в гостиную, к дивану, где уже потрескивали поленья. Уилл сел на край, сжавшись в комок, и потянулся руками к огню. Майк увидел его пальцы — белые, почти восковые, с синевой у ногтей. — Где перчатки? — спросил он, садясь рядом. Уилл смущённо отвел взгляд, продолжая тереть ладони друг о друга. — Забыл в спешке. А в карманах... ветер гуляет, совсем не греет. Я думал, быстро дойду от остановки. — Боже, — пробормотал Майк. Без лишних слов он взял обе руки Уилла в свои. Контраст был шокирующим: его собственные ладони были тёплыми и сухими, а пальцы Уилла — ледяными осколками зимы. Майк осторожно, но настойчиво начал согревать их, обхватывая, растирая, дыша на побелевшие костяшки. — Нельзя же так, понимаешь? Ты же заболеешь. — Просто не думал, что так холодно, — тихо сказал Уилл, не отводя взгляда от их соединённых рук. — Вот именно — не думал. А я тут волновался, — голос Майка дрогнул, выдавая ту тревогу, что клокотала у него внутри всё время, пока Уилл был вдали, в колледже. Он не выпускал его рук, продолжая согревать своим теплом, большими пальцами аккуратно разминая окоченевшие суставы. — Хочешь еще горячего шоколада? — спросил Майк. Уилл кивнул, улыбка тронула уголки его губ. — С зефирками? — Всегда с зефирками. — Майк направился на кухню. Пока вода нагревалась, он смотрел в окно на заснеженную улицу. Его мысли, как всегда, возвращались к Уиллу. К тому, как его сердце сжималось каждый раз, когда Уилл упоминал новых друзей из колледжа. К той ревности, которую он тщательно скрывал. К тому, как он ловил себя на мысли, что смотрит на Уилла дольше, чем должен. Майк всегда знал, что Уилл особенный для него, но только в последний год эта "особенность" обрела новое, тревожное и прекрасное измерение. — Ты там не заснул? — донесся голос Уилла из гостиной. — Нет, просто... задумался, — крикнул Майк в ответ, наливая кипяток в кружки. Он вернулся с двумя кружками. Уилл взял свою, их пальцы ненадолго соприкоснулись. Майк снова почувствовал холод его пальцев. — Держи двумя руками.  Уилл послушно взял кружку, его пальцы всё ещё плохо слушались. Майк тут же снова обхватил его свободную руку, продолжая делиться теплом. Они сидели так в тишине, прерываемой лишь потрескиванием огня. Тепло какао и настойчивое, нежное тепло Майковых рук медленно прогоняли холод. Дрожь в плечах Уилла поутихла. — Лучше? — спросил Майк, его голос был непривычно мягким. Уилл кивнул, сделав глоток сладкого напитка. — Да. Спасибо. И за какао тоже.  — Я всегда волнуюсь о тебе, знаешь ли, — признался Майк, не отпуская его. — Когда ты уехал, я... я думал о тебе каждый день. Боялся, что ты забудешь о нас. Обо мне. Уилл посмотрел ему в лицо. Его глаза были блестящими. — Я никогда не мог бы забыть тебя, Майк. Ты... ты для меня самый важный человек. Слова висели в воздухе, тяжелые и значимые. Майк видел, как Уилл боролся с собой, как его горло сжалось. — Майк, я... — голос Уилла дрогнул. — Я должен сказать тебе... — Не надо, — шепнул Майк, но Уилл покачал головой. — Нет, должен. Потому что это правда, и я ношу ее в себе так долго, что, кажется, она сожжет меня изнутри. — Он сделал глубокий вдох. — Я люблю тебя. Не как друга. Не как брата. Я... я влюблен в тебя. И мне так страшно это говорить, но если не скажу сейчас, в эту рождественскую ночь, то, наверное, никогда не решусь. Слезы катились по щекам Уилла, но он не отводил взгляд. Майк слушал, и мир вокруг словно замер. Все его собственные сомнения, страхи, нежные мысли и ночные мечты — все вдруг обрело смысл. Все эти месяцы тоски, эти письма, которые он перечитывал по сто раз, эта ревность, эта потребность защищать Уилла, быть рядом... Это была любовь. Всегда была. Он не сказал ни слова. Потому что в этот момент слова казались слишком малыми, слишком неадекватными для того, что бушевало в его груди. Вместо этого он мягко прикоснулся к щеке Уилла, смахнув слезу большим пальцем. Увидел, как глаза Уилла расширились от неуверенности, страха ожидания. И тогда Майк наклонился и поцеловал его. Это был нежный поцелуй, полный всего несказанного за годы дружбы, полный обещаний и понимания. Губы Уилла сначала замерли от шока, а затем ответили — неуверенно, робко, но с такой искренностью, что у Майка перехватило дыхание. Когда они наконец разъединились, Майк прижал лоб ко лбу Уилла. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже люблю тебя. Всегда любил. Просто боялся назвать это правильным именем. Уилл выдохнул, и это был звук освобождения, звук счастья. — Правда? — Правда, — Майк снова поцеловал его, уже увереннее. — И я не отпущу тебя. Никогда. Они стояли, обнявшись, в свете рождественских огней, а снег за окном продолжал танцевать в ночи. И Майк наконец-то понял, что дом — это не место. Это человек. И его домом всегда был Уилл Байерс. — Обещаешь? — тихо спросил Уилл. — Обещаю, — сказал Майк, целуя его в лоб. — С Рождеством, Уилл. — С Рождеством, Майк.