Бесполезное искусство существовать

Рабочий день начинается с чашки обжигающего, бодрящего кофе. Через окно пробиваются тонкие лучи солнца, освещая и будто оживляя этот пустой кабинет. Настроение — на планке чуть выше обычного. Работы на день не так много, и то несвойственное ему состояние, что было пару дней назад, перекроется сегодняшним днём. Идиллию прерывает оглушительный стук в дверь. — Доброе утро! А у вас сегодня хорошее настроение, есть повод? — заразившись утренней энергией, с широкой улыбкой поинтересовалась помощница, складывая на столе дополнительную кипу бумаг. — Доброе утро, — Иван пропускает вопрос, слетевший с её накрашенных губ, лишь натягивает улыбку и продолжает пить кофе. Просматривая бумаги мельком и слушая на фоне бесконечную болтовню, он поднимает взгляд. — Что-то ещё? — в очередной раз прерывает девушку. Это уже начинает входить в привычку. — Ах, да! Вчера взяла все необходимые данные у того ворчливого парня и занесла их в систему. Иван в ступоре. Я не забываю о таких вещах, — в доказательство полез в компьютер, чтобы проверить новые записи. Мужчина нахмурился, сосредоточившись на поисках. В бесконечной колонке с датами не мог найти ни одну пятничную запись. Но отыскал сегодняшнюю, пока на фоне ругали его нового пациента. На рабочем компьютере он нашёл нужную карту по диагнозу. Имя — Тилл. Интригующе. Это имя он запомнит. — Даже сказал, что больше никогда сюда не придёт из-за ужасного обслуживания. Какой хам! — Помощь нужна всем, даже таким. Вы хорошо потрудились, — голос Ивана звучал ровно. — Теперь можете возвращаться к работе. Девушка, услышав комплимент, вся зарделась, светясь от счастья, как светлячок в ночном лесу. Поблагодарив врача, она отправилась по своим делам. Иван перевёл взгляд на горящий монитор. Он несколько секунд смотрел на эти четыре буквы, как на шифр к тому самому хаосу. А потом его пальцы сами потянулись к телефону. Гудки шли мучительно долго. Уже казалось, что никто не ответит, как в трубке раздался резкий голос: — Кто звонит? — Тон был таким же ворчливым и раздражённым, будто его отвлекли от чего-то важного. — Иван. Ваш лечащий врач, — спокойно произнёс он заготовленную фразу. — Откуда у вас мой номер?! — возмущению не было предела. — Нашёл по медицинской карте. — Чуть тише Иван разобрал бормотание: «Чёрт…» — И нахрена мне звонить? — Сломанная рука за день не восстанавливается. Прошу записаться на терапию и еженедельные осмотры. В ожидании ответа Иван прислушался и услышал сплошные приглушённые ругательства. И всё же, пересилив себя, парень бросил: — Ладно! Гудки дали понять, что разговор окончен. И вот на следующий день новый пациент здесь. Такой же потрёпанный и взбалмошный, как при первой встрече, с гипсом, крепко обмотанным на плече. Выглядит намного лучше, чем до операции, но круги под глазами, ставшие ещё темнее, не дают покоя. Первый приём проходит в полном отчуждении. Осмотр сопровождается взглядом поверх головы Ивана и односложными, отстранёнными ответами. «Ничего не болит. Когда уже могу уйти? У меня нет времени тут сидеть». И будто подтверждая свои слова, он каждые несколько секунд прожигает циферблат часов. И, наплевав на просьбу сделать рентген, с раздраженным видом Тилл уходит. Иван не был в восторге от такого приёма. Он провёл сеанс наблюдения и получил нулевой результат: лишь поведенческие помехи — недовольный взгляд и спешка, — но ни одного значимого параметра для анализа. Всё, что у него осталось, — это всё та же неразобранная фраза, застрявшая в памяти. Она закрепилась в его голове на долгие сутки. Крутилась повсюду: пока шипело мясо на сковороде, во время операции, когда отбивалось ритмично сердце пациента, перед сном, когда он проверял своё безупречное расписание. Эта фраза будто дробила надвое все дела Ивана, заставляя усомниться в правильности своих действий. Ему были необходимы новые данные, чтобы наконец сложить всё воедино. А для этого нужен был прямой источник этих слов. Иван решил, что второй приём обязан пройти информативнее. Нужно было сменить тактику. Найти тему, которая его зацепит. Единственная ниточка — тот самый заляпанный холст. Спустя неделю Тилл будто оттаял и был более расслабленным, но каким-то угрюмым. Всё так же нехотя отвечал на вопросы о самочувствии и постоянно поглядывал на часы. — Может, хватит сверлить часы взглядом? — подметил Иван, обращая на Тилла свой пронзительный взгляд. — Не хочу здесь находиться. Здесь тошнотворная белизна и мертвецкий холод. Вы точно хирург, а не патологоанатом? Ивана задели эти слова, бьющие по его профессиональной гордости, словно он вскрывал трупы, а не спасал жизни. — Хирург. И можете не сомневаться в моей квалификации. Тилл на это только закатил глаза и отвернулся к окну. Спустя некоторое время Иван прерывает тишину, не отрываясь от отчёта, но краем глаза наблюдая за реакцией: — А как ваша картина? Вы закончили те кровавые кляксы на холсте? Тилл до этого не придавал значения пустой болтовне, пока оскорбительное слово не упало камнем по голове, лишая дара речи. Иван надеялся на продолжение диалога, затронув интересную для парня тему, но нужный пазл так и не нашёлся. Повисло неловкое молчание, которое прервал нервный стук ноги Тилла об пол. — Можете быть свободны. Хорошего дня, — произнёс Иван, и дверь в ту же секунду хлопнула. Перед уходом врач успел разглядеть его лицо: сведенные скулы, гневный взгляд, неровное дыхание. Он явно был чем-то задет. Второй приём потерпел полный провал. А на третий и четвёртый Тилл просто не соизволил прийти. Иван уже собирался звонить, чтобы прочесть лекцию о важности осмотров, как раздался стук в дверь, и знакомая белобрысая макушка показалась из-за неё. — Тебя ещё долго ждать? Иван окончательно перестал понимать логику действий этого парня. Единственное, что он смог выдавить, это: — Доброе утро, — с конфузом произнёс он. В ответ раздался тихий смешок. Зайдя в смотровую, Тилл быстро дошёл до стола, плюхнулся на стул, закинул ногу на ногу, подпер щёку рукой и скучающе уставился в окно. Иван, чтобы не спугнуть прибывшего пациента, решил вести себя строго профессионально. Никаких личных вопросов — только состояние больного. Стандартный набор: «Как себя чувствуете?» — Нормально. «Принимаете лекарства?» — Да. «Ощущаете покалывание, раздражение?» — Нет. Всё нормально. Кивнув самому себе, Иван берётся за единственный лист на столе — снимок рентгена. Поднимает голову и видит показательную сцену: Тилл, с видимым усилием, сосредоточенно разглядывает ногти на здоровой руке, изображая полную поглощённость этим процессом. Ивана это позабавило. Получалось, что под маской полного пренебрежения пациент всё-таки выполнил его указание. Иван хмыкнул и скрыл незаметную улыбку за снимком, рассматривая почти сросшуюся кость под светом лампы. Как вдруг Тилл начинает тараторить, отчего врач вздрагивает и поражённо внимает. — Я, кстати, закончил картину. Ну, ту, которую ты две недели назад обосрал. Могу показать. Не дожидаясь ответа, он резко вскакивает и направляется к картине у двери. Нахально разорвав картонную обёртку, Тилл в заключительный момент сканирует полотно, удовлетворённо кивает себе. Берёт картину одной рукой и возвращается к столу. Ставит её на стул оборотной стороной. Глубокий вдох. С вызовом в горящих глазах он смотрит на Ивана и переворачивает холст. Иван приготовился поразиться, ожидая увидеть нечто реалистичное и грандиозное. Но реальность полна разочарований: вместо натюрморта или пейзажа его встречает абстрактная мазня из кучи точек, линий и штрихов. Не понимая, что здесь изображено, Иван произносит: — Отлично получилось. Мне нравится, — и притворно растягивает губы в подобии вежливой улыбки. — Правда? Я знал, что до тебя дойдёт весь посыл, когда картина будет закончена! — с восторгом восклицает Тилл. В его зрачках виднеются искорки, а на щеках проступает лёгкий румянец. — Ну и что думаешь? — Он упёрся рукой в стол и резко приблизился, выжидая ответ. Иван ещё раз взглянул на картину, пытаясь найти что-то привычное глазу, силуэты, формы — и потерпел крах. Безнадёжно вздохнув, он вернулся к восторженному взгляду. — Честно говоря, у меня нет слов, — опустил он глаза на стол, чтобы его не уличили во лжи. Отчасти это была даже правда. Приняв это за очередной комплимент, Тилл отмахнулся рукой, как от назойливой мухи, но ухмылка всё же расплылась по его лицу. — Хватит умасливать, скажи, что конкретно тебе понравилось, — до сих пор на веселе ответил он, в очередной раз не соблюдая субординацию. Иван чувствует нарастающую катастрофу. Стараясь перевести тему, он елейно произносит: — Знаешь, я ведь не художник и не смогу по достоинству оценить высокое искусство. Мне вот интересно, как ты дорисовал одной рукой? — Иван… Ты сейчас мне пиздишь? — тихим, угрожающим тоном говорит Тилл, прожигая взглядом главврача. — Тилл, не употребляйте нецензурную лексику в общественных местах, — продолжает уходить от темы Иван. Она тебе не нравится, я прав? — язвительно огрызнулся парень. — Честно говоря, я даже не понимаю, что здесь нарисовано. Напоминает детскую мазню, — спокойно ответил Иван, сказав именно то, что от него ждали — правду. Тилл замер. Казалось, даже воздух в кабинете перестал двигаться. Его лицо исказила не злость, а что-то похожее на острую, физическую боль. Он резко схватил картину так, что пальцы впились в холст, развернулся и выбежал, грохнув дверью так, что с полки упала папка. Иван перевёл взгляд на упавшую папку — очевидное нарушение порядка. Он встал, поправил её, поставил точно по линии с другими. На мгновение стало легче — привычный ритуал исправления ошибки сработал. Но внутри неразрешимое противоречие. Часы тикают в угнетающей тишине, подчёркивая, что время, отведённое на его «эксперимент», вышло.