Игрушки

      В холле отеля Хазбин пахло хвоей, дешевым глинтвейном и отчаянием. Не то чтобы отчаяние было новым ароматом для этого заведения, но к привычному букету греха и тления примешивалась теперь нота вынужденного, коммерчески-одобренного веселья.       Король Ада, Люцифер Морнингстар, стоял в проеме, наблюдая за суетой. Его дочь, Чарли, с лицом, озаренным энтузиазмом, возводила в центре зала гигантскую, слегка кривоватую елку. Бакс, похоже, был ответственным за гирлянды, которые мигали в отчаянно непоследовательном ритме. Энджел Даст, небрежно развешивая серебряный дождь, выглядел так, будто готов был использовать его как удавку для следующего нежеланного гостя. — И что это за новое унижение, дорогая? — спросил Люцифер, материализуясь рядом с Чарли с характерным хлопком и облачком блесток.       Чарли вздрогнула, но тут же улыбнулась во все лицо. — Папа! Это наш новогодний проект! Видишь ту огромную коробку? Там игрушки. Каждый постоялец, каждый сотрудник отеля должен вытянуть одну наугад и повесить на елку!       Люцифер прищурился. — Позволь угадать. Это метафора? Каждая душа уникальна, но вместе мы создаем нечто прекрасное, бла-бла-бла, искупление через коллективное рукоделие? — Не только! — Чарли понизила голос, в котором зазвенел оттенок конспирации. — Видишь ли, есть… небольшое волшебство. Очень старое, из прошлого. Если два человека, в нашем случае демонов и других, вытянут и повесят на елку одинаковые игрушки… они становятся парой на весь праздник! Обязаны провести время вместе, узнать друг друга лучше! Это шанс сломать "барьеры", выстроеные в них, и позволить кому-то быть рядом, довериться. Люцифер фыркнул. — Звучит как принудительная социализация для социопатов. А что, если я вытяну, скажем, розового пони, а второй такой же достанется, не дай Бог, каким-нибудь графоманом-импом? Я должен буду слушать его сонеты весь вечер? — Правила есть правила, папа! И для тебя тоже! — Чарли говорила тоном, не терпящим возражений. — Это для духа команды! Для… семейности!       Тем временем к коробке начали подтягиваться обитатели отеля. Хаск подошел, засунул лапу внутрь и вытащил потрепанного плюшевого чертенка с одной пуговицей вместо глаза. — Хах, похож на меня после драки в баре Грешник, — проворчал он и повесил игрушку на нижнюю ветку.       Ниффти, кокетливо хихикая, вытянула блестящий шарик цвета ее кожи. Вэгги достала крошечного пластикового паука.       Люцифер наблюдал со смесью брезгливости и скуки. Его взгляд скользнул по залу и наткнулся на фигуру, стоящую в тени лестницы. Аластор, Радио-Демон, оперся на свой микрофон-трость, и его неизменная, растянутая в оскале улыбка казалась особенно язвительной на фоне этой дурацкой праздничной мишуры. Его глаза встретились с взглядом Люцифера. В воздухе на секунду запахло озоновым разрядом и старым винилом. — А что наш местный каннибал-диджей? Неужели и он подчинится твоему глупому ритуалу, солнышко? — пробормотал Люцифер.       Как будто услышав, Аластор плавной, почти бесшумной походкой, направился к коробке. Он не сунул туда руку, а лишь провел над ней ладонью. Из недр коробки что-то само выпрыгнуло ему в пальцы. Это был ангел. Но не сияющий херувим, а ангел из темной, почти черной фольги, с крыльями, острыми, как бритвы, и лицом, на котором черной краской была нарисована загадочная, чуть кривая улыбка. Он повесил его на самую верхушку, так, что фольгированный ангел затмил собой кривоватую звезду, возведенную Чарли. — Как театрально, — скривился Люцифер. — Ладно, ладно. Да покончим с этим фарсом.       Он щелкнул пальцами, и игрушка сама выпорхнула из коробки прямо к нему в руки. Он посмотрел на нее и замер.       У него в руках был точно такой же ангел. Из той же темной, переливчатой фольги, с такими же острыми крыльями и нарисованной черной ухмылкой. Совпадение? Волшебство коробки? Или… вызов? Чертовских глупо.       Люцифер почувствовал, как по его спине пробежал холодок, который ему, повелителю огненных бездн, был совершенно не свойственен. Он медленно поднял глаза. Аластор все еще стоял у елки, наблюдая за ним. Его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнула искра живого, не притворного интереса. И предвкушения. — О, как забавно! — взвизгнула Чарли, хлопая в ладоши. — Папа, у тебя и Аластора парные игрушки! Значит, вы — пара на празднике! Вы должны быть вместе на всех мероприятиях! Танцевать, ужинать, обмениваться… э-э-э… любезностями!       В холле повисла гробовая тишина. Даже гирлянда на секунду перестала мигать. Хаст замер с кружкой пойла на полпути ко рту. Энджел прикрыла глаза, как будто молясь о скором конце света. Эта новая парочка не сулила ничего хорошего.       Люцифер заставил себя рассмеяться — высоким, звенящим, неестественным смехом. — Ха! Ха-ха-ха! Ну что ж, какая очаровательная шутка старой адской магии! Полагаю, мне придется потерпеть общество нашего маэстро на один вечер. Только не надейтесь на дуэт на фортепиано, дорогие!       Аластор приблизился. Его тень, длинная и искаженная, накрыла Люцифера. — Ваше Величество, — его голос зазвучал как голос диктора из давно забытой передачи, полный фальшивой почтительности. — Какая неожиданная… и интригующая случайность. Я с нетерпением жду нашего совместного времяпрепровождения. Уверен, у нас найдется много тем для беседы.       Последние слова он произнес так, будто они означали что-то вроде «расчленения» и «поедания внутренних органов под джазовый аккомпанемент».       Люцифер выпрямился во весь свой невысокий рост. Блестки вокруг него вспыхнули ярче. — О, да, маэстро. Много. Например, мы можем обсудить твой дурной вкус в декоре или твою привычку вставлять джазовые пассажи в моменты, требующие деликатной тишины.       Аластор мягко постучал тростью об пол. — А я, в свою очередь, мог бы прокомментировать ваш избыточный пастельный гардероб, сир. Но, полагаю, праздничный дух требует… снисхождения.       Их взгляды скрестились, как шпаги. В воздухе трещало напряжение. Чтож. Игра началась.

***

      Праздничный ужин был кошмаром.       Люцифер и Аластор были усажены за отдельный столик, украшенный черными и золотыми лентами — компромисс между эстетикой одного и китчевыми предпочтениями другого. Между ними стояла жареная индейка, которая выглядела подозрительно похожей на одного из мелких грешников из Кольца Чревоугодия. — Итак, — начал Люцифер, вертя в пальцах вилку, которая на глазах превращалась то в крошечный трезубец, то обратно. — Как низвергнутый архангел и самопровозглашенный Король Ада, я должен отметить, что принудительные свидания — это даже для моих владений новое слово в бессмысленной жестокости.       Аластор аккуратно разрезал кусок «индейки». — Я воспринимаю это как интересный социальный эксперимент, Ваше Величество. Наблюдение за деградацией праздничных ритуалов в замкнутой среде. И, конечно, уникальный шанс пообщаться с… первоисточником. — Первоисточником чего? Разочарования? — Люцифер отхлебнул вина. Оно было отвратительным. — Всего, — мягко ответил Аластор. Его голос стал тише, интимнее, что было в тысячу раз страшнее его обычной радиотрансляции. — Вы — начало. Альфа. А я, скромный грешник с радиоприемником, лишь один из многих... Омег. Забавно, не правда ли?       Люцифер отставил бокал. — Если ты думаешь, что я буду развлекать тебя байками про творение и падение за жареного грешника, ты сильно ошибаешься. — О, нет-нет. Я сам прекрасный рассказчик. Например, я могу рассказать, как в 1932 году свел вместе двух бизнес-партнеров, ненавидевших друг друга, на подобном празднике. Их парными игрушками были топорики. К утру от их совместного предприятия остались лишь… живописные обломки. — Аластор улыбнулся, и в его улыбке замелькали острые, хищные зубы. — Мораль: партнерство – опасная штука. — Ты угрожаешь мне, олененок? — Люцифер наклонился вперед, и его глаза на секунду вспыхнули настоящим адским пламенем, красным, как расплавленное железо. — Боже упаси! — Аластор приложил руку к груди в преувеличенном жесте, на лице же было подобное ухмылки, исдевательства. — Это просто история. Для атмосферы. Как и эта… музыка.       Из колонок действительно лилась жалкая пародия на джаз в исполнении какого-то грешника-трубача. Аластор поморщился, как от физической боли. — Простите, я не могу этого вынести.       Он щелкнул пальцами. И музыка сменилась. Плавной, томной, чувственной мелодией саксофона, плывущей из ниоткуда, будто из самого воздуха вокруг их столика. Это был чистый, безупречный джаз 20-х годов.       Люцифер, к своему удивлению, почувствовал, как ритм задевает какую-то струну в его древней, уставшей душе. Он ненавидел признавать это, но в музыке была магия. Темная, витиеватая, как кружево из тени, но магия. — Лучше? — спросил Аластор, и в его голосе впервые не было насмешки. Было просто удовлетворение мастера. — …Терпимо, — буркнул Люцифер. Он откинулся на спинку стула. — Так почему радио? Из всех форм вечной пытки ты выбрал эфирные волны.       Аластор задумался, мягко постукивая пальцами в такт музыке. — Контроль, Ваше Величество. Голос в каждом доме. В каждой голове. Мысль, которую ты не приглашал, но которая уже звучит в твоем сознании. Это власть куда более утонченная, чем, простите, грубые демонстрации силы. Это… внушение. И, — он сделал паузу, — я просто обожаю звук скрипа иглы по пластинке. Он напоминает мне кое-что. — Что? — Треск костра. Или хруст костей, — Аластор улыбнулся, и музыка на секунду сбилась на диссонанс.       Люцифер вдруг рассмеялся. На этот раз искренне, коротко и резко. — Черт возьми. Ты отвратителен. И в этом есть какой-то… стиль . — Я принимаю это как комплимент.

***

      Танцы были следующим испытанием. Чарли, сияя, объявила первый парный танец для «счастливых обладателей парных игрушек». Люцифер готов был провалиться сквозь пол.       Аластор подошел к нему, сделав театральный поклон. — Ваше Величество, могу я иметь эту честь? Не волнуйтесь, я веду безупречно. — Я предпочел бы танцевать с гидрой, у которой несварение, — прошипел Люцифер, но положил руку на протянутую ладонь Аластора. Рука была холодной, но хватка - твердой и уверенной.       Аластор действительно умел танцевать. Его движения были плавными, точными, почти невесомыми. Он вел Люцифера по залу с такой легкостью, что тому, несмотря на весь его гнев и сопротивление, приходилось подчиняться. Это бесило и… завораживало. — Вы не так часто оказываетесь в положении ведомого, не так ли? — тихо прошептал Аластор у самого его уха. Его дыхание пахло старыми книгами и кофе. — А ты не так часто оказываешься так близко к тому, кто может стереть тебя в порошок одним движением брови, — огрызнулся Люцифер, но не отодвинулся. — О, я постоянно рискую, сир. В этом радость существования. Без риска нет… остроты.       Они кружились под все ту же джазовую мелодию, которая теперь звучала только для них. Обитатели отеля смотрели на них, завороженные и испуганные. Это было странное, гипнотическое зрелище: король и его мятежный вассал, исполняющие идеальное, опасное танго на углях ненависти и любопытства. Кроме них были еще пары, такие как Хаск и Энджел, Ниффти и Бакстер, и много других. Но эта выделялась.       Люцифер поймал себя на том, что следит за выражением в глазах Аластора. За статикой, которая вдруг сменялась вспышками чего-то почти человеческого: азарта, интеллектуального голода, странной тоски. Он понял, что за десятилетия, проведенные в Аду, он не встречал никого, кто бы так интересовался им. Не его силой, не его титулом, а им самим - существом, стоящим за короной и пастельными костюмами. Это было одновременно лестно и пугающе.       Танец закончился. Аластор отпустил его руку с легким, почти незаметным давлением пальцев. — Благодарю вас, Ваше Величество. Это было… просветляюще.       Люцифер ничего не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как его мир, выстроенный из сарказма, одиночества и резиновых уточек, дал крошечную, но отчетливую трещину.

***

      Вечер тянулся как резина. Были глупые конкурсы (Аластор выиграл «Угадай мелодию ада», заставив плакать нескольких демонов ностальгией по их земным грехам). Было больше разговоров — колких, едких, но постепенно теряющих ядовитость и превращающихся в своеобразную интеллектуальную дуэль.       Они обнаружили неожиданные точки соприкосновения. Оба обожали театр, хоть и разный (Люцифер — пафосные мюзиклы, Аластор — мрачные трагедии). Оба презирали скуку и рутину. Оба понимали бремя вечности, хотя и несли его по-разному.       Поздно вечером они оказались на балконе, выходящем на вечно бурлящий Пентограм-Сити. Фейерверки, запускаемые грешниками, рвались в кроваво-багровом небе, освещая их лица нереальным светом. — Это все такая бутафория, — внезапно, без всякой связи с предыдущей темой, сказал Люцифер. Он смотрел не на фейерверки, а куда-то вдаль, в свою собственную бездну. — Веселье. Надежда. «Новый старт». Люди, а теперь и души, цепляются за это, как за спасательный круг. А круг-то дырявый. Аластор молчал, прислонившись к перилам. Его микрофон-трость тихо потрескивал. — Ты же знаешь, что я не создавал Ад из злого умысла, верно? — голос Люцифера стал тихим, без привычной театральности. — Это была… тюрьма. Для таких, как я. Просто со временем население увеличилось. А я стал смотрителем. Смотрителем самой ужасной тюрьмы во всех мирах. И знаешь самое смешное? Иногда я завидую тебе. Тебе, Херувимочке, всем. У вас есть грех. Была жизнь. Было падение. У меня же… — он махнул рукой. — Был только Отец и Его бесконечная, удушающая любовь. А потом - Его бесконечное, леденящее молчание.       Он сказал это. Выпустил наружу древнюю, гноящуюся рану, о которой не говорил никому - даже дочери. Почему ему? Почему сейчас? Может, из-за магии елки. Может, из-за джаза. А может, потому что Аластор был единственным существом в этом или любом другом мире, которое не ждало от него ни жалости, ни снисхождения, ни благоговения. Только… понимания того, что такое быть монстром по собственной воле.       Аластор долго смотрел на него. Его улыбка не исчезла, но смягчилась, стала задумчивой. — Вы говорите о бремени творения, — наконец произнес он. Его голос звучал без радиошумов, низко и ровно. — Я же знаю бремя выбора. Я выбрал эту силу. Я выбрал эту эстетику. Я выбрал одиночество, которое приходит с тем, чтобы быть… уникальным явлением. Не демоном, не человеком. Аластором. Иногда, — он сделал паузу, и в ней слышался далекий звук духового оркестра, — иногда я ловлю себя на мысли, что играю роль. Для аудитории, которой не существует. Или которая слишком проста, чтобы оценить все нюансы спектакля. Люцифер повернулся к нему. — А сейчас? Сейчас ты играешь?       Аластор встретил его взгляд. В его глазах что-то утихло, открывая глубину, темную и бездонную, как космос. — Не знаю, — честно признался он. — Это ново. Быть… на одной сцене. С кем-то, кто понимает значение декораций и силу правильно поданной реплики.       Они стояли так, близко, в тишине, нарушаемой только далекими взрывами и гулом грешного города. Магия елки, привязавшая их на этот вечер, тихо угасала, выполнив свое дело. Но на ее месте рождалось что-то другое. Не принуждение, а… притяжение. Опасное, невероятное, как вспышка сверхновой в аду. Внизу, в холле, Чарли начала обратный отсчет до «Нового Года». Толпа грешников орала: «Десять! Девять! Восемь!..» — Знаешь, что самое ироничное в этих ангелах? — тихо сказал Люцифер, не отрывая глаз от Аластора.        — Что? — Что у них нет души. Они просто фольга, бумага и краска. Пустая форма. И все же… они свели нас вместе. «…Три! Два! Один! С Новым годом!»       Громкие крики, хлопушки, музыка.       Аластор медленно, давая Люциферу время отступить, поднял руку и прикоснулся тыльной стороной пальцев к его щеке. Жест был почти невесомым, вопросительным. — Пустая форма иногда рождает самое настоящее содержание, Ваше Величество.       Люцифер не отпрянул. Он наклонился вперед, закрывая последнюю дистанцию между ними.       Их первый поцелуй не был ни нежным, ни страстным. Он был заявлением. Столкновением двух вселенных, двух эго, двух одиноких вечностей. В нем чувствовалась горечь старой боли, металлический привкус власти, сладковатый оттенок запретного плода и нотки джаза, витавшего в воздухе. Это был поцелуй, достойный финала самого эпичного, самого мрачного, самого абсурдного мюзикла о любви, который только можно было представить в самом сердце Ада.       Когда они наконец разъединились, вокруг них кружились блестки Люцифера, смешиваясь с зеленоватыми статическими разрядами Аластора. На их фоне кричаще-яркие фейерверки казались жалкой пародией.       Аластор все еще улыбался, но теперь его улыбка была другой. Без оскала. Без насмешки. Просто… улыбкой. — Что же, — прошептал он, и его голос снова зазвучал в эфире, но тихо, только для одного слушателя. — Кажется, парные игрушки предсказали больше, чем просто пару на празднике.       Люцифер хмыкнул, поправляя цилиндр, который съехал набок. — Полагаю, так. Но если ты думаешь, что теперь я буду танцевать с тобой под твой дрянной джаз каждый вечер, ты сильно ошибаешься. — О, я уверен, мы найдем другие… взаимоприемлемые занятия, — Аластор взял его руку, и на этот раз Люцифер не сопротивлялся. — Например, обсудим, как улучшить акустику в тронном зале. Или как правильно готовить душу высокомерного аристократа. — Только если без джазового сопровождения. — Без обещаний, мой дорогой Люцифер. Без обещаний.       И они спустились вниз, в шум и хаос нового года в отеле Хазбин, держась за руки. На вершине елки два черных фольгированных ангела, казалось, целовались, отражая в своих острых крыльях свет адского рассвета и начало чего-то нового, странного и безнадежно запутанного.       Как и все лучшие истории в Аду.