Мëртвые бабочки, живая любовь.

Уиллу всегда казалось, что он не заслуживает счастливого конца. Векна внушил ему, что он беспомощен, одинок не любим. Одноклассники твердили, что он фрик, безумец, что он лишний. Собственный отец не подарил ему и капли любви. А вокруг него бескрайний мир, в котором, на вид, маленькому мальчику было так легко потеряться. Но даже среди пустого, необъятного, холодного было что-то близкое, родное. Что-то, что даже в самые тяжёлые дни не давало ему утонуть в грязном море чужих насмешек и издевательств. Что-то, что кормило, будто с ложки, мëдом надежды. И этого меда было так много, было так сладко, что Уилл позволил себе на мгновение представить, что этой любовью он будет кормиться постоянно. Что в своём безумстве он найдет себе компанию. А потом его просто забыли. Сначала было не так явно, но вскоре стало слишком очевидно. Любовь дарили теперь только Оди. И злой двойник в его хрупком разуме смеялся над чужой слабостью, ненужностью. Даже собственное отражение в холодные вечера играло на зеркале бликами и на мгновение показывало ему его брата-близнеца, чьи острые зубы виднелись из под покусанных губ Уилла, корчились в непроизвольном оскале. Как-будто остатки Истязателя в его больном мозгу с каждым днем, проведённым вдали от него, могли все больше восстанавливать свой контроль. Они чертями плясали в тенях, внушали страх и ненависть к самому себе. Бочка с мëдом кончалась, в неё лился дëготь. И каждый раз, когда чужие цепкие пальцы переплетались с его пальцами в груди неприятно стреляла автоматная дробь. И ни одна пуля не пролетала мимо. Гусеницы бабочек гнили в животе, не прорастая. Лишь одной удавалось выживать — тëмному бражнику. Мрачному секрету Уильяма, что он прятал каждую ночь под подушкой. Его чувству, что каждый день пускало лозы роз по телу, но те никогда бы не зацвели. Только шипы врезались глубже в шею, душили, связывали руки, душу. Но даже так Байерс был готов мириться с ранами, лишь хотя-бы мельком видеть улыбку на его лице. Лишь бы ощущать редкие касания холодных перстней на собственных плечах. Лишь бы слушать его голос во время партий. И все это было хуже настоящего безумства. Все это было гораздо ближе, реальнее. Он был паранойей, символом, ангелом, чем-то искусственным, инородным. Но в то же время таким простым, домашним, живым. Он за соседней партой, протянешь руку — дотронешься. Но если позволишь себе это, то тотчас сгоришь дотла. Так близко, но так недоступно. От этого контраста по телу ходили странные вибры. Будто он что-то упускает. Будто вся жизнь целиком и полностью движется где-то за пределами Уилла. В ком-то другом. А он даже не может нормально её жить, потому что она в чужих руках. Весь он в чужих руках. И когда их разлучают, ему кажется, что в Хокинсе он оставил не только друзей, школу, прошлое, но и самого себя. До этого было не так уж и больно.Теперь же сердце воет трёхкратно. От каждого упоминания. От каждого письма с лаконичной подписью, отправленного не ему. От каждого звонка, когда из трубки его голос, а на проводе болтается Оди. И всякий раз по позвоночнику тянется сквозняк. Будто сквозь его грудь проделана дыра, что вечно гоняет противный ветер. Это глупо. Уилл презирает всю свою суть за этот выбор. Он ненавидит каждый день, проведённый с мыслью о нём. А такой день — каждый. Оттого быт его сводится к ежедневной ломке. Точно наркоман он ходит в бреду, пытается отвлечься на все подряд. Но выходит скверно. То, во время того как он делает домашнюю работу, на полях сердцем обведёт букву "М". То на кухне внезапно застанет себя готовящим его любимое блюдо. То начнет рисовать в скетчбуке, а через мгновение узнает чужие хитрые глаза, острый орлиный нос, чёрные волосы. Это очень глупо, это сродне трансу, но поделать уже нечего. Майк Уиллер. Вот, что сидит у него под мозговой корой. Его личная зависимость, вирус, боль. Вот бы в тот первый день их знакомства к этому препарату прилагалась инструкция. Ему бы не помешал способ применения, потому что за последние десять лет он уже несколько раз ловил передозировку. Когда Майк говорит: —Не моя вина, что тебе не нравятся девушки! Он произносит вслух проблему. Когда Майк говорит: —Мы друзья! Друзья! Он обозначает границу. Черту. Когда Майк говорит: —Я люблю тебя, Оди! Он выставляет условия. но... Когда Майк говорит.. —Тебе и не нужно было Он так красиво улыбается.. Когда Майк говорит... —Ты настоящий чародей! Он так крепко обнимает.. Когда Майк.. —Сойдем с ума вместе, верно? Уилл принимает это предложение без промедления. Но ничего из этого не возымеет свой смысл. Ни-че-го. Все останется как прежде, как надо, как правильно. Уилл в эту картину мира не вписывается. Лучше он так и будет в зановесочной части этой истории, за пределами зрительских глаз. Пусть его картины останутся красивым декором. Пусть его чувства так и будут просто "детской влюбленностью". Ведь так будет проще. Так будет нормально. Когда в голове стреляет шальная мысль, что Майк — его Тэмми Томпсон, он хочет засмеяться. Он сказал это вслух? Он правда сделал это? Обесценил все, что было дорого ему и его сердцу почти всю жизнь? Это правда то, чего он хотел? Все его обнимают, целуют, жалеют, показывают, что, не смотря на его ориентацию, они его любят. Но он все еще заплаканными глазами ищет лицо Майка. Понял ли он? Принял ли? Майк излучает неуверенность, смущенность. Его глаза говорят, что ему н е л о в к о. От этого больные мурашки идут по шее стаей. Энтузиазм затухает, и пока он плачет от "счастья", он может не скрывать своих настоящих слëз. Все кончено: с ним, с Майкой, с этой тупой любовью. На старой башне в изнанке ему холодно. Вода в бутылке плескается мелкими волнами, как и он сам на ветру. Он хочет закопаться рукой в свои волосы, потрепать себя по одежде, будто ища ключи, занять руки хоть чем-то. Ему п р о т и в н о тут находится. Сейчас Майк будет стоять и затирать про дружбу, про то как ему жаль и бла-бла-бла.... Кому это нужно? Уиллу? Уиллу точно не нужно. Ему не всралась дружба. Он хотел любви. Он жаждал этого каждый день на протяжении безумно огромного количества лет. Он мечтал о Майке. —Но я рад, что ты сейчас стоишь здесь и считаешь, что мы до сих пор команда. Он не говорит друзья. Если он скажет это слово, то его стошнит прямо вниз. —Команда? Нет уж, спасибо... На миг его сердце застывает. Ему это чудится? Мерещится? Кажется? Майк стоит и глупо улыбается, смотрит хитро, с каким-то намëком. У Байерса все слова разом пропадают, внутренности скручиваются в тугой узел ожидания. Одна гусеница бабочки в животе всë же толкается в бок, имитируя порхание. Разом встают и другие, выбираются из своих многолетних коконов. Целое полчище бабочек порхает в его желудке. Он готов впервые выпустить их наружу. По-человечески признаться. —Майк... —... Лучшие друзья, - он выдыхает это так гордо, что у Уилла слёзы льются мигом через глаза. Он прячет их за маской счастья. Улыбается. Кивает. Все делает на автомате, не задумываясь. Потому что этого ждёт от него Майк. Потому что так будет нормально. Стая бабочек продолжает порхать внутри, но теперь их крылья заостряются. Точно лезвия они разрезают его изнутри, пускают кровь. Он запивает её водой и морщится. Глупо. Всë так безумно глупо. Его мир повторно рушится, как в тот день, когда он своими руками сломал замок Байерсов. И снова из-за Майка. И после всего тот действительно думает, что может звать себя его лучшим другом? После всего, что он наговорил, сделал, предпринял, Уилл должен простить, забыть и отпустить? —Нет уж, спасибо,- выплëвывает он, не задумываясь. Весь настрой меняется. Он больше не может.. Не хочет быть сильным. Он не хочет терпеть и довольствоваться тем, что ему дают. Теперь он не какой-то загнанный в угол зомби-мальчик, он настоящий, мать его, чародей. Так какой смысл притворяться, что все нормально, если оно давно не так? —Что, прости? - Майк моргает, как тупая жаба, косится под дурачка. Какая-то злоба на весь этот мир охватывает его в миг. —Я сказал "Нет уж, спасибо". Мне не нужен такой лучший друг. Мне не нужен лучший друг, в которого я влюблен. Мне не нужен лучший друг, от которого я вынужден до конца прятать себя и свои чувства. Мне не нужен ты в качестве лучшего друга, - наконец он произносит это вслух. На последних словах пальцы тупо ударяют Уиллера в грудь. Уилл не кричит, но говорит четко, сухо, с ноткой усталости. Его многолетний душевный груз бухает вниз с этой башни. И Уилл впервые гордиться сам собой. Пусть Майк знает. Без таин, без намёков, без двойного дна. Пусть все будет сказано прямо, в лицо. Высечено на ебучем дереве в лесу, на котором Уилл давным-давно ножом вырезал "У+М". Затем он отстраняется назад и больше не смотрит в чужие глаза. Уиллер как-то ошеломлен. Он секунду смотрит на товарища, потом опускает взгляд на свои ноги. И задумывается. Лишь редкие раскаты грома наполняют тишину между ними. Уилл как-то напряжённо спокоен. Он сказал, что планировал. Сделал, что должен был. Теперь шаг за Майком. Но тот молчит. —Нас как-бы наверху ждут.., - подсказывает Уилл. —А? —Я говорю, что нам пора идти. Подумаешь об этом на досуге как-нибудь потом, - он отворачивается и бредëт к лестнице, не оглядываясь. —Уилл! - окликивают сзади. Он останавливается, поворачивает голову и встречает чужие заплаканные глаза. Такие же как у него самого. Россыпь веснушек на лице заливает румянец. И Уилл непроизвольно думает, что Майк пиздец красивый. —Так та картина была от тебя, да? По телу барабанная дрожь. Он любуется чужим профилем сквозь темноту, коротко кивает. —Да. От меня. Где-то останавливается время. Где-то происходит ещё миллион других вещей. Но Уиллу это неинтересно. Он всеми чувствами хватается за эту реальность. Майк за секунду сокращает расстояние, коротко целует, совсем по-детски. Оди как-то сплетничала с ним и смеялась, что Уиллер не умеет целоваться. Она была чертовски неправа. Сейчас этот поцелуй был самым лучшим в жизни Уилла. Мгновения хватает, чтобы вся ненависть и злость куда-то испарились, осталась лишь голая любовь, неприкрытая больше ничем: ни страхом, ни болью, ни фильтром "дружбы". Он почти сразу отстраняется и смотрит впритык. Его лицо смущенно, но излучает решительность и смелость. —Я тоже. Тоже влюблён.. , - на секунду он запинается. Смотрит наверх. —..И я бы хотел обсудить это с тобой, как и тысячу других вещей, но ты прав. Нас уже заждались.., - его голос напряженно дрожит. А Байерсу впервые так спокойно. Он без сомнений тянет его на себя ещё раз, чтобы просто чмокнуть в уголок губ, и с необъяснимой лёгкостью уйти снова к лестнице. На самом деле ему не нужен был этот сраный каминг-аут перед толпой. Ему нужен был Майк Уиллер. Тот самый странный задрот из его школы, что обожает ДнД и разные настолки, в чьем подвале Уилл провёл не одно лето и не один вечер. Тот самый Майк-лидер, что всегда идет вперёд и готов пожертвовать даже своей жизнью ради другого человека. Тот самый Майк, которого он так безумно любит и который также безумен в ответ. И, наверное, только сейчас Уилл может увидеть, что к этому моменту всё и шло. Всеми правдами и неправдами, обрывистыми путями, петлями недопониманий, страхов, неоднозначных взглядов и слов. Они каждый день, шаг за шагом, приближались друг к другу. И пусть меж ними все еще осталось что-то непонятное, что-то, о чем оба пока не сказали, основной путь был пройден.