Глава 3: кот выпущен из мешка
27 января 2026 г., 09:33
Это утро школьного мероприятия Мэри Маргарет, и Эмма ещё никогда не чувствовала себя настолько раздражённой.
Во-первых, этот отвратительный зелёный грузовик за последние несколько дней окончательно обосновался на соседней подъездной дорожке. Эмма отказывается слишком много думать о том, что бы это могло значить, но просто забыть об этом невозможно, когда существование Рыжей настолько ослепительно… зелёное.
Во-вторых, есть Дэвид, который, она готова поклясться, пытается её прикончить на этих чёртовых пробежках. То, что он особенно нервничает из-за мыслей о том, как наконец пригласить свою якобы единственную настоящую любовь на свидание, вовсе не означает, что он обязан заставлять Эмму вдвое увеличивать дистанцию.
Даже обещания божественных бейр-кло и модного кофе в конце каждой пробежки уже не спасают. Это просто бесчеловечно.
И лучше вообще не начинать про соседок. Их «не слишком мирная» встреча с монстр-траком обеспечила Эмме плотное внимание. Руби подстерегла её прямо у двери и тут же обвинила в ревности.
Что абсурдно, потому что Эмма даже не выносит Реджину, так с чего бы ей ревновать?
У её соседок, впрочем, другое мнение.
Однажды днём Белль печёт свежие печенья для ежегодной библиотечной распродажи и откровенно издевается над Эммой, пропитывая весь дом ароматом сливочного счастья, и при этом отказываясь дать ей хотя бы одно.
— Лгуньи печенье не получают, — пожимает плечами Белль, доставая из духовки очередной противень.
— Это точно, — подтверждает Руби с набитым ртом и шоколадом на губах. — Офигенные печеньки.
Ну и пожалуйста. Она взрослая женщина, ей не нужен никто, кто будет объяснять ей её собственные чувства. Она прекрасно умеет справляться со своими эмоциями и понимать их, спасибо большое. А её эмоции сейчас говорят ей следующее: во-первых, нет, она не влюбляется в свою стервозную соседку; во-вторых, люди действуют ей на последние нервы.
Она на последней капле терпения.
И теперь ей нужно идти нянчиться с детьми и ублажать родителей.
Может, её ещё и выгонят из волонтёров в школе, и тогда ей никогда больше не придётся этим заниматься.
Эмма поправляет бабочку.
— Ты выглядишь так, будто идёшь в ад.
— Руби! — одёргивает Белль, толкая брюнетку локтем. — Ты отлично выглядишь, Эмс.
Эмма стонет.
— Зачем я вообще на это подписалась?
— Ради детей, — говорит Белль.
— Ради милф, — поправляет Руби. — Найди себе ещё одну, чтобы залипнуть.
Эмма вздыхает. Челюсть напряжена и ноет от перенапряжения.
— Я не…
— О, смотри! Реджина с той рыжей! — Восклицает Руби.
Эмма резко поворачивает голову к окну. Там никого нет. Когда она оборачивается обратно, Руби качает головой, давясь смешками.
— Ох, Эмс. Ты такая…
Эмма захлопывает дверь, не дав ей договорить.
Как выясняется, Мэри Маргарет подготовила для волонтёров стол с закусками, включая печенье. Конечно, оно не идёт ни в какое сравнение с домашними печеньями Белль. Но это не мешает Эмме схватить горсть и запихнуть её в рот, словно одержимая.
Ей отказали в тягучем божественном печенье, так что она будет яростно жрать эти жалкие «печенья утешения», чёрт возьми. И где-то рядом она слышит:
— Ма-а-а-м, а мне тоже можно печенье?
Ноющий ребёнок смотрит на свою маму (которая, увы, вовсе не милфа) умоляющими щенячьими глазами. В них то же самое желание, что было у Эммы, когда она оказывалась в точно такой же ситуации.
Дразнить детей печеньем странным образом приносит ей удовольствие.
Её ставят у входа регистрировать участников, и всё это время она продолжает жевать печенье. Работа лёгкая: почти никакого общения, кроме вопросов об имени и проверки, что с детьми пришли родители или опекуны. Чего она не ожидала, так это количества записавшихся.
Соревнование по выступлениям в начале учебного года, из всех возможных вариантов, а список участников занимает больше страниц, чем она предполагала.
Наверное, это не должно её удивлять. Когда она была подростком, других детей вокруг неё запихивали во внеклассные занятия, и они жаловались на «испорченное лето» из-за стажировок, летней школы, лагерей и всего того, чему Эмма завидовала (потому что она, между прочим, прекрасно осознаёт, когда испытывает ревность, в отличие от того, что думают некоторые).
Зато она выросла нормально и без всего этого. Относительно.
— Вот твой бейдж и номер. Не забудь приколоть его, когда будешь выходить на сцену, хорошо, приятель? — Повторяет Эмма очередному участнику, протягивая булавку.
Родители улыбаются, а сам ребёнок прячется за их ногами и бормочет едва слышное «спасибо», прежде чем все трое уходят в комнату ожидания.
Бедный ребёнок. Он даже с ней поговорить не может, а его собираются вытолкнуть на сцену перед сотней людей? Чем он вообще заслужил такое наказание? Сломал соседский забор? Украл кредитку у учителя? Назвал маму Злой Королевой?
Может, ей стоит быть благодарной за то, что у неё никогда не было родителей, думает Эмма и запихивает в рот ещё одно посредственное печенье. Оно пресное и пустое по сравнению с творениями Белль, но врать ради печенья уже слишком низкая планка даже для неё.
Какими бы вкусными они не были.
С хлопьями морской соли сверху, чтобы усилить вкус.
С коричневым маслом для сочности.
Господи, это даже тревожно, насколько сильно ей их хочется, раз она уже галлюцинирует голос Реджины.
— …mijo, у тебя всё получится. Ты всю неделю к этому готовился.
Похоже, теперь она слышит ещё и Генри.
— А если я облажаюсь? А если все будут смеяться? А если меня начнут травить? Я не хочу, чтобы это снова случи… Эмма! А ты что здесь делаешь?
Значит, она не сошла с ума. Нет. Просто идиотка. Застывшая, как статуя, заикающаяся и пытающаяся понять, какого чёрта они здесь делают.
— Э-э… — красноречиво выдаёт Эмма. Вот она, карма. За то, что дразнила детей печеньем. — Я волонтёр. А вы что здесь делаете?
Реджина приподнимает бровь. Эмма ненавидит то, что находит это горячим.
— А это не очередь для регистрации участников?
Эмма сглатывает. Ладони уже покрыты тонким слоем пота.
Разговаривать с Реджиной слишком… раздражающие.
Да. Вот почему она потеет.
Она просто до безумия раздражена этой брюнеткой. И тем обтягивающим синим платьем с вырезом, который вообще-то стоило бы запретить на любом школьном мероприятии. Как вообще можно работать в таких условиях?!
Она поворачивается к Генри в поисках сладкого спасения.
— Значит, ты тоже участвуешь, малыш?
Он кивает, пока нервная улыбка трепещет на губах.
— Вы же только переехали сюда. Как ты вообще… — она осекается под взглядом Реджины.
Глупый вопрос. Это та самая женщина, что угрожала ей без всякой причины, так что неудивительно, что она использует любую возможность для своего ребёнка.
Эмма просматривает список.
— Генри Дениел Миллс, вот он, — подтверждает она, ставит галочку и возвращается в спасительное русло заученного инструктажа, избегая зрительного контакта с Реджиной.
Только когда они отходят, Эмма решается встретиться взглядом с её карими глазами, и замечает, как те скользят по её телу сверху вниз дважды.
Внезапно бабочка будто начинает душить. Рубашка и пиджак сжимают грудь. А чёрные джинсы сжимают всё сильнее.
— Рада видеть, что ты хотя бы раз оделась уместно, — бросает Реджина напоследок, покачивая бёдрами и уходя прочь.
А взгляд Эммы, однако, задерживается совсем не на «уместном», пока следующий родитель не прочищает горло.
Остаток смены тянется, как подсчёт песчинок. Она сидит на своём месте, ожидая опоздавших, которые, скорее всего, так и не появятся, пока участники один за другим выступают со сцены.
Из актового зала ведущий объявляет:
— Следующий Генри Миллс.
Час назад Эмма была уверена, что просто доработает смену и сразу же сбежит в свою уютную постель. Теперь же оказывается, что ей очень, очень не всё равно до начального образования, и она просто обязана поддержать юные умы. Она бросает свой пост и проскальзывает в зал как раз вовремя, чтобы увидеть, как её сосед выходит на сцену.
Только… мальчик на сцене совсем не похож на того Генри, которого она знает. Нет ни сообразительности, ни остроумия, ни неугомонной дерзости. Он стоит, застыв, глядя в море глаз, губы беззвучно дрожат и открываются. У Эммы сжимается сердце. Она знает, каково это, быть одной. А стоять перед морем осуждения ещё страшнее, когда рядом никого нет.
Она не единственная, кто переживает. Реджина сидит в дальнем углу. От её привычной утончённости не осталось и следа. Она кусает губу. Сжимает руки. Тянется взглядом к Генри, но она является всего лишь одной головой среди множества, а его глаза стеклянные, слишком пустые, чтобы сфокусироваться, слишком застывшие, чтобы заплакать, закричать или сбежать.
И тогда Эмма делает то, что умеет лучше всего.
Она смачивает ладони, прижимает их друг к другу, создаёт вакуум, и медленно выпускает зажатый воздух.
Ф-ф-ф-ф-ф-р-р-р-р-р-р-р-р-т-т-т-т-т-т-т.
Звук разносится по залу куда громче, чем она планировала, и все взгляды обращаются к ней. Эмма ухмыляется с притворным смущением, издаёт виноватый смешок.
— Извините, — бормочет она, вытирая пот с шеи, и подмигивает Генри.
Как и другие дети в зале, он хихикает. Делает глубокий вдох. Расслабляется.
Этого оказывается достаточно.
Он снова загорается уверенностью и начинает:
— Однажды в сказке…
И тут выясняется, что ребёнок на самом деле потрясающий. У Эммы буквально отвисает челюсть. Туда могла бы залететь муха и обустроить себе дом, но она бы и не заметила.
Она бы и не догадалась, что Генри сам написал эту историю, если бы не знала, что каждое выступление должно быть авторским. Она бы решила, что он пересказывает уже существующую сказку.
Он завораживает весь зал, озвучивая персонажей, оживляя диалоги. Он плетёт историю о королеве и её падении, о конюхах и старых королях, жестоких матерях и браках по расчёту.
В его возрасте Эмма сочиняла истории о злых приёмных родителях, какающих единорогах, счастливых вымышленных семьях и красивых девочках.
Грудь распирает от гордости, пока он не заканчивает с писклявым «спасибо», голос ломается над редкими аплодисментами и оглушительным Эмминым:
— ДА-А-А-А-А, ГЕНРИ!
Весь зал снова оборачивается к ней, а он сияет, показывает ей два больших пальца вверх.
Ей нет дела, что, вернувшись к своему посту, она обнаруживает там Дэвида, который явно взял всё на себя и смотрит прямо на неё. Не тогда, когда она успевает уловить… что-то в выражении лица Реджины, адресованное ей, пока она выскальзывает из зала.
— Туалет. Спасибо, что подменил, — говорит Эмма, не в силах скрыть растущую улыбку.
Он приподнимает бровь.
— Десятиминутный поход в туалет?
Она закатывает глаза и тычет пальцем в сторону Дэвида.
— Я, вообще-то, не расспрашиваю тебя о твоих испражнениях.
Дэвид фыркает.
— Мои не устраивают общественные беспорядки в актовых залах.
— Понятия не имею, о чём ты, — отмахивается она и прогоняет Дэвида обратно на его пост.
Оставшуюся часть смены Эмма буквально приклеивает себя к своему месту. Оказывается, все опоздуны решили заявиться именно в тот единственный промежуток времени, когда она отходила. Дэвид успел всех оформить до того, как какая-то чересчур рьяная мамаша не устроила истерику о том, что её ребёнку не дали достаточно времени на подготовку из-за некомпетентных волонтёров.
В итоге больше никто не появляется кроме людей, которые вылетают из актового зала и спрашивают, где тут туалет. Чёрт её знает. Она пожимает плечами и указывает на Дэвида.
«Как можно брать перерыв в туалет, не зная, где туалет?» — Пишет он ей.
Она фыркает, оставляет сообщение без ответа и возвращается к «Candy Crush», отсчитывая оставшееся количество выступлений.
— Печально известная Эмма Свон, — раздаётся голос.
Она промахивается свайпом на последнем ходе и теряет последнее сердце.
Чёртовый-
Этот густой британский акцент она узнает где угодно. Тот самый, что стал занозой в её заднице с того момента, как монстр-трак опозорил целостность их тихого уютного захолустья.
— Чего тебе надо? — Цедит Эмма сквозь хмурый взгляд.
— О, а ты бойкая.
Эмма дёргается, выходит из игры. С убийственным взглядом поднимает свои глаза и встречается с глазами злой ведьмы.
Это её первый по-настоящему близкий взгляд на Рыжую, и теперь она понимает, в чём её привлекательность: зелёные глаза, острый нос, чёткая линия челюсти, ухмылка — будто она влажная мечта каждой лесбиянки — уверенность, исходящая от каждого завитка её волос.
Эмма не может объяснить, почему у неё пустеет в животе. Она стискивает зубы, занимает руки бессмысленным постукиванием по телефону, лишь бы выглядеть занятой.
— Если ты ищешь Реджину…
— О, я здесь ради тебя, дорогуша, — мурлычет Рыжая шелковистым голосом и откидывает волосы. Её взгляд скользит по лицу и телу Эммы так, что ту передёргивает от отвращения. — Зелина Уэст.
Эта женщина… к ней подкатывает? Эмма сжимает челюсти так сильно, что виски начинают ныть. Она отказывается играть в эту игру с изменяющей, лживой, двуличной стервой.
— Я бы представилась, лишь бы ты убралась с глаз долой, но, как видно, ты и так знаешь, кто я.
Глаза Зелины расширяются, прежде чем она разражается хохотом.
— Теперь понятно, почему Джина не может перестать о тебе говорить. Ты чертовски раздражающая.
— Если ты здесь, чтобы меня оскорбить…
Зелина фыркает, и её слова сочатся сухостью.
— Напротив. Американцы. Не видят комплимент даже тогда, когда он прямо перед носом.
Эмма всё равно уверена, что где-то в этой фразе спрятано оскорбление.
— Э-э…
— Впрочем, забудь. Скажи-ка, моя малышка Джина пришлась тебе по вкусу? — Спрашивает Зелина с откровенным интересом в голосе.
Это какая-то ловушка, попытка заставить Эмму расслабиться и выдать себя, ухватившись за несуществующую соломинку, чёрт возьми.
— Послушай, леди, я не знаю, в чём твоя проблема, но тебе не о чем волноваться. Я совершенно не заинтересована в твоей «малышке Джине».
Это заставляет Зелину расхохотаться ещё громче.
— Зелёный обычно мой цвет, но на тебе он выглядит особенно забавно.
— Что?
— Ты меня слышала, Блонди, — невозмутимо говорит Зелина. Эта леди что, обдолбалась? Это какой-то код в её пафосном идиотском акценте? Потому что Эмма вообще не в зелёном. — Ты всегда такая туповатая?
Это Эмма понимает даже сквозь все эти высокомерные британские словечки.
— Эй! — Огрызается она, чувствуя, как река её терпения мелеет, а язвительный ответ, совершенно не подходящий для начальной школы, поднимается изнутри. Она не училась в колледже, получила GED годы спустя, но это не значит, что она тупая. — Знаешь что, ты, су…
— Тётя Зелена!
Какое счастье, что её прерывают. Родители и дети уже вытекают из актового зала, судя по количеству людей в фойе, уже давно, и ей совершенно не нужен ещё один повод доказать, почему ей нельзя находиться рядом с детьми.
Зелина сгребает Генри в объятия, и он, уткнувшись в неё, спрашивает:
— Тебе понравилась моя история, тётя Зелина?
Тётя?
Она наклоняется к его уху, но голос не понижает:
— На твоём фоне остальные дети просто лепечущие младенцы, зайчик.
— Зелина! — Это Реджина. В голосе должна бы быть угроза, но хрипловатый тембр не скрывает откровенной нежности. — Веди себя прилично.
Эмме вдруг становится неловко после собственного спектакля и перепалки с Зелиной.
— Это и есть прилично, — говорит Зелина, пока Эмма понемногу отступает от троицы. — Если, конечно, ты не хочешь, чтобы я сказала, что мой племянник всем им начистил головы.
— Племянник?!
Зелина смотрит на неё с понимающей ухмылкой. Генри кивает и сияюще смотрит на свою… свою…
Реджина прочищает горло.
— Полагаю, вы уже познакомились с моей сестрой, мисс Свон.
— Сестрой?!
Нет. Ни за что. Они совершенно не похожи. Ни внешне, ни поведением, ни голосом. Именно поэтому Эмма и решила, что между ними было… Она отталкивает эту мысль, как делала с того самого момента, когда появился монстр-трак. Но Реджина смотрит на неё с такой серьёзностью, а на Зелину с новой, явной раздражённостью, что странная стянутость в груди Эммы наконец ослабевает.
— Наполовину, если уж быть технически точной, — сообщает Зелина. — Но неважно. Мы с Блонди просто знакомились, малышка Джина, — добавляет она, подмигивая Эмме и пропуская пальцы сквозь густые рыжие локоны.
В глазах Реджины вспыхивает опасный огонёк. Воздух мгновенно напрягается, сгущается от сестринской враждебности, которую Эмма может лишь вообразить.
— Зелина… — одёргивает она снова, на этот раз куда жёстче. Если раньше это было лёгкое поддразнивание, то теперь звучит как нож у горла, готовый пустить кровь.
Зелина отвечает лишь небрежным пожатием плеч в своём фирменном стиле.
Сёстры уволакивают друг друга в сторону, продолжая перепалку шёпотом и злыми жестами.
— Они всегда такие, — невозмутимо говорит Генри и пожимает плечами. Теперь понятно, откуда у него эта не-Реджиновская манера поведения. При том, что он приподнимает осуждающую бровь в сторону мамы и тёти совершенно по-Реджиновски. — Тёте Зелине нравится бесить маму. Типа как тогда, когда мы с мамой пошли в ресторан, потому что тётя Зи сказала нам встретиться там. Мы ждали, но она так и не пришла. Какой-то странный старик очень долго разговаривал с мамой и пытался её обнять, и мама потом была ужасно злая. Она не любит, когда к ней прикасаются, — тараторит он.
Эмма не знает, что на это ответить, но долго думать ей не приходится. Генри продолжает:
— Тебе понравилась моя история? Все на меня смотрели, и я так нервничал, что боялся облажаться, а потом ты пукнула, и мне стало смешно, и уже не так страшно.
— Парень. Твоя история была офигенной.
Генри светлеет.
— Правда? Я хочу быть писателем, когда вырасту, так что мне нужно лучше рассказывать истории.
Эмма взъерошивает копну коричневых волос, падающих ему на лоб.
— Ты уже писатель! Серьёзно. Так что, ты выиграл?
— Выиграл?
— Это же конкурс, да?
Генри пожимает плечами.
— Они просто так его называют. Всем дают приз за участие. Никто не выигрывает и не проигрывает.
Эмма моргает и тихо, свободно выдыхает. С какого чёрта некоторые родители были готовы перевернуть её стол регистрации? Боже, она никогда не поймёт мир родителей.
— Ты для меня победитель, — говорит она вместо этого и протягивает руку для «дай пять». — В твоём возрасте я не могла написать даже абзац.
— Не поощряйте моего сына к асоциальному поведению, мисс Свон, — вмешивается Реджина, скрестив руки. Звучит почти ласково, даже благодарно, и Эмма не находит в себе сил злиться. — Ты готов, Генри?
— Ага! Эмма, ты с нами? — Он сияюще смотрит на неё, и она замечает ещё одну мягкую улыбку Реджины, когда та глубже погружается в десятилетние выходки. Буквально.
— Куда?
— Великолепная идея! Пошли, Блонди.
— Что?
— Мы опаздываем. Шевелись, — говорит Зелина и утаскивает Эмму наружу, а затем через три квартала к неизвестному пункту назначения, которым оказывается закусочная «Бабули».
Опаздываем, конечно. У Бабули не бывает брони.
И вот так сирота Эмма Свон оказывается в семейной закусочной с семьёй, которая ей не принадлежит.
***
Эмма принципиально держит рот набитым картошкой фри. Она и так чувствует себя лишней на семейном обеде, хоть Генри и Зелина настаивали на её присутствии, и она не хочет занимать ещё больше пространства. К счастью, Генри говорит за всех сразу. Она узнаёт, что Генри любит читать и писать, особенно нерассказанные истории. Продумывать забытые точки зрения или создавать бэкстори для второстепенных персонажей. Большую часть времени он посвящает рассказам о жизнях, которые придумал для других рыбок из «Русалочки». Эмма также узнаёт, что Зелина владеет «магазином игрушек» под названием «Fun and Wicked», когда та грубо намекает, как напряжённо выглядит Эмма и что у неё есть идеальная игрушка на примете. — Она великолепно золотая, — легко продаёт идею Зелина, будто это самый обычный разговор. — Отлично подходит для незаметных занятий в общественных местах. Тебе ведь нравится жёлтый цвет, да? Она указывает на волосы Эммы, а затем на её пах (как будто блонд не натуральный цвет Эммы), и Эмма съезжает глубже в сиденье, желая раствориться в небытии и никогда не возвращаться. По крайней мере, Реджина и Генри полностью погружены в собственный разговор. Нет и намёка на то, что они что-то услышали. До тех пор, пока Генри не задаёт вопрос: — Эмма, почему у тебя такое красное лицо? — который заставляет Зелину разразиться хохотом. Реджина устало вздыхает, и до Эммы доходит, что подобные мимоходные, совершенно не подходящие для семейной закусочной разговоры для Зелины абсолютная норма. По крайней мере, больше про игрушки рейтинга G или какого-либо ещё речи не идёт. Когда приносят счёт, Реджина выхватывает его из рук официантки с королевской грацией и яростью и одним движением проводит картой, прежде чем Эмма успевает моргнуть. — Сколько я должна? — Тут же спрашивает Эмма, пересчитывая купюры в кошельке. — Глупости, — отмахивается Реджина, к огромному неудовольствию Эммы. Она всегда сама о себе заботилась, и встроенное чувство независимости даёт о себе знать. Она уже прикидывает сумму в голове (признаться, математика — не её сильная сторона), перебирая наличку, и Реджина, будто чувствуя её напряжение, добавляет так, словно это очевиднейшая истина: — Генри хотел, чтобы ты была с нами. К тому же ты ешь как ребёнок. Тост с сыром из детского меню и картошка? Эмма пожимает плечами. — Я тренируюсь. Нужно как-то заправляться. И тут Зелина наклоняется, тянется через стол и проводит рукой по бицепсу Эммы. Эмма давится водой. — Ещё как. У тебя хорошие руки. Сильные. — Эмма дёргается инстинктивно, когда Зелина сжимает мышцу. — Упругие. — Зелина! Рыжая игнорирует сестру. — Реджине бы не помешал персональный тренер. Она сидит за столами целыми днями и всё такое. Это ведь твоя основная работа, если не ошибаюсь? Реджина фыркает, шлёпает Зелину по руке и освобождает Эмму из её хватки. — Мне не нужен персональный тренер. — Позволю себе не согласиться. Ты слишком зажата, дорогая сестричка. Говорят, физические нагрузки отлично снимают стресс, раз уж ты слишком ханжа, чтобы воспринимать мои другие предложения всерьёз. — Какие предложения? Я могу помочь? — Спрашивает Генри с той самой детской, абсолютно наивной любознательностью. — Мама очень нервничает с тех пор, как мы переехали. Я очень старался разложить все вещи и убрать свою комнату. Что ещё я могу сделать? — Видишь, Реджи? Даже твоё чадо заметило, — Зелина тянет Генри за щёку, и тот хихикает. Реджина закатывает глаза. — Почему ты всегда меня раздражаешь? — Потому что тебя так легко вывести из себя, — тянет Зелина. — А теперь пойдём, поппит. За мороженым. — И вот они уже уходят, держась за руки: Генри рядом, ключи звенят, пока они вдвоём вприпрыжку направляются к выходу. — Подумай об этом, — бросает Зелина Эмме и успевает дважды крепко хлопнуть её по плечу, прежде чем исчезнуть за дверью. — С каких это пор ты… Зелина! Если я увижу хоть царапину на своём «Мерседесе»… — фыркает Реджина, но её развеселившееся выражение лица полностью выдаёт тон. Ну конечно Реджина ездит на «Мерседесе». — Эм… твоя сестра… интересная. И британка. Реджина фыркает. — Какое наблюдение. Зи желает добра, но мы не всегда смотрим на вещи одинаково. — Те самые «другие предложения»? — Да. Ну. Среди прочих проблем, — лицо Реджины теплеет, она смущается, и у Эммы на мгновение замирает сердце. При воспоминании о собственном «общении» с Зелиной и её совершенно нежелательных предложениях насчёт публичных занятий. Совсем не потому, что Реджина с румянцем выглядит чертовски красиво. — Нам лучше идти, пока Зи не решила накормить Генри литром мороженого. Снова. — Тебя подвезти?***
Ни одна из них не говорит ни слова по дороге к машине Эммы. А это отстой, потому что Эмма отчаянно рассчитывала на любые отвлекающие факторы, лишь бы не думать о нежелательных мыслях и образах, навеянных одной сестрой, у которой напрочь отсутствует чувство границ. Например, о картинке с покрасневшей Реджиной, которая, похоже, навсегда выжжется в её памяти. Эта женщина её доконает. Особенно когда, с презрением в каждом слоге, спрашивает: — Это твоя машина? — Ага, — отвечает Эмма. Она похлопывает по капоту, стараясь не принимать тон Реджины на свой счёт, как и на счёт своей металлической девочки. — Мой верный жёлтый скакун. Реджина больше ничего не говорит, пока не садится на пассажирское сиденье, осматривая малышку Эммы с явным осуждением. — Это смертельная ловушка. — Эй! Будь повежливее с Клаудией. — Эмма нежно гладит руль, будто утешая ребёнка. — Клаудией? — Бормочет Реджина, и Эмма не удостаивает это ответом, тянется к радио… и тут же вспоминает, что так и не починила его после поломки месяц назад. Она рассеянно постукивает по рулю и сосредотачивается на дороге, прикусывая щёку изнутри, лишь бы чем-то занять себя, пока спустя пару минут Реджина не нарушает тишину тихим: — Спасибо. — Ты сейчас… — Эмма недоверчиво смотрит на неё. — Скажи это ещё раз? — Если она не ослышалась, это была благодарность от мисс Держись-Подальше-От-Моего-Сына. — Не наглей, — говорит Реджина и усмехается; этот хрипловатый, низкий звук уходит Эмме прямо в живот. — То, что ты сегодня сделала для Генри… Я бы не преувеличила, сказав, что ты его спасла. Это был первый раз, когда он читал одну из своих историй кому-то, кроме меня или Зи. Он всю неделю репетировал, и его бы просто раздавило, если бы сегодня он не выступил на все сто. Эмма пожимает плечами, переводит руку на рычаг передач и начинает ковырять облезающие кусочки искусственной кожи. — Ну да, я, вообще-то, профессионал по части публичных унижений. Реджина пристально смотрит на неё, словно пытаясь вытянуть из неё информацию одной лишь силой воли. Её взгляд колючий, а тишина неловко давит. — Что? У меня что-то на лице? — Ты загадка, мисс Свон, — вот и всё, что отвечает Реджина. Тон мягкий, почти ласковый. Такой же, каким она говорит с Генри, и у Эммы подпрыгивает сердце. Она едва не пропускает поворот. — Мне кажется, где-то тут был комплимент, — говорит Эмма, резко выворачивая руль. Реджина фыркает. — Возможно, ты это поймёшь, если сначала не убьёшь нас в этой ужасной жёлтой машине. — Может, я и так уже знаю, — отвечает Эмма с уверенностью, которой на самом деле не чувствует. — Я ведь начинаю тебе нравиться, да? Реджина кладёт ладонь поверх её руки. У Эммы перехватывает дыхание, кровь стучит в ушах. — Возможно, — мурлычет Реджина, а затем прочищает горло. — Спасибо за то, что подвезла. Ты… не хочешь присоединиться к нам на десерт? — Я… — Эмма колеблется. Мозг твердит, что она и так засиделась, что Реджина зовёт её из вежливости, и что ей не стоит рисковать тем хрупким перемирием, которого она достигла. Что, если подумать, безумно. Учитывая, как она чувствовала себя всего лишь этим утром. — Я не могу, — наконец говорит она и почти уверена, что видит разочарование на лице Реджины, прежде чем оно скрывается. — Может, в другой раз? — В другой раз, значит, — повторяет Реджина с мягкой улыбкой и выходит из машины, оставляя ошарашенную, бормочущую блондинку одну. Эмма смотрит, как платье обнимает её бёдра, как ткань колышется при каждом шаге, и наконец признаёт: возможно, только возможно, все остальные были правы с самого начала. У неё небольшой краш.***
Что может быть хуже, чем влюбиться в кого-то, кто совершенно не в твоей лиге? Влюбиться по-лесбийски в кого-то, кто совершенно не в твоей лиге. По крайней мере, Белль наконец даёт Эмме печенье.
