уходящая в ночь

Два года. Двадцать четыре месяца. Двадцать четыре полных месяца прошло с того, как Джейн Эл Хоппер перестала существовать, исчезнув в коллапсирующей пустоте. Двадцать четыре месяца (и один день, когда четыре нуля загораются на электронном циферблате под его пристальным взглядом) прошло с того, как часть его отмерла. Он знал, что она должна была жить. Она хотела жить. Он хотел, чтобы она жила, и он хотел жить вместе с ней.       Не вышло. Выгорели и исчезли прахом надежды на водопады и солнечные закаты. На горы, снег и тепло. На покой. Покой, который они все заслужили. Покой, который она заслужила. Счастливый конец кампании, начертанный спешно в эпилоге, после всех пройденных не раз испытаний, окончательно стирая опасную грань жизни и смерти. Был ли вообще возможен счастливый конец? Он не знал. Не смел. Но надеялся. На водопады и солнечные закаты. На горы, снег и тепло. На счастье.       Поплатился. Поплатилась и она, ни за что. За мир, который о ней и не вспомнит. Который её не знает, но знал как результат правительственного эксперимента, как жертву, как русскую шпионку, как странную девушку с побритой головой и в больничной сорочке, заправленной в джинсы, как образ асоциального, потерянного где-то в глубинках штата Индиана ребёнка, как образ запятнанной кровью детской невинности, пахнущей этилом и лекарствами, как глоток свежего воздуха, как спасение. Но не как человека.       Это несправедливо. Червоточина в груди раззевается ещё больше, когда он приходит к монументу, поставленному перед библиотекой. Холодный шерховатый гранит, хранящий больше, чем можно увидеть.       Это несправедливо.       Это несправедливо. Майк не замечает, как внутренний голос сливается с его собственным в подвывающем шёпоте. Как рот наполняет серый, горький привкус, от корня языка до кончика. Как воздух задерживается в лёгких. Как он закашливается.       Отвратительно. От паршивых ощущений его отвлекают две вещи: писательство и сон. Только так он спасается, дышит и подпитывает оставшуюся где-то внутри надежду. Надежда ему как кислород — нужна до тошноты. Ему надо было надеяться. Без надежды он умрёт. И надежда никогда не ощущалась напрасной; не так, как его жизнь.       Даже если надежда, в каком-то смысле, высасывала остатки здравомыслия.

—

      Он засыпал, когда появилась она. Он её не видел, но сразу почувствовал — и почувствовал её присутствие, что уже отличалось от ставших обыденностью видений, где она была просто бесплодным порождением памяти. Он лежал, закрыв глаза и слыша её голос. Чувствуя мягкие прикосновения знакомых рук. Голос её дрожал, и дрожит до сих пор в мыслях почти всегда. В тот момент он не мог думать, неизвестно, от слёз, скапливающихся в комок у него в груди, или от того, что у него будто лёгкие раскрылись, и он наконец вдохнул, ощутил течение крови в себе, судорогу пальцев, мурашки от рвущей пространство статики, и всё от одной мысли, заевшей на онемевшем языке. Жива. Она жива. Эл жива. Жива.       Он не знает, как смог подорваться, раскрыть глаза и поймать её руки, обнять её, не разреветься, но дать слезам потечь. И его слёзы не вызвали в нём того же, что при ощущении её слёз на своей коже, потому что ему сразу захотелось удариться в баюканья, погладить её дрожащей рукой по волосам, как она обычно делает, — он чувствует пальцы в своей шевелюре — и шептать, что всё, всё хорошо, всё в порядке, ты же здесь, ты же не уйдёшь, правда? и негодование от всей ситуации, от того, что это произошло вот так, от того, что ей опять пришлось делать выбор между смертью и существованием, от того, что никто не поинтересовался, что он бы выбрал, мешается с невероятным облегчением, – и он понимает, что всё-таки начал рыдать. У них обоих голоса грозятся разорваться, но она шепчет, что жива, и он должен жить, пожалуйста, пожалуйста, и он только частично осознаёт, о чём она — о мыслях об овраге или о передозе — но он готов, на самом деле готов продолжать жить, если она будет в порядке, если она будет здесь. Он наконец-то может рассмотреть её, невзирая на слёзы в глазах: мягкие отросшие волосы, выбивающиеся из хвоста, поношенная, удобная одежда, легкая бронза кожи, впитавшаяся в неё ещё с лета восемьдесят пятого; тёплые руки; тёплая кожа; горящие уши, мокрые красные глаза и щёки, которые она не спешила вытирать, занятая тем, что гладила кожу его скул большими пальцами. Он готов был поклясться, что она была прекрасна. Постепенно дыхание выровнялось, всхлипы перестали быть беспорядочными, и они просто остались клубком из двух людей, наедине в полной, абсолютной пустоте. Он не перебивал её, пока шёпот шкрябал по хрустальной тишине. Она призналась, что тайком смотрела за ними. Призналась, что не могла связаться раньше, потому что, несмотря на устарелость замысла правительственного эксперимента о слежке за советским правительством, армия не сбавляла оборотов поисков, тщетно выискивая её следы. Он не мог винить её в чрезмерной осторожности — и не собирался. Она упомянула о дороге в Исландию, к водопадам, как они и хотели, и Майк берёт это на карандаш. Постепенно их клубок из конечностей стал лежанием в обнимку, если не друг на друге; наперебой шедший шёпот начал сливаться в один сбивчатый, но продолжительный мягкий шум. Мирная атмосфера вкрадчиво убаюкивала его бесконечно ноющее, воспалённое сознание. Мелькнула шальная мысль, что это всё, она сама и его непродолжительное спокойствие могли оказаться сном — или сонным параличом, когда его конечности начали ощущаться эфемерными, тяжёлыми, и он смирился с мыслью, что не мог пошевелиться, — но пусть даже если это и был сонный паралич, это было лучше, чем очередной вечер в сужающейся петле мыслей, один из которых он определённо не выдержал бы и сбросился с обрыва. Прямо как почти десять лет назад. Шум воды остался где-то на затворках его сознания, навсегда осевши фоном в ушах. Мысли растопились и утекли патокой, когда он закрыл глаза, вдыхая полной грудью, чувствуя её сонный пульс кончиками пальцев. Последним маяком, мелькнувшим в голове, стала мысль о том, что теперь он мог хоть частично поверить Хопперу. Ублюдок, знал-таки, что всё не так по-идиотски просто.       Глухая тьма сменяет прозрачную.

—

      Под утро нет прикосновений. В воздухе нет статики. Настольная лампа не мигает — даже из приличия, чтобы показать реальность. Он чувствует, как лёгкие, глаза и нос наполняются водой. Мысли в беспорядке, он их не успевает переварить, хотя самую болезненную — сон? — он просто игнорирует. Что-то ухает в нём ещё ниже, чем до этого, пробуждая желание свернуться в клубок и завыть. Он зажмуривает глаза и закрывает уши руками, прячась от всего белого света.